Прошу, не беги от меня

Он ничего не знает о любви, — так ему кажется, когда они вместе плюют на всё и сбегают с последних пар в холодные декабрьские дни; едут на самую окраину города, разглядывая яркие городские огни через покрытые морозным узором окна автобуса; гуляют в обросшем парке, который многие люди, оказывается, тоже предпочитают шумным аллеям красочного центра, устало перебирая ногами после тяжёлых рабочих будней. А потом, проголодавшись, снова забегают в привычное уютное кафе, в котором добродушный Хайву встречает названных детей с распростёртыми объятиями прямо перед закрытием. И когда по приходе домой забывают набрать разбушевавшемуся Чимину и предупредить, куда и какого чёрта смылись. Он ничего не знает о любви, — так ему кажется, когда он смотрит в глаза, которые темнее самого горького кофе, и не понимает, что в них такого необычного, что завораживают до головокружения. Засматривается беззастенчиво, пытаясь выхватить хоть что-то, что так сильно затягивает. Но ему это не удаётся, потому что в следующую секунду смотреть становится невозможно. К ним тянутся обветренные губы. Они осторожно касаются чужих прикрытых век, сцеловывая теплоту нежной кожи. И он знает, что не ему одному это нравится. Что не он один согревается в такие вечера, встречаясь с улыбкой на пухлых губах. А Тэхёну кажется, что сердце Чонгука знает всё. Он просто ему только-только начал внимать и отвечает пока лишь шёпотом, тихо совсем. Но Тэхён слышит, улавливает негромкие переговоры в чужих бережных, но смелых касаниях. В них столько всего, что на языке держится, боясь слететь неожиданно, передаётся: и что чувствуется такое же пламенное, греющее в ответ, и что имя, дыхание спирающее, одно единственное только, и что поделиться стольким хочется, но ещё не можется. Он понимает. Понимает, что Чонгуку посвятить в то болезненное ещё тяжело, поэтому не давит совсем, позволяя сердцу чужое услышать. И в очередной раз убеждается, что именно это правильно. Но неправильное всё же есть, и от него мы всё ещё не избавились. Загоняться по пустякам разучиться сложно. Чонгуку тем более. Предстоящая аттестация по английскому, до которой времени всего ничего, никак не оставит в покое и без того забитую всевозможным барахлом голову. Подготовка к ней отнимает не только время, но и силы. И Чонгук абсолютно точно согласен с тэхёновыми возражениями, а потому раз в несколько дней просто убирает все тетради по предмету в тумбу, позволяя Киму увести себя из квартиры вон. Куда-нибудь в шумный центр огромного Сеула, в излюбленное кафе рядом с университетом, на ночные посиделки к Чимину с Джином или просто уставшего на диван, чтобы глаза наконец закрылись, а перегруженный разум отключился от ежедневной работы и ею приносящейся суматохи. Надоело. Учебный год только начался, а всё уже максимально осточертело. На днях, только представьте, брюнету уже даже приснилось, как он на английском разговаривает. С кем и для чего — не понял, но с утра сам себе у виска покрутил и вывод сделал один: отдыхать от всей этой чертовщины надо больше. Тэхён аплодировал долго. Помогло, к сожалению, не особо. Отдыхать вроде начали, а съедать себя за неуверенностью в набранных знаниях и навыках не перестали. В один из дней даже не выдержали, грузно упав на расправленный диван, заменивший кровать, и выдали так отчаянно: — Я устал. Ещё бы не устал. Слишком тяжёлый мешок тянуть, конечно, возможно, но с передышками. У Чонгука они разве есть? Физически — да, морально — разве? А это соки тоже высасывает, причём самые сладкие. — Иди сюда, — с тяжёлым вздохом подозвал тогда Тэхён, улыбнувшись сочувственно, и потянувшегося в кольцо любимых рук прижал к себе, по привычке запустив ладонь в тёмную копну. Чонгуку всегда это нравилось, удовольствие приносит