Прошу, не беги от меня

То, что Джин невероятно талантлив в музыке, было вполне ожидаемо, и нисколько не удивительно было слышать восхищённые вздохи с зала, приглушённые громкими аплодисментами, но то, что парень ещё и так профессионально владеет игрой на пианино, завораживало. Его длинные пальцы на клавишах сравнимы с пушистыми хлопьями, плавающими на поверхности водной глади. Так легко и непринуждённо, словно несколько минут назад он вовсе не трясся из-за первого в новом учебном заведении выхода на сцену. Удивился даже Чимин, который думал, что многое знал о жизни кузена, но на деле же Джин оказался тайником со скрытыми талантами, что не перестают поражать. Спустившись в зал, парень тихонько присаживается на занятое Тэхёном место, который, повернувшись к нему, обнимает его, говоря о том, что выступление превзошло все их ожидания. Они в восторге, Джин того и хотел. Зал вновь погружается в темноту, приглашая на сцену новых участников. Ребята всё так же кидают восхищённые взгляды на старшего, всё ещё не отойдя от увиденного и услышанного. Они безмерно гордятся им. Выступления остальных учащихся тоже довольно неплохи. Очень много талантливых людей сегодня в этом зале. Группы танцоров умело выполняют различные тяжёлые связки, но получается всё так плавно, будто это самые простые в мире вещи. Такое мастерство не каждому под силу. Это своего рода магия. Определённо она. Не зря говорят, что танец — язык тела. Оно и правда. Музыка, вот он язык. Удивительный, неповторимый. Вечер близится к концу, и остаётся буквально несколько выступлений. Тело так разморило от двухчасового времяпровождения в удобном кресле. Чонгук слегка потягивается, озираясь по сторонам. Его глаза бегают по сидениям, тёмным человеческим силуэтам, ослепляемым яркими вспышками прожекторов. И кто просил его самого портить себе же настроение? Сидел бы прямо, да проблем не знал. Но глаза уже в другом месте, не на сцене, а в глубине зала, встречаются с лицами, о которых не хотелось бы даже вспоминать, не то что видеть. От этих самых лиц веет таким мрачным холодом, что парня прошибает током от осознания. Холодно не в зале, холодно внутри, отчего сидя здесь, в этом кресле, хочется провалиться, чтобы не видеть и больше не оборачиваться. Парень усаживается прямо, устремляя взгляд в спинку сидения напротив. От темноты и ярких прожекторов слегка рябит в глазах, но внутри селится чувство похуже ряби. На сцену смотреть уже как-то не хочется. Честно говоря, хочется побыстрее уйти, чтобы не видеть и не быть видимым. Руки нервно сжимают мягкие подлокотники, пальцами царапая обивку кресла. Явно выраженная нервозность никак не остаётся без внимания старших, особенно русоволосого Кима, который сидит по левую сторону от брюнета. — Чонгук-а, — шепчет старший тому на ухо, чуть наклонившись, — всё нормально? Чонгук не отвечает. В горле ком. Он смотрит на старшего в ответ с таким серьёзным лицом, что вообще никак не вписывается в эту громкую торжественную атмосферу, а потом еле заметно отрицательно машет головой, глазами указывая назад, мол посмотри. Тэхён, обернувшись, сначала ничего особенного и не замечает, но стоит глазам привыкнуть к морю красок, бегающих туда-сюда по помещению, и приглядеться, понимает, кто и что послужило чонгуковым переживаниям. На него в ответ глядят несколько пар глаз, и ядовитые улыбки на расползающихся губах не скрываются даже под темнотой актового зала. Яркие блики только делают их кровожаднее. Вот-вот накинутся, подожди. Не самые приятные люди, чего на них смотреть? Русоволосый протягивает руку, обхватывая ею ладонь Чона, и снова наклоняется. — Не обращай внимания, мы все вместе, — еле слышно шепчет парень. Чонгук кивает в ответ. Правда, о чём переживать, они ведь сейчас все здесь, все рядом. Он старается выкинуть паршивые мысли из головы. О плохом думать не стоит, он знает, поэтому снова переключается на сцену, разглядывая декорации и последние выступления учащихся. А вот и конец. Окончание ознаменовывают громкие аплодисменты и финальная речь ведущих, вручающих грамоты за участие в концерте, за таланты. Туда же прямо сейчас поднимается и Джин. Он широко улыбается, с благодарностью принимая вознаграждение и кланяясь в девяносто градусов залу. Волнение было напрасным, парень, ты справился. Спустившись вниз, он снова садится к ребятам, с любопытством тянущим руки к его грамоте. После завершения мероприятия здесь всё ещё многолюдно. Никто не расходится, шумно делясь эмоциями под спокойную мелодию, льющуюся по помещению. А с появлением света, от которого за несколько часов ужасно отвыкли глаза, народ начинает постепенно расходиться. Вечер, наконец, подошёл к своему заключению.

