Прошу, не беги от меня

Снег в этом году накрыл город без предупреждений, в противовес прогнозам укутав белым полотном за добрую половину месяца до официального первого зимнего дня, что сеульских жителей в восторг не бросило. Погода совсем сбилась с установленных рамок, никакого удивления это уже не вызывает. Малые дети радуются, выставляя голые ладошки и с озорством и восхищением ловя пушистые снежинки, к сожалению, моментально исчезающие на горячих пальцах. Чонгук, кажется, единственный, кому зима по духу не пришлась. Холод никак не для него, ему надоело прятать замёрзшие кулаки в карманах нового пуховика, первая зарплата на который была с удовольствием потрачена. С удовольствием Тэхёна, если быть точнее, ведь это он был главным настоятелем покупки нужной вещицы. Чонгуку эта идея откровенно не понравилась, потому что старое вроде есть, новое не нужно, а деньги надо сохранить, вместе с Тэхёном заплатить за квартиру. Кто бы его спрашивал. Тэхён, покачав головой на всю эту тираду, которую в двух словах обозначим, как «надо экономить», почти за шкирку потянул того в торговый центр, махнув рукой на все сопротивления. Как бы Тэхён не привык к Чонгуку за время сожительства и почти постоянного совместного времяпровождения, а выбивать из того относительно наплевательское отношение к самому себе ещё не научился. Да взять эту же куртку. Впереди долгие морозные месяцы, а погода ни к какому солнцу с оттепелью не располагает. Конечно, ему нужен был этот пуховик. Тэхён только пощупал его старый и диву дался, как он в нём раньше щеголял. Это же надо, вычудить такое — «мне не нужно». Парень облегчённо выдыхает в такие моменты, пропуская мысль, что теперь за всем этим есть кому последить. И слава богу. А что касается Чонгука, так с его стороны всё гораздо виднее. Он с Тэхёном — как камень, обросший мхом — всегда и везде, кроме, разве что, университетских кабинетов. Обретя столько всего и сразу, он точно понял одно — всё это благодаря Киму, а не его собственным усилиям. Не будь парня сейчас с ним, где бы он был? Объезжал бы город с эмблемой доставщика на грудном кармане потертой куртки? А что говорить о друзьях. Были бы у него сейчас заботливые хёны? Он знает, что нет, потому что через себя переступить очень сложно, он бы с этим не справился. Тэхён идёт с ним вровень, ступая всё дальше и дальше, открывает новые видения, те, что раньше для незримого были густой непрекращающейся пустотой. Чонгук ему искренне благодарен и по итогу своих умозаключений всегда приходит к выводу, что думать прежде всего должен вовсе не о себе, а о человеке, который столько обыденных вещей сделал значимыми. И именно это с каких-то пор стало давать толчок к тому, чтобы чего-то хотеть, к чему-то стремиться, что-то давать и чем-то жертвовать. Тэхёну хочется помогать, даже если не в знак безмерной благодарности (что не менее важно), а с человеческой добротой, которую парень Чону отдаёт безвозмездно. Чонгук начал понимать, что Тэхёна хочется радовать, а не заставлять переживать. Это намного выше собственных желаний и интересов. За прошедшие недели не произошло ничего криминального. Довольно странно, но жилось действительно очень спокойно. В плане, Чонгука не трогала доставучая шайка во главе такого известного Инхо, а отца на горизонте, стало быть, и не видно. Брюнет старается не думать об известной поговорке про затишье перед бурей. Он наконец вздохнул полной грудью такой свежий, не пропахший тяжестью серых дней и людской оголённой злобой воздух, что теперь кажется, потеряй глоток и задохнёшься. К хорошему привыкаешь быстро, и это с одной стороны — летящий камнем груз, с другой — очень страшно. Упасть Чонгуку теперь не дадут, и это то, что успокаивает тревожную душу. Гораздо сильнее пугает мимолётная мысль о том, что разбить могут не его, и от этого хочется кричать. Но выпустить задушенный крик он себе не позволяет. Теперь он должен быть сильнее. Белая тропа под ногами чернеет, когда людские подошвы неоднократно топчутся по ней, дорожной грязью портя первозданный вид. Тэхён проезжается ботинком по уже не искристому снегу и с плеча кидает весёлый взгляд на отличного от ярой жизнерадостности Чонгука. Его лицо не хмурое, а, несмотря на утро нового дня, усталое и безэмоциональное, невыспавшееся. Русоволосый усмехается, толкая того в бок, но не совсем ожидает, что тот шелохнётся, как тростинка на ветру, и почти слетит с бордюра, по которому, невзирая на состояние, продолжает ковылять, шатаясь из стороны в сторону. Чонгук — это один сплошной оксюморон, сопоставимое с несопоставимым. — А я говорил тебе вчера бросить все эти методички и лечь спать пораньше, чтобы не