невероятное. У Тэхёна руки нежные такие. А когда его волос касаются, так это вообще ни с чем несравнимо. Его прикосновения другие совсем, в корне отличающиеся от всех, которые брюнет ощущал когда-нибудь. Непохожие на многочисленные Сокджина, как старшего хёна, который роль играет и родительскую, и братскую, и дружескую вместе с тем, или со смеху падающего Чимина, которому надо хоть за что-нибудь ухватиться. Они совершенно другие. Смелые — никогда робкими не были, но тёплые — теплее солнечных лучей, которые каплями из окна по утрам так редко льются этой осенью, с зимой раньше положенного сдружившейся. От них в дрожь приятную бросает так, что тело замирает, желая ближе, крепче, теснее. Чтобы ещё сильнее ощущать, хотя, казалось бы, куда сильнее? Некуда, наверное, но кто ему объяснит? Сердце не может. Оно греется, согревая всего Чонгука полностью. От макушки до конца пят. И так хорошо в миг становится, как ни с кем прежде. Вот только кого-то эта нега так сильно напоминает. Кого-то, кто никогда замёрзнуть не давал, в особо тяжёлые дни всё на себя вывалить позволяя. Кого-то, кто неизменно был рядом, нежной хрупкой ладонью очерчивая с каждым годом преобразовывающееся лицо. Он рос совсем юным мальчиком, а она видела каждую мелочь, созревающую в чужом рассеянном взгляде. Цветок распускался, а корням давала влагу она, ведь она — его мама. Чонгук помнит её, словно видел вчерашним морозным вечером. Будто вот он только ушёл, пожелав на прощанье доброй ночи и взглянув в идентичные чёрные глаза, а на губах улыбчивое и такое родное — мама. И глядя сейчас в отражающиеся свои собственные в тёмных зрачках напротив, ему кажется, что всё не просто так. Что она о нём как никто другой позаботилась. Как и всегда было? Одно брюнету известно в эту минуту точно: она вместе с ним теперь тоже согрета, потому что наверняка сейчас видит, как хорошо ему стало. Быть может, Тэхён был послан к нему от неё? Чтобы пальцы кусачий холод позабыли? Возможно и так. А если всё же нет, то неважно. Потому что он всё равно знает, что она за него безмерно счастлива. Ведь кто, как не она? Она — его мама. Тэхён её напоминает. У него руки такие же тёплые, глаза всегда с любовью безграничной смотрят. С ним только сердце колотится, как бешеное, и дыхание спирает жутко, особенно, когда он смотрит вот так: нежно, заботливо шоколадные пряди перебирая, глаза в глаза и так проникновенно, что всё внутри собирается каким-то хаотичным взрывным комком, от которого дышать становится нечем, и это пугает даже. Когда такое было? Для Чонгука это ново. Ему у Тэхёна под боком в чистой постели, с утра свежим бельём заправленной, хорошо и никуда не хочется. Ни в какой университет зачёты сдавать долбанные, ни на улицу, ни в магазин, ни ещё куда-то, куда он вечно торопится. Только здесь, только так. Близко, тепло… Безумно контрастно. Эти объятия в считанные мгновения стали привычными. Правильными. Как будто в его жизни они всегда были. И так сильно теперь этого хочется, что остановить бегущие стрелки всё ещё кажется отличным решением. Жаль, что не воплощаемым, конечно. Но это только пока. Пока Тэхён, за спиной поддерживая, ладонью этой же к шее пробирается и касается подбородка, легонько поглаживая. Щекотно немного, Чонгук даже смешинку искреннюю пропускает, а потом ловит что-то другое в чужих касаниях, оседающих на припухшей от излишних укусов нижней губе. Большой палец по ней ведёт, сначала очерчивая, чем снова щекотно делает на краешках, а затем снова к центру возвращается. Чонгук замирает, как только натыкается на сосредоточенный взгляд. Тэхён смотрит на его губы, обводя большим пальцем по кругу, и молчит, глядя так серьёзно, что брюнет даже подвисает чуток. — Тебя что-то беспокоит? Внимательный плывучий взгляд поднимается к