***

Выйдя на свежий воздух, ребята удивляются тому, как быстро потемнело. Пришли, было ещё светло, а выходят — тут уже тьма кромешная, фонарями разбавляемая. Песня Джина была на высоте, чего тут скрывать. Прямо сейчас у всех миллион вопросов. Как он мог не проронить ни слова о таких талантах? Особенно его игра на пианино. Ах, музыка — его стихия. Не отметить такое выступление просто нельзя, потому сегодняшним вечером они держат путь во всеми любимое место, к Хайву, который уже осведомлён о скором прибытии. Все уставшие и голодные, но эмоциями переполнены так, что через край. Джин на все усмешки младших машет рукой, мол да нет, я был совершенно спокоен, это вы тряслись за меня. «Ещё бы. И это у нас глаза бегали по всему залу в поисках каких-то агентов из муз. индустрии», — хотели бы сказать они. Кстати говоря об этих самых агентах. Никого они так и не встретили. Не то что не встретили, даже и не увидели. Джин так злился на самого себя, что испугался такой ерунды. Какая ему разница на эти все смотры и прослушивания? Это всё слишком высоко и железно. Музыка она для души, как нечто сокровенное. Парень не раз думал об этой индустрии, каково оно, вот там находиться. Но итог его рассуждений всегда один: он потеряется там, в этой суматохе. Волшебство, приносившее душевное равновесие и счастье, растворится, потеряет свою первозданную ценность. Музыка для него подобна страсти. Страсти пламенной, неугасающей. А там сплошная волокита, которая, он уверен, эту страсть погубит. Как горящий огонь, который растворяется от, к примеру, дуновения ветра или потухшая свечка, которая совсем недавно ещё грела, освещала пустую комнату. Страшно, потому что отныне темно, холодно, потому что тепла больше нет. Что же будет с человеком, если этот огонь внутри него угаснет? Он замёрзнет, потеряет шансы на выживание, потеряет свет, благодаря которому мог идти. Джин так не хочет. Добираются они достаточно быстро. Тут уж с какой стороны рассмотреть причину. То ли оттого, что кафе поблизости, то ли оттого, что замёрзшие и голодные, как сказал Чонгук, «динозавры». Есть действительно очень хочется, урчащий живот тому прямое подтверждение. А перед глазами такой стол, прям загляденье. Хайву постарался, всё для любимых детей. Добрый старик, ничего не скажешь. Посетителей нет, кафе на оставшийся вечер в их распоряжении. Это и здорово. Помыв руки, за любимым столом оказывается тесно, все заняли места. Тэхён с нетерпением достаёт телефон, открывая видеозаписи с выступления Джина, и отдаёт его Хайву. — Аджощи, вы должны это увидеть, — с сияющими глазами кивает на телефон Ким. Он точно знает, старик будет в восторге. Ребята раскладывают блюда по тарелкам, обсуждая сегодняшний концерт, пока Хайву с гордостью улыбается, щурится, разглядывая Сокджина в экране тэхёнового смартфона. Всё замечательно, но еда сейчас превыше всех выступлений. Чонгук хватает запечённое крылышко с противня, с наслаждением смакуя хрустящую корочку. Какой же он голодный. — Дети, вы такие талантливые, — говорит, как отец, что гордится своими сыновьями. — Вы заслуживаете намного больше, чем думаете. — Если вы о курочке, то я полностью согласен, — совершенно серьёзно отвечает Чонгук. У старших это не может не вызвать смех, потому что голодный Гук и правда напоминает полжизни голодающего динозавра. Его как будто неделю не кормили, а не полдня. Набитые щёки всем своим видом говорят, что «мне сейчас важно только это». Вряд ли бывает по-другому, когда хочется есть. Все мы это знаем. Поделившись всевозможными новостями с Хайву, парни приступают к еде. Конечно, это не относится к уже смакующему куриные крылышки Чонгуку. Тэхён помогает Джину разложить по тарелкам салаты. Стол сегодня пришлось поставить большой из-за немалого количества блюд. Еда — парни готовы поспорить — лучше, чем в любом городском ресторане. И это вовсе не потому, что они, вообще-то, и не ходят по таким заведениям, предпочитая роскошному залу уютный столик любимого кафе или домашний диван перед телевизором, и не потому, что блюда здесь чуть ли не на приём президента годятся, а потому, что Хайву готовит это с душой, как собственным детям. Он так дорожит ими, хотя казалось бы, если Тэхёна с Чимином он знает уже достаточно, то Джин с Чонгуком в