ходить разжёванной соплёй сегодняшним утром, — строго напоминает Тэхён, придерживая брюнета за локоть. — Ты когда меня слушать начнёшь? — Я слушаю, хён, — возражает Чон, — но английский правда очень сложный, — уныло произносит, восстанавливая былое равновесие с помощью чужой руки. — Не правда, не сложный он, — отрицает Тэхён. — Ты слишком заморачиваешься на этот счёт. У тебя за месяц уже такие успехи, куда ты летишь? Даже если провалишься разок, ничего сверхъестественного не случится. Сверхъестественного не случится, Чонгук это знает, но перед Тэхёном будет определённо ужасно стыдно, если первую в своей жизни зимнюю аттестацию он вот так безобразно завалит. Слишком самокритичен, но что поделать. Русоволосый уже сотню раз пытался впихнуть ему в голову, что чувак, ты начал учёбу буквально с пару месяцев тому назад, а в школьное время язык изучал по собственным ресурсам, ты уже так хорош, всё сразу в охапку собрать просто не получится, но особых результатов в виде согласия вместо «Нет, Тэхён, я должен стараться больше» не получил. Никому и ничему ты не обязан, дурачина. И стараешься ты и так в разы больше любого другого человека, которого русоволосый когда-либо встречал. Выжимать из себя всё по максимуму нельзя, ни к чему хорошему, кроме усталости и головных болей, не пойми от недосыпа или от нескончаемого потока дурных мыслей, это не приведёт. Чонгук всё никак не поймёт этого. — Я подтяну тебя до аттестации. Ещё много времени, не беги вперёд поезда, — снова толкает в бок, но уже рассчитывая силу. — И Чонгук-а? — Что? — спрашивает так вымученно, глазами лениво поглядывая на старшего, и, кажется, на секунду лишнюю засмотрится, упадёт уже точно, на асфальте грязном распластавшись, потому что Тэхён красивый такой, когда улыбается, что взгляда отвести сложно, а сейчас именно так и происходит. Обветренные губы, разъехавшиеся в разные стороны, внимание к себе приковывают, и это, наверное, даже пользу приносит, потому что улыбаться в ответ хочется и вялости в заспанных глазищах становится на грамм меньше. — Good morning, — ещё шире улыбается, обнажая ровный ряд здоровых зубов, и, протянув ладонь, волосы чужие взлохмачивает, оставляя на голове катастрофу, как после прошедшего внезапно торнадо, что уже вошло в любимую привычку. Хватается за меховой капюшон, быстро натягивая на покрасневшие уши. Чонгук знает, что Тэхён не любит, когда тот без шапки ходит. Этим утром она, к превеликому сожалению обоих, в частности мерзляки, что вида никак не подаёт, осталась спокойно лежать на верхней полке большого деревянного шкафа. А затем, щёлкнув по такому же красному ледяному носу, срывается и бегом мчится вперёд, оставляя брюнета в своей собственной прострации, имя которой ни то «спать», ни то «Тэхён». Второе почему-то кажется куда более резонным, потому что Чонгук сам, хлопнув в недоумении глазами, бежит за ним, отмечая, что быстро и далеко убежать тот не старается — до университетских ворот — и останавливается, запыхавшись, выдыхает горячий воздух, паром растворяющийся в зимнем, морозном, и произносит такое детское, ободряющее: — Я первый, — и заставляющее подорваться, как ужаленный, обгоняя и достигая студенческих дверей, в мгновение ока вызывая возмущение на чужом лице. — Ещё с минуту назад дохляком полз, еле ногами перебирая, — щурится Тэхён, уже не веря в уставшие опущенные веки, что видел вот только что. — А сейчас вовсю прыть свою включил. Ты реальный вообще? «А ты?» — так и желает соскочить с языка, но останавливается, прикусывая. — С тобой и нереальное реально, — толкая тяжёлую выкрашенную дверь, говорит совершенно честно. Тэхён буквально неживое в живое превращает такими простыми вещами, которые ни один другой человек не преподнесёт столь необычно. Чонгук всё ещё не перестаёт удивляться. Этим утром, как и в любое другое, когда кровать в прямом смысле завлекает, мучая сознание между «надо доспать» и «надо встать», решение-таки свелось к раннему подъёму, не оставляя выбора ответственному товарищу и заставляя разлепить покрасневшие от переутомления глаза, которые открывать, вообще-то, никакого желания не возникало. Отказать преподавателю по искусству в просьбе навестить мастерскую Чонгуку не позволил язык и собственное отношение ко взрослому человеку, а потому пришлось с тяжёлыми вздохами соскребать свои силы в кулак и поднимать чугунную голову с манящей своим видом тёплой постели, мотыляя из угла в угол разжёванной, как выразился Тэхён, соплёй. Оставаться дома старший был никак не намерен, с огромным удовольствием вызываясь прогуляться, а заодно помочь с той небольшой работкой, которую поручили Чонгуку. Кстати о работе. Очень не вовремя