заинтересованному напротив. Складка на переносице расправляется. Тэхён хмыкает, растягивая игривую улыбку. — Это тебя беспокоит по поводу и без. Теперь Чонгук хмурится, мотнув головой. — Я же отложил дидактику. — На час? — Тэхён вопросительно заламывает бровь, откидывая голову на спинку дивана. — Или на два? А это у нас типа подколы такие? — Я их видеть уже не могу, — грузно выдыхая, признаётся Чонгук и, пользуясь моментом чужого релакса, свою голову кладёт расслабляться на тэхёново плечо. — Я спрячу завтра все до единой. Сколько можно уже? Я даже в школе столько не занимался. Он в школе тоже так не пахал. Может в этом вся проблема? Говорят ведь учителя, учись… — Даже не смей, я всё слышу, — от тэхёновой проницательности не спрятаться вообще никак и никому. Сам он с ней, конечно, не в ладах, но то другой случай. Тут всё иначе. Она глазастая такая, что за всем уследит — и в ширь, и в даль. С Чонгуком работает слаженно и прекрасно. Уж этого друга не высмотреть не может. — Что слышишь? А Чонгук и рад бы спрятаться куда подальше, чтобы не глазели глубже, чем на внешний задолбавшийся по всем параметрам вид, но искренне не понимает, как это можно было бы провернуть. А ещё думает о том, что с Тэхёном, наверное, этого особо и не хочется. И бесполезно, этот фактор всё же на первом месте. — Твоё надуманное с три короба. Успокойся, Гук-а. Не помешало бы. Беспокойств в последнее время гораздо меньше, если уж на то пошло. Многое изменилось. Переживания абсолютно разного характера поутихли, ссор в доме нет, да и дом теперь зваться так имеет право. Он встречает каждый день спокойствием и теплотой, когда уличным морозом окутанные щёки горят так, что ладонями до них дотрагиваешься и не чувствуешь. Ни их, ни пальцев. В квартире очень уютно, даже Тэхён подметил этот факт. Немного более, чем было ещё несколько месяцев назад. Они с Чонгуком тут всё как-то по-своему обустроили, причем внепланово и не целенаправленно. Появились какие-то мелочи, к примеру ещё один комплект постельного белья и новое толстое коричневое одеяло в крупную чёрную клетку; на двух некогда пустующих настенных полках заняли место чонгуковы книги и учебники; в шкафу стало тесно, одежда буквально перемешалась, но это, как оказалось, жизнь не усложняет; холодильник полупустыми полками не светит, потому что младший за этим делом следит тщательно. У Чимина словно камень с души упал, как только понял, что за чужим желудком и без него есть кому следить. Теперь, причём, постоянно. С появлением Чонгука всем стало не только легче на душе, но и радостнее. Дни стали быть не столь отягощающими, словно все они четверо друг другу были нужны изначально. Джин и сам светится от того, что сложилось всё в его жизни немного иначе, чем было задумано. Смена города, места обучения, но всё те же любимые лица двоюродного младшего брата, с которым, ну, знаете, не каждый сможет похвастаться сколько родством душ, не столько крови, давнего друга, ещё ребёнком запомнившегося, и вот ещё одного, уже не нового, а такого же важного члена семьи. И слово на деле-то очень хорошо было подобрано. Учёба только дурная со своих ежовых рукавиц выпускать не хочет. Никого, вообще-то, но Чонгука, кажется, всё же немного больше. Ну и ладно, куда её денешь? С ней просто уживаться как-то надо, но мы этому пока не научились. Вопрос времени, пусть так будет. Не всё же сразу и на блюдце. А пока остаются считанные денёчки до перекашивающей лицо аттестации, Чимин зовёт парней на традиционный в их небольшом родном кругу вечер фильмов. Вот так они выходные в последнее время очень мало проводят. Виной тому навалившаяся в конце года загруженность. У Джина репетиция на репетиции, из студии почти не вылазит. Его, как не с конспектами в аудиториях, так с нотами да текстами