этом кругу совсем ещё новички. Но суть не в этом. Старик к ним сердцем проникся. А сердце даже больше души. Оно живее. Ещё он отличный повар. Ребята знают это, как никто другой. Да и ни один посетитель, будь то захаживающий после пар загруженный студент или местный бизнесмен после очередного делового собрания, ни коим образом не упрекнёт даже здешний заваренный кофе. А кофе здесь лучший. Тэхён лично это проверил и мнение своё ещё не опровергнул. Он-то у нас истинный ценитель горячих напитков. — Джин-и, а ты давно выступаешь? — обращается старик к парню. — Со старшей школы, — улыбается тот. — На сцене так уверенно выглядишь, артист настоящий. — А Тэхён знал, что ему понравится. Глупо было бы думать по-другому. Джин на сцене, как птица в небе. Вот только знал бы аджощи, какой пташкой в клетке парень казался буквально за несколько минут до выхода на сцену. — Я очень нервничал, когда узнал, что в университет приехали смотрители из агенства, — смеётся Джин. — Впервые такое. — Да, Вы его просто не видели, — подхватывает Чонгук. — Он трясся, как листок на ветру. — И всё равно сделал это, — восхищённо добавляет Тэхён. — Чего ты разнервничался кстати тогда? — Чимин вспоминает выражение лица брата, округляя глаза, мол как так-то, Ким Сокджин? — Что, они тебя съесть пришли? — Я... — задумывается парень. — Не знаю? Это просто было так неожиданно. — Ты не боишься неожиданностей, я же тебя знаю, — отрицает Чимин, махая палочками из стороны в сторону. Уж он-то знает. — Чего ты там знаешь, мелочь пузатая? — Эй, Ваше величество, слишком высоко голова застряла. У меня, между прочим, нет пуза. — О как обиженно. А нечего налетать, брат называется. — Кто тебя учил так со старшими разговаривать? Бери пример с Гука, он меня всегда хёном зовёт. Братские разборки — то, чего в этой компании не хватало больше всего. Семья есть семья, ничего не скажешь. Правда перерастает всё это не в ссору, а в смех, причём не выдерживает первым, как ни странно, Чимин. — Кстати о младших. У нас ребёнок засыпает уже. Куда глядите, молодёжь? — кивает на Чонгука Хайву. Тот и правда свитером своим зевки прикрывает. Утомился за день? Так ещё вроде не поздно. — Набил желудок, и разморило, Чонгук-а? — вопрошает Джин. — Вы может пойдёте уже? — обращается он к Тэхёну. — Да не, я ещё в норме, — отнекивается брюнет. — Собирайтесь давайте потихоньку, мы аджосси прибрать тут поможем, — указывает на стол Джин. — Через несколько минут пойдём, — кивает младшему Тэхён. — Раньше сегодня ляжешь, весь день все на ногах. — Так ты тоже. Чего ты мне это говоришь? — Ну давайте ещё разберёмся, кто во сколько спать ляжет, — устало вздыхает Джин, отодвигая тарелку. Он смотрит на стол и подмечает, что с этим однозначно надо помочь. Всё-таки аккуратно есть мы не умеем, да, дорогие? — Гук-а, оставь ты всё это в покое, мы сами уберём, — останавливает схватившего тарелку брюнета Чимин. — Тэ, забирай его. — Пойдём, — усмехается Тэхён, ладонью трепля Чонгука по взъерошенным волосам. Они вообще бывают приглаженными? Он ни разу не видел. Тэхён ловит себя на мысли, что Чонгуку оно вообще-то и не нужно. Ему к лицу этот ребяческий кавардак на голове. — Ты опять телефон свой оставил! — кричит Джин брюнету, уже стоящему у двери. — Да случайно я, — оправдывается парень. — Ненужная вещь этот телефон, да, Чонгук-а? — подшучивает Тэхён. — Аджощи, — обращается он к старику, — очень вкусно было, спасибо за ужин. — Ну что ты как в первый раз, Тэхён-а? — улыбается Хайву. — Большое спасибо, ваша еда не сравнится даже с едой Джин-хёна, — кланяется Чонгук. О как. Услыхал, Ким Сокджин? Твои кулинарные способности только что раскритиковали. А что, думал, совершенен во всём? Как бы не так. Это, конечно, шутка, и Джин на неё только улыбается, почесав брюнета по макушке. К волосам Чонгука у всех присутствующих какая-то невообразимая мания, потому что ну который это уже раз за день-то? Не за день даже, а за всё время, начиная с самого знакомства. Сейчас уже не скажешь, что встретился он с ребятами относительно недавно. Кажется, будто щеголяют вместе точно полжизни. Хайву улыбается, глядя вслед переступившим уличный порог парням. Совсем неважно, что в самом разгаре их первая холодная осень. Он уверен, таких они встретят ещё очень много.