в учебное заведение стали захаживать гости, комиссии и различные смотрители, наблюдающие за всем, что происходит в студенческих стенах. Брюнет уже откровенно злится, негодуя зачем всё это и почему, ведь на носу долгожданный праздник, а перед ним неминуемая аттестация, к которой он готовится чуть ли не ежедневно, и вот из-за таких внеплановых гостей, почти каждую неделю появляющихся в здании университета, приходится ещё и помогать то с одним, то с другим, потому как за пару месяцев большинство преподавателей педантично отметили, что, какое мать его чудо, парень-то совестный. И вот сейчас они оба здесь, в любимом (с этим можно поспорить) университете с целью развешивания картин в рабочей мастерской, которые с пятничного вчера нашли своё место на полу, на столе, на подоконниках, на мольбертах — в общем, там, где по мнению внеплановых проверяемых их быть не должно. Ещё одна комедия. А где они они должны быть во время работы? Нарисовал и сразу повесил, якобы любуйтесь и наслаждайтесь? Для того, наверное, это место и носит звание мастерской да ещё и рабочей, потому что в ней в первую очередь работают, а не создают из комнаты картинную галерею. Очень глупо. И это только одно из наитупейших правил, уставов, приказов — называйте, как хотите. Чонгук мог бы высказать ещё больше, но на это точно ушёл бы целый день, а ещё больше нервов. Катились бы эти проверки дремучим лесом. В выходной день, по крайней мере, в здании ни единой души, кроме охранников и пары преподавателей. Тишина невероятно ласкает уши, а перед глазами не маячат толпы учащихся, и это, знаете, огромный плюс. Предварительно взяв у добродушного толстопузого охранника ключ, Чонгук открывает дверь, пропуская старшего. На улице сегодня солнце, светлое, но не яркое и ни черта не греющее, зато мягко льющееся через незашторенные окна, своими лучами обволакивая разложенные повсюду произведения искусства, что в блеклом свете кажутся ещё более восхитительными. Тэхёну так нравится проводить время за разглядыванием красочных рисунков, что порой, глядя на одну картину, он выпадает из реальности, глазами ведя по разной ширины линиям, каким-то иногда даже непонятным деталям, да и вообще разного рода мелочам. Чонгук это ещё тогда понял, когда показывал свою маму. Глаза парня надо было видеть. И в мастерской, когда тот пришёл к нему в конце учебного дня, застав за тяжёлой кропотливой работой — собственных музыкальных рук — не смог отвести загоревшийся взгляд. Младший его с первого раза и не дозвался, пока ходил по помещению, рассматривая всё, что висит на стенах, хотя того по сути ещё было и немного. Сегодня, конечно, взору открывается намного больше. С прошлой недели своих мастеров ожидают работ, кажется, тринадцать. Тэхён, по крайней мере, насчитал именно столько. Чонгук своё всё-таки забрал домой по настоятельству светловолосого, хотя изначально совсем не хотел загромождать квартиру. Как сказал Ким: «Всё твоё будет храниться с нами, в нашем и при нас», и тут никаких возражений. Брюнету невероятно повезло с ним, он не впервые ловит себя на этой мысли и расплывается в такой нелепой улыбке, что даже смешно становится. Счастьем буквально искрится, хоть и не высыпается. — Вот эти все, — брюнет указывает на ряд около окна, — нам нужно повесить туда, — и на большую пустую стену в конце помещения. Удивительно, что она вся ещё пуста. — Это за неделю их столько собралось? — с долей сомнения вопрошает старший, смотря на всё это скопление прекрасного. — Нет, — отвечает Чон с тихим смешком, завидя недоверительный и несколько удивлённый взгляд. — Ребята из домов притащили. Наверное, под ногами мешалось. У нас скоро будет также, — с долей упрёка кидает в сторону Тэхёна. — А что ты предлагаешь? Оставлять здесь? — Как делают все нормальные люди. — Твои вещи должны быть дома, — строго прилетает в ответ. — И мне нравится рассматривать их, — восторгается, быстро переведя тему. Чонгук ни в какую не хотел тащить картины домой, хотя по сути, их не насчитывается так уж много. Объяснял своё нежелание тем, что забивают квартиру ненужным барахлом. Нужным, и Тэхён сказал это изначально. Потому что дом это дом, и в нём должно быть всё то, что принадлежит его хозяевам. А брюнет, возмущаясь не возмущаясь, всё равно всегда довольно улыбается украдкой, потому что само это тэхёново «домой» вызывает просто неописуемые ощущения, теплоту и запредельную радость. Потому что теперь есть где. Теперь есть с кем. И от внимательных кимовых глаз это счастье никаким образом скрывать не удаётся, потому что он и сам разделяет это с младшим. — Повесим одну над диваном? — Моя мама, — утверждает, зная заранее. — Она, — тепло