застанешь. Глаза уставшие, но всё равно светятся. И обнимает он всегда очень крепко, когда хочет показать, как сильно соскучился за прошедший день. Тактильный такой, Тэхён даже с собой сравнивает чутка. Чонгук в шутку порой выкажет, мол, приставучий, как клещ, но парень никогда не сердится. И всерьёз не воспринимает. А как, когда в противовес словам младший точно так же в ответ сжимает, да посильнее старается, чтобы и вдохнуть не дать, и засмеяться потом заразительно. Чонгука вообще как подменили. От того потерянного девятнадцатилетнего мальчишки разве что цифры в возрасте остались неизменными, и то только потому, что парень он сентябрьский. Поменялся даже — сущий пустяк, казалось бы, — взгляд. Стал не то чтобы взрослее — все они здесь, сегодня присутствующие, дети, в какой-то степени и мере, — но, возможно, покрепчал? Рассеянность уступила место уверенной твёрдости. Обладатель угольных глаз и сам это замечать стал, только не уверен, в чём именно дело. В смене обстановки, постановлении определённых целей, прогнавших туманную размытость, обретённых людях? Скорее, всё вместе. Но главное, откуда ноги-то растут — один единственный пункт является ключевым и за собой закрепляет другие. Не только эти, их множество. Чонгук каждый из них прощупал, а это уже прогресс и не хилый. Чимин тоже всё время где-то вертится. Смен стал в кафе брать больше, историю всё покорить пытается. У него это не очень хорошо получается, но терпение тут служит основополагающим. Этого терпения, к сожалению, очень мало уже, но ещё не кончилось — и тому рады будем. Тэхён, касаемо этой дилеммы, с другом полностью солидарен и иногда Чонгуку ненароком завидует, ведь первый курс всех прелестей студенческой жизни ещё не раскрыл. Пройти через все круги ада над тетрадями придётся чуточку позже. Но и это уж как сказать. Так, как младший — Тэхён не соврал, — они с Чимином ни разу не горбатились. Поначалу, конечно же. Чонгук молодец, в тонусе держится. Во всех смыслах, кстати. — Хён, — говорит, — мне отжиматься ещё, не лезь, — когда парень за спиной становится во время полной концентрации над учебником и щёки начинает оттягивать своими пальцами. Тэхён лишь плечами на это пожимает и ладони от чужого лица не убирает, продолжая ими же всё обследовать, но вот когда до носа ими доходит, тут уже у кого-то, кажется, слегка срывает тормоза. Или не слегка, потому что Тэхён чужого выпада не ожидает и ойкнуть не успевает, как брюнет разворачивается и резко тянет его на себя так, что тот почти летит, а палец указательный, который ближе всего к губам был, сильно прикусывается. Тэхён вскрикивает от неожиданности и хмурит брови, опираясь о крепкое плечо. И когда оно успело стать таким? Он этого не заметил. — Дай мне дочитать эти две страницы, — чеканит он, отделяя слово от слова, — отжаться за сегодняшний день несколько грёбаных раз, — и сглатывает, глаза на секунду прикрывая, — и я тоже хочу тебя и к тебе. И вот если один из них впадает в какой-то ступор, застыв безмолвной статуей и почти сидящим на окрепших бёдрах, то второй, беспардонно клюнув в чужие губы и самостоятельно подняв старшего с себя же, просто преспокойно отворачивается, уткнувшись в разложенные тетради и подперев щеку рукой. Чонгук не смущается. А вот Тэхён очень даже, сразу же затихая и отворачиваясь, отходит от стола и касается теперь уже своих щёк, с силой растирая их и стуча. От звонких хлопков ладоней по коже где-то позади слышится тихий смешок, но парень не обращает внимание, спешно направляясь к выходу с комнаты. Хочется выпить зелёный чай. Или может лучше ромашковый. То есть, погодите-ка. Мимолётно брошенное «ты красивый, Чонгук», значит, стоит опущенной головы и дырявившего паркет взгляда, а прямое бесстыдное «хочу тебя и к тебе», причём не Тэхёном