***

Надоевшие тучи заволокли небосвод, что очень заметно даже в темноте, освещаемой лишь уличными фонарями, без которых в некоторых местах легче лёгкого расшибить себе лоб. Луны не видно. Она прячется в густой тяжёлой толще, не являя миру и кусочка света. Небо без своей вечной спутницы одиноко. Однако улицы никаким одиночеством и не пахнут. Невзирая на время, детское для большого города, аллеи полны шума и гама. Чонгук переступает через высокий бордюр, мельком глянув на Тэхёна. Тот с наслаждением шумно вдыхает морозный воздух. Зима наступает. После проливных дождей хочется не тепла, хочется снега. Чтобы руки мёрзли до онемения, а дома, в горячей ванной, отогревались. Зима сама знает, когда придёт её время. Она вот-вот заколдует яркий Сеул, утихомирит его, укрыв белоснежным покрывалом. Ребята идут по привычному скверу, ведущему почти к самому дому. Надо же, на улице всё ещё гуляют дети со своими родителями, хотя кровати уже давно ждут их, с раскрытым одеялом приглашая провожать день. Город большой, а люди в нём такие разные. Что поделать, у всех свои взгляды на жизнь. Чонгуку кажется это слишком безответственным. Сам он ногами уже еле перебирает. Как взрослые люди позволяют своему чаду прыгать по улице почти в девять вечера? Дети резвые, у них энергии хоть отнимай, а вот брюнет думает, что так бы сейчас не поносился. Глаза слипаются, а перед ними продуктовый магазин, в который, вообще-то, им сегодня надо было зайти. К сожалению, завтрашним утром парни остаются без хлеба. На самом деле, после сытного ужина Хайву кажется, что наелся на несколько лет вперёд, а то и больше, но мы-то с вами все знаем, как устроен человеческий организм. Ну или не все, но точно имеем представление о том, что уже завтра утром Чон проснётся голодным. Он останавливается, наклоняясь к ботинкам, когда замечает, что шнурок на одном из них развязался. Толкни его кто-нибудь, он упадёт и больше не встанет. Как пьяница после хорошей выпивки, только это Чонгук после тяжёлого дня и вкусного ужина. Тэхён, заметив торможение, тоже останавливается возле парня, суя руки в карманы пальто. Холодно, чёрт возьми. Нет, стоп. Что там говорилось про руки? Когда проклятый шнурок не завязывается уже с минуту, а пальцы немеют, никакой зимы не хочется. Чонгук холод не любит. Ему и так всегда холодно, дайте погреться чуток. Тэхён, педантично осматривая красные пальцы парня, на корточках борющегося с обувью, делает себе пометку что, придя домой, надо найти перчатки. Мерзляк. Разобравшись с ботинком, Чонгук выравнивается, махнув Киму, что могут идти. — Руки в карманы засунь, — командует старший, следя за тем, как брюнет, сжимая пальцы в кулак, пихает их в тёплые карманы куртки. А указывать ты научился, Ким Тэхён, командир ещё тот. Тэхён к Чонгуку привык, привязался в какой-то степени и понял уже давно, что с ним иногда стоит покомандовать. Чон всегда будет стоять за дорогих его сердцу людей, никогда не оставит, но сам себя он порой вытащить из пучины не может, просто оставляет на растерзание, на погибель. Будто так оно и должно быть. Но это не так и так не будет. Даже свои руки нужно спасать от кусачего холода, а не выставлять наружу. Парень как-то плюёт на это, не воспринимая всерьёз, будь то покрасневшие пальцы или проблемы посерьёзнее. Много пройти им не удаётся, потому что буквально перед самым углом продуктового Чонгук снова замирает на месте, только уже не из-за развязавшегося шнурка или ещё чего-нибудь, что могло бы их остановить сию секунду. Тэхён не успевает сообразить, когда младший дёргает его за рукав пальто, почти таща обратно, за дом. — Ты чего? — недоумевает он. — Пошли другим путём, — максимально серьёзно заявляет Чонгук, хмурясь, и Тэхён прослеживает напряжённую складку меж его бровей. — Почему? — Я не хочу идти туда. — Объясни мне почему. — Там мой отец. — Что? Где ты его увидел? — спохватывается русоволосый, выглядывая из-за угла. Чонгук снова цепляет его за руку, сильнее оттягивая назад. В глазах у него