улыбается в ответ Тэхён. А теперь самая интересная часть и, собственно, цель, с которой они притопали сюда ранним субботним утром. — Начнём с этой, — подходит брюнет к первой от преподавательского небольшого деревянного стола картине, присаживаясь на корточки. — Она, кстати, тяжеловатая. — Логично, она больше всех, — замечает Ким, поднимая холст на руки. — А те, которые останутся? — заведомо уточняет, намекая, что одной стены, какая бы большая она ни была, не хватит. — В лаборантскую. Места в конце кабинета, как и предположили, не хватило. Картины, кажется, натащили все, что были дома, ибо другого объяснения этому нет. Может быть как раз из-за проверки, чтобы показать всё, что за пару месяцев накопилось? Мол вон какие у нас трудяги тут собрались. Смехотворно. Как будто взрослые, казалось бы, образованные люди не знают, что это не делается за день. Вот это вот всё, что даже пальцем обвести не получится, явно создано не за один год. И если Тэхён в этом не особо силён, хотя такие вещи любой дурак понимает, то это даже Чонгук подтверждает, мотая головой из стороны в сторону. Разобравшись со всем тем, что удалось повесить для всеобщего обозрения в этих стенах, остаётся ещё одна проблема: а именно — лаборантская, ключ от которой почему-то взять никто не подумал. Нельзя что-ли было оба в одну связку поместить? Видимо, нет. Наверняка, это была непосильная задача. Идти вниз вызывается Чонгук, решив, что отправлять Тэхёна будет совершенно неправильным, пока сам старший приступает к мольбертам, поправляя их и расставляя по кабинету в каком-то своём, замысловатом и довольно-таки эстетичном виде. Чонгуку, на самом деле, идти никуда не хочется. Весёлая атмосфера, которую разбавляет своей неординарностью русоволосый, почему-то ещё больше заставляет и без того сонные глаза хотеть закрыться, наполняя это утро каким-то небывалым спокойствием и умиротворением. Парень даже не знал, что когда-нибудь сможет себя так почувствовать. Не знал даже каково это, ходить таким помятым и одновременно радостным.. нужным? Тэхён, сам того не замечая, учит улыбаться, часто и не по делу, а просто потому что смотришь и тоже хочется. И вот даже сейчас, минуя второй по счёту лестничный пролёт, под ноги брюнет не смотрит, глупо, абсолютно глупо улыбаясь, и думает о чём-то своём. До тех самых пор, пока эти счастливые думки не заставляют напороться на очередную гадюку за невнимательностью и неумением поднимать длинные ноги. Чонгук стопорится, не особо понимая что и где, мельком глянув вниз, на последнюю ступеньку, с которой сошёл прямо на чёрные лакированные ботинки на толстой подошве, выше чёрные обтягивающие худые бёдра джинсы, тёмно-синюю в тон всему своему чёрному аутфиту неряшливо заправленную рубашку и, о боже, такие же чёрные, сейчас ужасно злые, прищуренные глаза, за которые цепляется в разы приободрившийся взгляд. Чонгуку не то чтобы неловко, скорее никак в это доброе утро не хочется лишних проблем, которые решать нужно самому, не взывая к помощи и без того волнующуюся мать Терезу. Но проблемы, он жопой чует, точно будут, потому что зло сейчас источают на него и по причине его же рассеянности. И он признаёт свою оплошность, потому что ополоснуться чёрным, на вид ужасно отвратительным, совсем не таким, к которому приучил Тэхён, кофе, он бы сам не хотел. — У тебя что, глаза на жопе выросли? — сквозь зубы цедит злейшее, Чонгук уверен, создание на свете, с которым он уже пересекался и не однажды. Раньше он выглядел куда спокойнее, потому что в знакомые передряги, словесные или физические, никогда не лез, отчего брюнету и правда казался почти посторонним. Кажется, не сегодня. — Блять.. — Я не хотел, — смиренно кидает в ответ, застыв на месте и не зная, что делать дальше. Купить новый кофе? Или постирать рубашку? Конечно, ни то, ни другое делать не собирается. — Мне твоё «не хотел» в какое место засунуть? В твою пятую точку? — своеобразный фетиш. И что у него все реплики к этому сводятся? — Слушай, — начинает Чонгук, но мысль беззастенчиво прерывают раздражённым шипением. Утро, вы знаете, было очень спокойным. — Нет, это ты послушай, — ядовито выплёвывает тому почти в лицо. — Я, блять, и так злой сегодня, — оно и видно, вообще-то. — Какого хуя ты творишь? Под ноги смотреть надо и по сторонам, когда идёшь, а не в облаках летать, — брюнет мысленно кивает себе, что да, надо. Есть у него такая черта: уйдя в своё, надуманное, глаза не видят буквально ничего. Все проблемы от невнимательности. — Я понял, — угрюмо кидает в ответ, уже собираясь обойти разгневанного шатена, как его снова останавливают, быстро схватив за локоть. — Что ты, блять, понял? Я не