выраженное, это в порядке вещей, так что ли? Подобные вещи уже, конечно, были обговорены и откровенно высказаны друг другу, но это не отменяет того факта, что последнее в голову врезалось особенно сильно. Тэхёну же не показалось, Чонгук правда только что сказал это. И Ким более чем уверен — о чём было сказано, то и имелось ввиду. Выразительнее слов показал взгляд, в котором сомнения не мелькало и капли. Чонгук теперь открыто заявляет о том, что к нему, к Тэхёну, хочется, скучается и обязательно требуется. О нём, с ним и для него, только так и никак иначе. Без стеснения и самоограничения. Он напрямую говорит о том, что ему до безумия нравятся зацелованные им же чужие губы или эстетично длинные пальцы, переплетённые с его собственными, и о том, что Тэхён ему сам по себе очень нравится. Что к нему даже больше этого скудного «нравится». Ким постепенно привыкает к тому, что парень с ним стал гораздо более прямолинейным, раскрывает себя и свои внутренние ощущения уже не так, как раньше, стараясь зарыть самое важное внутри. Но таких уверенных прямых заявлений получать ещё не приходилось, и это уж очень выводит из колеи, заставляя задуматься о том, что, наверное, Чонгук действительно хочет открыться ему, а значит, он… …правда желает его? Его вот прямо целиком и полностью, не только душой, с которой уже успел породниться, но и телом? Может, Тэхёну просто выдумывает всё его подсознание, ведь для таких слов им ещё очень рано. Из ещё не переработанной информации вытекает другой вопрос. Таких — это каких? Он не знает, как ответить правильно. Это очень лично, так не скажет простой «кто-то». Так скажет лишь тот, кто открыт перед тобой каждой своей частичкой и готов поделиться самым ценным, что у него есть — самим собой. Это значимо, и от веса сказанного в глазах слегка мутнеет. Чай отчего-то не хочет завариваться. Им нужен новый. Или не нужен, чёрт бы его побрал этот чай, потому что со спины тот самый значимый снова подкрадывается, разворачивая к себе прямо перед столешницей, как-то слишком резко, но уже ожидаемо. Тэхён почти задевает локтем стоящую у края чашку, слава богу, ещё ничем не наполненную. Хочет было улыбнуться, но не успевает, оказавшись резко притянутым к крепкой груди. Чонгук снова целует, только не как несколькими минутами ранее, а настойчивее, сразу углубляет и руки на чужой талии, сквозь футболку ощущающейся, скрещивает. Тэхёна сначала словно током прошибает, но он всё равно, чуть отойдя, улыбается в мягкие губы и за чонгукову нижнюю кусает игриво, не больно. У него эмоции свои скрыть плохо получается, а чувства и подавно. Он, когда вот так в поцелуе улыбкой расплывается, совсем счастлив. Сдерживаться никак не получается. Брюнет мельком глазами ловит эти губы растянутые, когда отрывается на секунду, думая о том, что не надо ему себя сдерживать. Им обоим не надо. Пусть вот так, что почти задыхаешься, голова кругом, а всё по собственному желанию. Обоюдному. А звучит-то как… — Отжиматься? — с тэхёновых уст на выдохе вылетает одно только слово. — К чёрту, — в ответ. — Я хочу… — …тебя и к тебе, — заканчивает Тэхён. — Я тоже, — хватаясь сильнее за шею и вновь порывисто прикасаясь к чужим губам. Чонгуку слишком хорошо сейчас, чтобы тренироваться, учиться, работать, делать хоть что-либо постороннее. Тэхёну тоже. Они не отрываются друг от друга. Вообще. Даже когда чайник, который парень, оказывается, всё-таки додумался поставить, противно свистит, раздаваясь на всю кухню. Он почти в слепую, глядя одним глазом, клацает по кнопке выключения и возвращает ладонь на чонгукову шею, пальцами оглаживая кожу. Чонгук обращает внимание лишь на углы и стены, о которые вполне реально врезаться, с закрытыми глазами пятясь куда-то по направлению к залу, и выставляет левую руку для