беспокойство. — Тэхён, пожалуйста, — уже просит тот, — давай обойдём. — Чего нам шарахаться его постоянно? — заглядывает он в понурое лицо напротив. — Я не о себе сейчас думаю, хён. Он там не один, — сиплым, но твёрдым голосом сообщает брюнет. — Давай просто уйдём. — Тэхён перехватывает его ладонь, сжимая в своей. Он находит это успокаивающим. — Ты не хочешь поговорить со мной? — Я расскажу тебе всё дома, — обещает Чонгук, — только пойдём. — Хорошо, ладно, мы уходим, — соглашается Тэхён, разворачиваясь. Не самое приятное завершение дня. Ещё полчаса назад всё было куда лучше. Тэхёну не нравится всё это. Все эти люди, мешающие Чонгуку спокойно вдохнуть полной грудью. Чего им надо от него сейчас, когда он уже даже оставил свой названный дом? Никому же не мешает жить, так за какой надобностью продолжают мешать ему? Это немыслимо. Отец, каким бы мерзавцем ты ни был, это ведь твой родной сын. Тэхён никогда не забудет, какими глазами он смотрел на парня. На своего ребёнка. Он даже себе представить не может, за что и как тот сумел насолить ему. Либо Чонгук полный неудачник, либо люди в этом зачерствелом веке медленно сходят с ума. Тэхён всё же склоняется к последнему. Свернув на аллее и пройдя ещё пару домов, они оказываются у своего подъезда. Чонгук облегчённо выдыхает, зайдя в дом, но радости, как таковой, не испытывает. Вместо этого садится на кровать, скрестив ноги, и старший, подойдя к нему, присаживается рядом. Тэхён не хочет давить на брюнета, ещё давно для себя решив, что всему своё время. Сейчас Чонгук, опустив голову, собирается с мыслями, а старший терпеливо ждёт, не нарушая напряжённую тишину. — Помнишь лидера из той компании, с которой у меня, — начинает брюнет, — проблемы? — Инхо, да, — соглашается Тэхён. — Он сын моей мачехи, — вот это заявление, — той тётки, которая была с отцом в нашу встречу. У Тэхёна если не волосы встали дыбом, то мозги сейчас точно перевернулись. Всё настолько связано? Он и мысли о таком совпадении не допускал. — Всё было нормально сначала. Не сказать, что идеально, но сойдёт. Отец даже не пил. А потом в один день стал водить её домой. Прямо перед мамой. — Ком в горле. Говорить о таком более, чем отвратительно. — Мама терпела, потому что верила, что всё наладится. Она говорила мне, что всё, — он глухо сглатывает, — в порядке. Тэхён не хочет это слышать. — Я знал, что это не так. Это было очевидно. Она просто хотела, чтобы я не переживал, но мне в семнадцать сказку уже не расскажешь, — Чонгук прикрывает глаза, взъерошивая тёмные волосы. Тэхён без слов тянется к ним рукой, массируя голову. Он выучил его, как пленительное печальное стихотворение, не до конца понимая смысл, но чувствуя сердцем. — Будучи уже один, — с каким трудом ему даётся это паршивое слово, — мы в очередной раз поругались. Это часто происходило, я терпеть не могу эту... — не знает, как назвать. — Я тогда ушёл из дома. В холодный ливень. Промок, как дворняга, — мрачно усмехается он. — На взводе я зацепил прохожего, не глядя под ноги. Не видел, что прохожий этот с немалой компанией, и не знал, что дружелюбно они настроены не были. Я злой тогда был жутко. Только после узнал, с кем встретился. После того вечера. — Что было вечером? — спрашивает Тэхён, нервозно кусая пухлые губы. — Как ты думаешь? — нехотя отвечает брюнет. — Их было много, почти как сейчас, а я один. Не помню, сколько провалялся пластом на мокром асфальте, только то, что по лицу бил дождь, — он вновь прикрывает глаза. — Я его возненавидел. Несправедливо. Всё это донельзя несправедливо. Из всех семи миллиардов на планете Чонгук не тот, кто должен был переживать это всё. Тэхён считал, что у него жизнь не заладилась, но теперь понимает, что думал совсем не в том направлении. Никто не выбирает, в какой семье родиться и с какими людьми столкнуться на своём пути. Разве это есть хорошо? «Твои семнадцать были наполнены горечью, тоской и разочарованием. Мне жаль, что меня не было рядом. Мне жаль, что я не знал тебя». Отныне они через всё пройдут вместе.