договорил, — продолжает стрелять ядом, вцепившись в парня почти намертво. — А я договорил. Что ты хочешь от меня, я не понимаю? Чтобы я тебе твою одежду здесь вылизал? — Не слишком ли много на себя берёшь? Ты не забылся, с кем разговариваешь? — Нет, к сожалению, — Чонгук грубо встряхивает рукой, почти освобождая от чужой бледной, но чёрт бы побрал, такой сильной. — Инхо пожалуйся, а лучше всю вашу честну́ю компанию созови для лучшего представления. — Ты совсем осмелел. Я тебя хоть раз пальцем тронул, хрупкое ты создание? Чонгук усмехается. Сегодня, кажется, и впрямь расхрабрился. Потому что они одни? Или потому что таким надо быть? Над этим он ещё задумается. — О, нет, — подтверждает, — только смотрел, — и снова взметает рукой, а затем события разворачиваются круче. По коридору впереди прямо к ним направляется ещё одна знакомая фигура. Неужели сегодня он встретит их всех? Какого чёрта? Тэхён ведь ждёт. — Блять, — очередной матершинник, разодетый в широкие серые штаны и белую безразмерную футболку, подходит почти вплотную, и Чонгук уже готовится ко всему самому худшему, ожидая всех остальных и решая, что не станет делать шаг назад, но недоумевает, когда подошедший, глянув на пол и разлитое тёмное содержимое прямо перед ногами товарища, хватает того за плечо, перекидывая руку, и почти силком оттаскивает от уже приготовившегося к разборкам брюнета. — Оставь его в покое, — толкает его тот, но шатен перебирает ногами нехотя, стреляя злющими глазами со всё тем же злотворным почти лисьим прищуром в причину вызванного гнева. — Уходим, Юнги, — уже повышает голос второй, и парень, бросаясь оскорблениями и обвинениями в своём испорченном настроении, всё же уходит, не оборачиваясь. Чонгук вдалеке ловит ухом, что «у тебя оно всегда испорченное, даже по праздникам». Нисколько не удивляется. Не сказать, что хорошее настроение кануло в небытие, мрачно пуская в юношескую голову рой не самых приятных мыслей, но произошедшее как минимум пробудило и прогнало навязчивую заспанность, возможно сделало на душе чуть более паршиво, чем могло было быть сегодняшним днём, но в целом брюнет чувствует себя неплохо. Конечно, будучи чересчур восприимчивым к подобного рода ситуациям, сулящим далеко не долгожданные встречи с не самыми приятными персонами, что парню в себе до скрежета зубов хочется искоренить, тяжёлый осадок внутри всегда остаётся, но сейчас, он замечает, это разительно отличается от прежних ощущений. Он пока слабо понимает, почему и что влияет на это, может тому виной чуток странное, сумбурное утро, но и эти занимательные рассуждения откладывает на потом. Сейчас его ждёт Тэхён с треклятым ключом, и ничего важнее быть не может.

***

— Ты же развеселился было, — слышится по правую сторону от брюнета, уже второй раз запнувшегося о собственную ногу, смотрящего куда-то в никуда и в глазах выдающего одно понятное ничего. — Почему такой кислый? Почему такой, Чонгук и сам не знает. Настроение, несмотря на недавние события, не покатилось по наклонной, скорее дело тут в собственном ворохе мыслей и самокопании, что так некстати отвлекают от пробудившегося мира и заставляют спотыкаться на каждом втором шагу. Погода сегодня безветренная, с блеклым солнцем, что даже радует тэхёнов глаз, и парню казалось, что Чону по идее это тоже должно быть в радость. Тому, вообще-то, и было, но сейчас он, как гусеница в своём коконе, крылья не распахивает, а только носом дальше зарывается, не глядя ни на что на свете. — Да всё нормально, — переводит наконец посвежевший взгляд на старшего, всем своим видом показывая, мол я снова здесь, сигнал пойман. — Давненько я этого не слышал, — слегка удивлённо отвечает Тэхён, явно припоминая излюбленную фразу. — «Я в порядке», — одно и тоже. — Поехали погуляем? Очень спонтанно. — Погуляем? — а вот это вполне предсказуемо. — А ты что думал, просидим весь день за английским? — как бы не так. — Нам два выходных не для того даны, молчи лучше, — хватает того за локоть, мгновенно устремляясь вперёд, и малость подпрыгивает от неожиданности, когда телефон начинает звенеть в кармане, останавливая. — Джин? — Тэ, мы к вам зайдём днём, вы дома?