подстраховки, ощупывая всевозможные поверхности, а правой продолжает крепко прижимать к себе Тэхёна, медленными шагами двигаясь с ним назад. Каким образом и когда они успели поменяться местами так, что задом теперь двигается не Чонгук, сами не поняли. Он чувствует, как тэхёновы длинные пальцы подрагивают на его шее. От напора у того сбилось дыхание, и он слишком грузно выдыхает в его рот. Чонгук успокаивающим жестом проводит несколько раз по его боку пальцами и толкает приоткрытую деревянную дверь. Диван не расправлен. Возможно, было бы лучше, если бы Тэхён не был перфекционистом до мозга костей и плевал по утрам на эту постель, к вечеру просто плюхаясь в свернутое комом одеяло. Но он совсем не такой, а его ощущения сейчас нереально далеки от мыслей о покрывалах, подушках и обо всём в таком роде. Спиной чувствуя мягкий ворс пледа, он сильнее хватается за Чонгука и притягивает его, нависшего сверху, ближе, плотно обхватывая руками шею. Тот снова целует его, умещая одну руку, согнутую в локте, сбоку от его лица, второй удерживая за щеку, будто Тэхён способен взять в эту секунду и вырваться. На самом деле он и правда сейчас раскрасневшийся, тяжело дышащий в губы, выглядит так, словно ему вот-вот станет плохо. Он жмурится, громко выдыхая, когда с распухших губ брюнет поднимается выше и касается своими его век, и улыбается, расслабившись, кажется, вспоминая этот маленький жест. Чонгук встречается взглядом с его мутным, рассеянным и безбожно влюблённым, и сам совершенно не догадывается о том, что его совсем ничем не отличается. Он, глядя в тэхёновы полуприкрытые глаза, слегка поворачивает голову в сторону, не прерывая созерцания, находит его ладонь губами и целует в подушечки пальцев почти невесомо, лишь слегка прикасаясь. Тэхён был другим человеком. Совершенно другим. Он не дрожал от ощущения горячих губ на своей коже, готовый вот-вот потерять сознание от переизбытка чувств. Их в его жизни было очень мало. Таких — вообще не. Он всё замечает всегда. Даже сейчас видит, как младшего самого слегка потрясывает; у него тоже сбито дыхание, а в глазах поселилось что-то новое и неизвестное. И ему тоже немного страшно, потому что… — Чонгук, — одними губами зовёт Тэхён. Его голос срывается, он вновь прикрывает глаза на мгновенье, чтобы затем открыть их, тяжело сглотнув, и произнести: — я никогда не… — Я знаю, — прерывает, поворачиваясь лицом. И знакомое: — Я тоже. У них всё на двоих. Странно, но общего слишком много. У Тэхёна нет столько с Чимином, хотя это дело почти четырнадцатилетней дружбы, и тут вообще вопросов должно не быть. Зато на Чонгука он смотрит как на своё зеркальное отражение, разве что с иной формой лица, черты которого так любимы и изучены. Изучены полностью, каждая из них. Густые брови, когда он злится или слишком глубоко погружён в теорию истории языка, нахмуренные; крупноватый нос, который часто хочется клюнуть ни с того ни с сего; небольшой шрам на левой щеке, ещё по школе полученный; аккуратные, розовые, вечно обкусанные губы и родинка под пухлой нижней. Тэхёну думается, что если бы он владел способностью и тягой к искусству, определённо точно нарисовал бы его по памяти без необходимости его присутствия, а то и закрытыми глазами. Чонгука он уже выучил. У них всё одно на двоих. Касается это жилья, чувств или даже пройденного опыта. Чонгук, глядя Тэхёну в глаза, как сейчас, почему-то без раздумий знает и читает в них то, что ещё не успело слететь с языка. Его внутренний мир будто запрограммировано писался с его, Чонгука, схожим. Или это ещё можно сравнить с целым организмом, в котором функционирование одного органа целиком и полностью зависит от другого. Это странно, но общего у них так много. Особенно сейчас, когда на двоих и воздух, и желание, и наслаждение, и