***

Сидеть на последней паре, да ещё и по твоему самому нелюбимому предмету — гиблое дело. Стилистику Тэхён никогда не жаловал. Не находил в ней что-то интересное, напротив, слишком нудное, скучное. Чимин целиком и полностью его поддерживает. Зевает, даже не прикрывается. Да зачем, верно? Как хочу, так и выгляжу. Смотрите на меня любимого. Всё правильно. Но Тэхёну, в отличие от Пака, отсиживаться на стуле, как статуя, уже невмоготу. Сидеть на заднице ровно битый час, высчитывая минуты и понимая, что до конца ещё добрая половина времени, — худшее, что может быть. Особенно, когда знаешь, что Чонгуку последнюю пару отменили. Очень ему повезло. Сейчас отдыхает, как написал Киму, в мастерской. Любой бы нормальный человек, конечно, пошёл бы домой, плюхнулся в кровать, и не трогайте его до следующего утра. Но для Чонгука живопись и есть своеобразный отдых. Тэхёну это очень знакомо. Любимое дело всегда расслабляет, успокаивает мысли, принося радость, в отличие от учёбы и работы, высасывающей всю энергию. Русоволосый сейчас бы тоже схватился за свой фотоаппарат. Ну или улёгся бы на диван, тот мягонький, в чонгуковой мастерской. Одно из двух. Они с ним условились вместе теперь домой ходить, всё равно ведь квартиру одну делят. Так гораздо проще. Джин тоже подначил, мол и безопаснее это, тем более сейчас, когда темнеть стало раньше. Очень посодействовало и то, что расписания у Чонгука и у Тэхёна, схожи, по крайней мере по количеству предметов точно. Это большой плюс. А ещё то, что Чонгуку дозволено в любое время дня (было бы неудивительно, если бы и ночи) появляться в мастерской. Там его находить куда легче и быстрее, чем с помощью телефона, которым младший и не пользуется нормально. Как в пещере родился, ей богу. Даже с долгожданным концом последнего занятия, когда Тэхён, выйдя из аудитории, пытается дозвониться до парня, чтобы узнать, чего ему взять попить, разговаривать ему приходится с автоответчиком. Значит, возьмём, что сами считаем нужным. В университете, к сожалению, не найдёшь хорошего кофе или чая, но на первом этаже, почти возле входа, есть несколько автоматов, таких, знаете, в которые монетку кинешь, и вот тебе напиток недорогой и, в принципе, вкусный, в пластиковом стаканчике. За всё время учёбы Тэхён перепробовал тут почти всё, но латте по-прежнему занимает главное место среди кофейного счастья, хотя и не сравнится с тем, что делает добрый старик в их кафе, ну или тот, над которым русоволосый дома сам чудачит. В чём легко угадать Чонгука, так это в выборе напитка. Почему? Да потому что с Тэхёном они в этом две схожие капли: у обоих на сладкое глаза горят. Да и на всё, наверное, что в мире существует. Кроме попкорна. Тут уж странно получилось. Чонгук карамельный терпеть не может. Необычный парень, да, куда денешь. Тэхён давит угловатую усмешку, вспомнив, как Чимин жаловался, когда они к нему на ночь фильмов притащили два пакета сырного попкорна, а его, сладкого, с гулькин нос. — Нормально это вообще? — возмущался он тогда. — Хорошо устроились. — Уж прости, Пак Чимин, здесь ты в пролёте. Два против одного, как говорится, ничего не поделаешь. Ткнув на ореховый латте, Тэхён, облокотившись о стену, прикрывает рукой зевок. Вспомнишь тебя, друг любезный. Он достаёт телефон из кармана светлых брюк, снова нажимая на один въевшийся контакт. Приём, абонент нуждается в вас прямо сейчас. Какого чёрта, Чон Чонгук? Как его к телефону приучить? Хоть бы иногда трубку брал. Привыкать к чему-то очень сложно, Тэхёну не раз приходилось сталкиваться с этим. Внедрение чего-то нового в уже созданные жизненные устои всегда даются с трудом, будь то смена вещей или приучение себя к тому, чего раньше никогда не делал. Так и с Чонгуком. Телефоном он никогда особо и не пользовался, потому что просто напросто не было в этом необходимости. У него не было друзей, с которыми он бы встречался ранним утром, невыспавшийся и опаздывающий на учёбу; семьи, которая будет трезвонить, дабы узнать, когда он будет дома. Дома-то у него элементарно и не было. Место, куда хотелось бы приходить, где хотелось бы спать и проводить холодные дни. Надо же. Как много всего того, чего никогда «не». Такая незначительная вещица, как мобильник, в одночасье ставшая нужной, отзывается непривычным неудобством в руках. Но так и должно быть? Тэхён, вообще-то, умеет делать несколько вещей сразу, ведь он-то у нас парень на всё горазд, но открывать дверь, запертую, такое