— раздаётся звонкое на том конце провода. Этот голос не узнать невозможно, даже если захочешь. Джин на то и Джин, один в своём роде. Тэхён, прикусив губу и не опуская руки с чужого локтя, кидает беглый взгляд на Чонгука, в ожидании уставившегося в ответ. — Вообще-то, нет. Мы собираемся прогуляться. А что такое? — Как это что? Суббота, у нас семейный ужин, — да с тобой каждый ужин семейный, а то и праздничный. Джин, знаете, сам по себе ходячий праздник. Из простого дня торжество сделать для него раз плюнуть. С их с Чимином кулинарными способностями Ким уже убедился, голодными они не останутся никогда. — Мы ближе к двум придём. Как нагуляетесь, звякни, — никто даже не уточняет, что и как. Ключи от жилья у Чимина имеются, а значит квартира в их распоряжении — дело обыденное, устойчивое. Парень усмехается, реагируя на это как на совершенно привычное явление. — Это Джин-хён? — вопрошает брюнет по завершению разговора. — Он, — соглашается старший. — Сказал, придут к нам сегодня днём, будут готовить. — О, — загорается Чонгук, — сегодня будем кушать, — счастье, чего оно стоит, правда? — Говоришь так, будто мы голодаем, — показательно фыркает Тэхён, пропуская смешок. — Если бы не я, точно бы голодали, — парирует младший, намекая на тэхёнову, откровенно говоря, бездарность в приготовлении пищи. Недавно он пробовал пожарить яичницу, да одна подгорела, вторая вместо соли испробовала сахар, поэтому парень тут даже не спорит, смиренно разводя руками. Прогулка, о которой говорил Тэхён, в его понимании немного не та прогулка, которую предполагал Чонгук. Он думал, что гулять они идут по району, ровно до того самого момента, пока перед глазами не появляется маленькая оранжевая остановка. Брюнет вопросительно смотрит на старшего, уже даже не задавая вопросов, а тот, как ни в чём не бывало, лишь затаскивает парня под козырёк, спасая от первых падающих снежинок. Тэхён такой взбалмошный порой. Ему как придёт что-то в голову, так и он побежит галопом, просто потому что захотелось. «Как так можно?» — задумывается Чонгук частенько, а ответа на вопрос нет, потому что русоволосый и сам не знает. Он совершенно непредсказуемый, но вместе с тем невероятно рассудительный, что просто в голову не придёт, как вообще можно умещать в себе два таких абсолютно противоположных качества. Автобусы в городе никогда особо не задерживаются, вынуждая жителей в нетерпении топтаться около дороги. Здесь их очень много, едут один за одним, как сейчас, вот только ни в один, почему-то, парни не заходят, и не выдерживающему младшему на вопросы «Какой мы ждём?», «Куда поедем?» отвечает только поднявшийся ветерок, да и тот быстро замолкает. Тэхён пожимает плечами, как будто и сам не знает, куда и зачем. И улыбается чему-то своему, глядя вдаль, на дорогу. Снова улыбается своей широченной и столь нежной улыбкой, квадратом соединяющей губы по уголкам. Чонгук считает, что мир его не заслуживает. Уже в тёплом автобусном помещении, в которое слава богу они наконец зашли примерно в то самое время, когда у брюнета, сидящего на одном месте, от зыбкого мороза покраснел нос, парень приваливается к окну и ногами к батарее прямо под ним, блаженно вытаскивая руки из карманов пуховика. — Куда мы едем? — снова спрашивает он, требовательно уставившись на старшего, умещающегося на сидении около него. В автобусе так мало людей. Всего четыре человека. Так должно быть в выходной день? Или это автобус такой? Чонгук на таком, кстати, даже не припоминает, чтобы ездил. — Кататься, — просто отвечает Ким, выдыхая согревшийся воздух. — Кататься? — переспрашивает, явно не понимая. В смысле кататься? — Ну да, — также беззаботно отзывается, глянув в окно. — Где-нибудь в центре города выйдем, где ещё не ходили, — вот это да. У Чонгука глаза с монету. Только что поражался и думал, что больше быть ну не может. Может, Тэхён доказывает это из раза в раз. — Ты серьёзно? — Вполне. Не заблудимся, если ты об этом, — конечно, Сеул всё-таки не деревня, знаете ли. — Деньги с собой, выпьем кофе, руки... — бесцеремонно хватает чонгукову в свою, сжимая пару раз для вида, — давай сюда, уже грею. Ещё вопросы? Да. Куча. Они, правда, смешались все сейчас, потому что Чонгук краснеет с каждой секундой, точно от мороза в тёплом автобусе, и выход им всем со своих уст не даёт, а только к окну отворачивается и улыбается слабо, своей рукой чужую в ответ сжимая. Так странно. В который раз уже светловолосый позволяет себе такую вольность, а всегда это так приятно, что аж страшно становится. Внутри все кишки переворачиваются, Чонгук уверен, потому что именно это он и чувствует. А Тэхён видит прямо сейчас в оконном отражении слабую улыбку, которая на чужих губах никак не сдерживается, и свои растягивает, тоже отворачиваясь. Брюнет об этом точно знать не должен . Тёмные глаза беспрерывно водят по сменяющимся большим постройкам, бегут по истоптанным тротуарам и заснеженным кричащим вывескам самых разных магазинов. Чонгук никогда прежде не видел Сеул таким красочным, оживлённым. Разъезжая с доставочными контейнерами, он никогда не смотрел на город с таким интересом. В особенный день с особенными людьми и место кажется другим. Таким