чувство, что на три замка, с двумя горячими стаканами и сумкой, так и норовящей слететь с плеча, ему ещё не приходилось. — Чон Чонгук! — Приходится использовать в качестве звонка в "квартиру" собственную ногу и орать, как потерпевший. Собственно, потерпевший он и есть. — Клянусь, если этот кофе сейчас... — Не сейчас. Вот он и тот самый вечно недоступный абонент, улыбается во все тридцать два, завидев бурчащего Кима. — Я тебя съем. — А это уже угроза. — Правда? Прямо сейчас? — ах, как улыбаешься, паршивец. — Ну подожди, я не закончил ещё. — Забирая стаканы с тэхёновых обожжённых пальцев, он пропускает того вперёд, и следом за ним проходит к небольшой деревянной тумбе рядом с диваном, который русоволосый последние несколько часов мечтал оккупировать, и ставит стакан. Свой же, не отпуская, притягивает к себе, садясь на кожаный диван, чуть сползая вниз, и быстро отпивает, готовясь блаженно прикрыть глаза по привычке. Но Чонгук, кто ты такой, если не сербанёшь кипятка, наплевав на не менее горячий стакан в своих же руках? Ничему жизнь не учит. — И ещё говоришь, а чего ребёнок. Ты вообще знаешь, что перед тем, как кофе пить, его остудить хоть немного надо? Стаканчик, вроде, не из холодильника достал, ты не чувствуешь? — Пить хотелось, — оправдывается Чонгук, морща лицо. Тэхён в это время сбрасывает с плеча тяжёлую сумку, наконец расслабленно усаживаясь на гладкий диван, небрежно сбрасывает чёрные лоферы и с ногами залезает подальше, к спинке. — Тебе в них не холодно? — кивает брюнет на обувь. И правда. Октябрь доигрывает свою последнюю песню, разве холод не щекочет босые ноги? — Я не такой мерзляк, как ты, — Тэхён насмешливо тянет уголки губ в расплывчатой улыбке и тянется к тумбе за своим стаканом. Как ни крути, а осень правда холодна. Только Тэхён её не боится, он ею восхищается. — Что ты рисуешь? — любопытствует парень, указывая на мольберт. — Ты потом увидишь. — Потом? — Тэхён в недоумении хлопает глазами. — А сейчас что, нельзя? — Нет, — ехидно улыбается Чон. Тэхён же, покачав головой и вспомнив, что спорить в этой ситуации равно самая бесполезная вещь в мире, ибо это, одним словом, Чонгук, и тут всё ясно без разговоров, дует на ароматный латте, демонстративно громко, глядя на брюнета и показывая, что мол учись, дурёха. Чонгук не скрывает смешка, смотря на сердитые опущенные брови дурашливого старшего. Ему ещё многому предстоит научиться, он знает. Но ему теперь есть с кого взять пример и добрать то, что в своё время недодали. Он хватает свой стакан, не менее показательно дуя на уже не такой горячий напиток. Белые клубки пара быстро рассеиваются и моментально появляются снова, а Чонгук продолжает гонять их туда-сюда. Всё это очень забавляет. Ровно до тех пор, пока Тэхён пренебрежительно не кривит лицо, разочарованно мыча, как, честное слово, самая настоящая деревенская корова, что смешит ещё сильнее. — Я не добавил сахар, — жалуется он, раздосадованно глядя на стакан с предательски невкусным любимым кофе. Катастрофа вселенского масштаба. Мы-то на сладкое, как пчёлы на мёд. — Серьёзно? А мне положил, — искренне удивляется не перестающий давить улыбку Гук. — Ты меня сейчас дразнишь, — констатирует Ким, с прищуром смотря на младшего. — Нисколько. — Разумеется, честно. — Чуть-чуть. — Ну почти. — Ащ... — вздыхает Тэхён, опираясь о спинку дивана и всё так же держа стакан перед собой, — этот день хочет убить меня. — И этот недо-латте сегодня главный заговорщик. — Изначально убить хотел меня ты, — припоминает Чонгук. — Я хотел тебя съесть, — поправляет того Ким. — Давай мне. — Зачем мучиться? Чонгук выхватывает стакан из тэхёновых рук, впихивая в чужую ладонь свой, уже, кстати, достаточно остывший. — Да ладно, Чонгук-а, — приподнимается русоволосый, пытаясь вернуть своё заслуженное и на вкус невероятно гадкое, — он правда невкусный. — Так вот пей вкусный, — указывает головой. — Этот сладкий. — Ты же пить хотел. — Я и пью. — Брось, — усмехается старший. — А, у меня шоколадка есть, — вспоминает он, моментально хватаясь за свою сумку, и достаёт оттуда большую плитку молочного шоколада. С орехами. — На, так вкуснее. — У нас сегодня ореховая роща? — Она самая. Да, кофе без сахара, ещё и с университетского автомата, и правда на вкус неприятен. Ну не так, чтобы уплеваться. С шоколадом очень даже ничего, горькости почти не ощущается. Чонгук бросает сладкий ломтик в рот и поднимается с нагретого местечка — мольберт всё ещё ждёт своего художника. Взяв в руки кисть, брюнет осматривает уже проделанную работу, а затем щурится за неё, на Тэхёна, и чуть поворачивает станок, дабы скрыть от любопытных глазёнок. Русоволосый возмущённо цокает, косясь в его сторону, а потом, допив некогда чужой кофе, тоже встаёт, обратив своё внимание на картины, висящие на стенах. Он поочерёдно рассматривает каждую, бегая глазами от одной к другой. Это же сколько надо терпения, времени, сил и ещё много всего другого, чтобы создавать такое. Тэхён и не знал, что в его учебном заведении есть люди с такими руками. Искусство — это наверняка очень сложно. Он не понимает насколько, потому что никогда этим не занимался. Но тут хватит лишь взглянуть, чтобы понять, сколько стараний и усилий было во всё это вложено, и Чонгук подтверждает это своим сосредоточенным взглядом. Он почти не моргает, рукой аккуратно вырисовывая что-то на холсте. — Это трудно, Чонгук-а? — трогая руками шершавую поверхность, на которой синяя морская гладь съедает алое солнце, с интересом спрашивает Тэхён. Чонгукова кисть на мгновение замирает, и он устремляет взгляд на парня, после чего вновь переключается на своё, нарисованное, задумавшись. Сложно ли это? — Я не знаю, — отвечает брюнет. — Когда я делаю это, мне не кажется это сложным. Мои руки будто... двигаются сами? Я просто вкладываю в это то, что хочу вложить. — Что ты вкладываешь в это? — интересуется Тэхён, продолжая глазеть на закатом окрашенное море. Наверное, глупо прозвучало. В искусстве всегда присутствует в первую очередь талант и одухотворённость, даже скажем так. Чонгук безусловно всем этим наделён. Но хватит ли этого для создания шедевров? Суховато. В этом наверняка должно присутствовать что-то ещё, что-то более ценное и возвышенное, как в портрете чонгуковой мамы. А вот и разгадка. Кажется, истина была на поверхности. — Свою любовь, — немного погодя, отвечает Чонгук и продолжает начатое, вновь касаясь холста кистью. Ответ был так прост. В основе занятия любимым делом всегда лежит нечто большее, чем талант. Одна и главная составляющая, затмевающая все другие. Она гораздо выше весёлого времяпровождения. Тэхён, задержав ладонь на картине, замолкает, обдумывая сказанное, и разворачивается, глядя на младшего. Не может не согласиться. В его творчестве отражается любовь, зажигающая угольные глаза. Русоволосый был прав, когда говорил, что у Чонгука сокровище — его улыбка, но сейчас он видит его иначе. Парень свои чувства хранит в каждой своей частичке, искренне улыбаясь не только губами. Он радость свою обнажает, сам того не замечая. А Тэхён замечает в нём намного больше, чем сам он способен. Картины в мастерской — загляденье. Таланта у сотворивших их людей не занимай. Но сейчас куда живописнее выглядит насупленный художник, временами поднимающий уголки губ в довольной улыбке, что-то поправляя и локтем задевая нос, чешущийся так не вовремя. Чонгук максимально серьёзно относится к своему делу, сосредоточенно и, очевидно, самокритично осматривая почти завершённое произведение. Тэхён, без лишнего шума, достаёт из сумки камеру, пользуясь полной сконцентрированностью младшего, аккуратно наводя её на брюнета. Он бесспорно должен быть на фотоплёнке, и пусть это уже не первый раз. Конечно же, не последний. Чонгук красивый. Тэхён никогда это не оспорит. И сейчас даже хорошо, что он не видит, потому что ловить парня вот так, в моменты, когда никакой съёмки он не ожидает, даёт миллион возможностей. Как минимум — любоваться, как максимум — изучать. С Чонгуком делать это очень сложно, но Тэхён ловит себя на мысли, что у него это, как ни у кого другого, получается. — Ты можешь посмотреть, — слышится от него. О боги, свершилось. Русоволосый, оставляя камеру на диване, быстрым шагом достигает мольберта, становясь рядом с Чонгуком. Немыслимо. — Это мои руки, — утверждение, на которое брюнет, как-то неуверенно пожимает плечами, соглашаясь. — Да? — Да. — Почему? Парень молчит, тяжеловато вздыхая. «Почему?» — крутится на губах. — Они всегда греют мои, холодные. Смешно? Ни капли. Легко, как прежде не бывало. И нелепо. Они оба такие нелепые и до жути смущённые. Тэхён расплывается в улыбке, не найдя ничего лучше, как руки эти, вечно холодные, снова теплом окутать, в своих крепко сжимая. Он будет делать это вечность, и ещё столько же после неё. Потому что зима должна быть снаружи — студёная и чарующая. Внутри цветёт весна. И это так чертовски правильно.