же, отличным глазу, особенно прекрасным. Нет ничего необычного: никаких праздников и впечатляющих персон, которых можно было бы встретить, сидя здесь, в транспортном салоне, но это время, этот самый момент, в котором они с Тэхёном едут не пойми куда и зачем, для него действительно имеет так много значения. Через приоткрытую форточку в самом конце автобуса густую шевелюру треплет холодный ветерок, обдувая при быстрой езде затылок, меховой капюшон с которого в помещении был снят, ведь неудобно, а рука, всё ещё находящаяся во власти чужой тёплой, непривычно покалывает на кончиках пальцев. Чонгук находит это непривычным, когда на тыльной стороне его ладони ощущается мягкое поглаживание, без внимания даруемое русоволосым, а собственное дыхание слегка сбивается, задержавшись на мимолётные секунды. Какая духота. Почему не откроют второе окно? — Тэ, — зовёт брюнет, осматриваясь вокруг себя и осознавая, что «где-нибудь в центре» вышло «где-то почти на окраине». — Ты хоть понимаешь, где мы? — и ловит такое ожидаемое замешательство на кимовом лице, что принятое спонтанно решение следовать за Тэхёном пускает росточки сомнения в былую уверенность беззаботной прогулки. — Э... нет? — Ты серьёзно сейчас, да? — Абсолютно, — кивает старший, также оглядываясь по сторонам с желанием понять, в какие дебри их занесло. Район довольно спокойный, хоть и совершенно незнакомый. Стоит отметить, что люди не бегают здесь туда-сюда, как в самом центре города, а ещё внимание цепляет достаточно благостная местность в плане отсутствия высоченных размеров с телевышку небоскрёбов, заместо которых ухоженные миниатюрные домики, стоящие в нескольких метрах друг от друга в целый ряд от дороги, и вроде как ни одного магазина поблизости. Во всяком случае ни одного отсюда не видно. Единственное, что придаёт этому умиротворению оттенок разнообразия, это рослые каштаны, как под копирку высаженные чуть ли не у каждого дома. И даже это выглядит максимально сдержанно и умеренно. — Предлагаю осмотреться, — увереннее отвечает Ким, задумавшись чему-то своему, а затем коротким кивком головы указывает вперёд. По сути, смотреть особо не на что. Жилые дома, некоторые из которых, откровенно говоря, таковыми не выглядят, одной долгой, ужасно долгой длинной линией простираются вдаль, и им нет конца, что Тэхён успевает заметить. Местность действительно почти безлюдна. Вечером эта тишина определённо очень давила бы на черепную коробку и вряд ли бы внушала то самое спокойствие. Тишина — не есть умиротворение. Порой она способна оглушить похлеще самого громкого шума. Это так. Идти приходится долговато, но это не напрягает. Чонгук, сам не замечая, обращает внимание на каждый встречающийся сбоку от себя дом, с любопытством разглядывая самый разный экстерьер. Один домишко совсем ветхий, почти непригодный для жизни с виду, но в нём точно живут, о чём говорят небесно-голубые шторки по бокам такого снаружи пыльного серого окна и пару маленьких горшочков на внутреннем подоконнике с яркими цветами. Кажется, орхидеи. Заборчик деревянный, на пару метров отгородившийся от избушки, немного поломанный, старый. Следующий дом какой-то чересчур яркий, вычурный, крайне отличающийся от своего соседа выкрашенным в выедающий глаза зелёный деревом, со скамейкой у входа. Он без забора стоит, наталкивая на мысль, что ослепляющий цвет и есть охрана и предостережение, не требующее иной защиты. Иронично. А вот следующий Чонгуку очень даже нравится. Он побольше своих товарищей будет, кирпичный и светлый, бежевый. Дверь ухоженная и окна совсем чистые. Люди здесь разные. В мире нет ничего одинакового. Лишь людская злоба и жажда ко всему, ненасытность. Только она всегда одинакова. Неприступная крепость, разрушить которую он, как и никто другой, не в силах. Дойдя до самого конца, улицы встречают куда большим оживлением, открывая взору несколько магазинчиков. Что ж, не такая уж и деревня. Не зайти в продуктовый не делается возможным. Разве не прельщает мысль о горячем напитке в столь морозный временами солнечный день? Определённо очень. Добрая женщина в возрасте, с чуть поседевшими прядками в густых заплетённых в хвост волосах, любезно улыбается, протягивая горячий стакан с только что заваренным какао, а следом такой же, горячий пластиковый светловолосому юноше. Ребята в ответ не улыбнуться не могут, искренне благодаря женщину, принимают с одряхлевших рук напиток и, чуть постояв в тесном коридорчике, вновь выходят на улицу, согревшись. — Поедем дальше? — обращается Тэхён к допивающему своё уже остывшее какао младшему. — Это куда? — выпучивает глаза брюнет. — К нашему, помнишь, — подсказывает он, — озеру?

***

Childhood — Scott Buckley

— Здесь даже сейчас красиво, — восхищённо произносит на пустом противоположном берегу, уже белом, заснеженном, осматривая худые голые деревья. — Ничего здесь не изменилось. Одна зима, ступившая в безлюдности большой ногой. — Здесь всегда будет красиво, — тихо соглашается старший, любуясь излюбленным видом. Он знает, о чём говорит, потому что встретил здесь каждое из четырёх равноправных времён, сменяющих друг друга бесконечной чередой времён года. В этих местах никого не бывает. Лесное царство оттого и делается таким волшебным, совсем девственным в своей простоте и недосягаемости. Тэхён чувствует себя героем детских сказок каждый раз, когда находится здесь. Он чувствует себя невероятно свободным. Знаете ли вы, каково это, оказаться там, где тебя никто не видит и не знает, лишь природа в окружении внимательно следит и обволакивает своей красотой, даруя столь окрыляющие эмоции? Наверное, Тэхён никогда бы не смог разглядеть в мире столько прекрасного, не очутившись здесь, не почувствовав красоту телом, не увидя её воочию. Красота в простом. В том, на что люди машут рукой, упрямо закрывая глаза. Редкостью созданное великолепие, делающее его поистине совершенным. — Тэ? — М? — Я заметил, что не всегда зову тебя хёном. Мне стоит?.. — Брось, Чонгук-а, — смеётся старший, — тебе не стоит. Называй как удобно, это не имеет значения. — Это не обижает тебя? — Разве должно? — Тэхён, пиная попавшийся под ноги камень, останавливается сразу же, повернув голову к младшему, вопросительно изгибая густую бровь. — Ты заметил, что Джина я и сам почти не зову хёном, а на Чимина он если бухтит, то в шуточной форме? Уважительные речи для родных людей лишь формальность, им совсем ненужная. Мне важен не твой тон, а искренний ты. «Мне важен». «Искренний». «Ты». — Я родной для тебя? — слетает с обветренных губ прежде, чем в голову закрадывается более разумная мысль — промолчать, что так свойственно не умеющему держать язык за зубами Чонгуку. В голове немного шуршит, сбивая с нужного русла, шумно колотится, мешая нормально соображать и отделять язык от мозга, но он упрямо игнорирует сбивчивое волнение, выжидательно заглядывая в чужие карие глаза, засунув сжатые кулаки в карманы куртки. Но не ошибается. — Гораздо больше, чем можешь себе представить. А представить он и не мог, потому что никогда такого не чувствовал. Такого всепоглощающего тепла, разливающегося по телу от услышанных слов, заполняющих разум какими-то сроду небывалыми, чужеземными в его голове размышлениями. И даже сейчас, выискивая в чужих глазах нестерпимо нужное подтверждение, ведомый только тем, что безустанно клокочет где-то внутри и громкими стуками тарабанит, отдавая прямо в уши, делает шаг навстречу, почти спотыкаясь в очередной за сегодня раз, и просит безмолвно подтвердить то, что так отчётливо читает во взгляде напротив. Боится, не смея совершить то, что желает, отчего внутри трепещет, о чём доселе не знал и не думал. Не воображал. Тэхён смотрит испытующе, чужое лицо внимательно обводя, по каждой чёрточке бегая, изучая, и тянется гладкой ладонью к пунцовой щеке, сейчас горящей сильнее костра пламени. Не улыбается, как прежде, серьёзен так непривычно. Большим пальцем обводит маленький шрам, почти незаметный на юношеском лице, так же мягко, как ранее это делал, и думает, что только Чонгуку он придаёт столько очаровательности. Пальцем поднимается выше, к векам, бережно их закрывая и почти невесомо проходясь по густому вееру тёмных ресниц. Он выдыхает судорожно, кажется, залюбовавшись. Смотрит всё ещё заворожённо на глаза закрытые, совсем не понимая, как с наваждением справиться, соблазну такому кричащему не поддаться. И сам себе проигрывает, когда Чонгук ладонь своей накрывает, не открывая глаз, и руки чужой не убирает, а также пальцем по ней ведёт осторожно. Проигрывает, потому что губы собственные к таким же обветренным прикасаются, с внутренним голосом не посоветовавшись. И не дышит почти, потому что Чонгук на движение мягких губ несмело отвечает, подойдя ближе, почти впритык, руки свои деть сам куда не знает. Тэхён ладонь свободную в волосы каштановые вплетает, по привычке с нежностью их перебирая, и снова целует, сильнее за затылок к себе притягивая. Чувствует, как чужие руки робко его талии касаются, совсем легко с непривычности. А внутри расцветает что-то такое, что потеряться в ощущениях заставляет. Меж суровых зим и тёплых вёсен сквозь блеклое солнце вопреки сомнениям и самотерзаниям в безлюдной чаще зарождается нечто несоизмеримое, что в книгах чарующим нарекают. Чонгук этому слову имени не даёт, страшась и так ярко вместе с тем чувствуя.