чувства, бьющие лавинным потоком, и страх. Возможно, Тэхён забрал последнего себе чуть больше. У него румянец с щёк не сходит, он неуверенно вертит головой из стороны в сторону, боязно заглядывая Чонгуку в глаза, который прямо перед его на расстоянии нескольких сантиметров. Чонгук Тэхёна не отпускает, потому что всё прекрасно понимает. Против природы не попрёшь, но отдалиться в такой момент есть не что-то неправильное — запретное. Ему нельзя, он лишь безмолвно просит довериться, отвечая на чужое волнение искренней улыбкой на растянувшихся по краям губах. Напугать Тэхёна или, что хуже, ранить его, действиями или словами, последнее, чего он хочет сейчас. Сегодня. В этой жизни. Тэхён всё ещё нервничает, это заметно по его напряжённому, но по-прежнему рассеянному выражению лица. Но он доверяет и доверять хочет, поэтому снова тянет брюнета за шею к себе, сталкиваясь губами. Он целует не так, как можно было бы представить исходя из какого-нибудь на первый взгляд достойного факта, как, к примеру, старшинство. У него всё это точно также впервые, и он сам не знает, куда себя деть и как правильно вести. Чонгук такой не один. Только теперь понимает, что хватит уже Тэхёну самому нести на себе ношу и из раза в раз, через себя переступая, делать шаги к нему навстречу. Он к нему тоже хочет и собирается шагать, а не стоять на месте истуканом. И когда касается его там сквозь одежду, ловя тяжёлый выдох ртом, чувствует, как у самого пальцы начинают дрожать. И не по причине банального страха, хотя и без него тут совсем не обходится, а из-за того, что Тэхёну в этот момент очень хорошо становится, и как же хочется делать его счастливым. Чтобы всегда эту негу на лице видеть. Радость в блаженно прикрытых глазах, ничем не скрытую тягу, нежность, перемешанную с желанием. Ему просто хочется стать наконец чуточку сильнее, чтобы Тэхён больше не растрачивал переживания попусту, не кусал губы от того, что за Чонгука страшно или больно. С Чонгуком должно быть тепло и спокойно. Ощущать на себе чужие пальцы непривычно. Так непривычно, что внизу живота всё сводит, а член, которого кроме него никто никогда не касался, отзывается и реагирует в разы острее, чем когда-либо под струёй тёплой воды в ванной или почти перед самым сном в спальне. Тэхён и представить себе не мог, что так бывает. И ключевую роль здесь играют не столько прикосновения, сколько факт того, кто их дарит. Чонгук гладит и мнёт ладонью чужой привставший орган, не отводя глаз от зажмурившегося лица. Тэхён старается дышать глубже, не подавая голоса, но делать это настолько трудно, что он даже глаза открыть не в состоянии, особенно, когда чужие пальцы тянут за шнурок на его пижамных свободных штанах и забираются под кромку, спускаясь ниже. Он резко и судорожно выдыхает, чувствуя, как чонгукова холодная ладонь обхватывает член, большим пальцем проведя по головке. Чонгук ловит ещё один вздох, целуя пухлые губы с родинкой в правом углу на нижней и следом за ним первый протяжный стон, как только подушечка пальца сильнее давит туда же, и, слегка цепляя подстриженным ногтем, ведёт ладонью по всей длине. Тэхён не может открыть глаза, ощущая на чувствительной коже теплоту чужой руки, а ещё совсем не может молчать, ведь Чонгук своей ладонью вытворяет что-то сумасшедшее. Или это ему так только кажется, но он всё равно, с силой сжимая чонгукову домашнюю рубаху у него на плечах, негромко стонет ему прямо в лицо, не сдерживаясь. У него еле получается взглянуть из-под пушистых ресниц слезящимися не пойми от чего глазами на брюнета, и то, что он видит, заставляет сердце сжаться до крохотных размеров и забиться в ускоренном темпе, потому что у Чонгука на лице неприкрытое волнение и забота, а в чёрных зрачках ещё и такое же возбуждение, на которое он не обращает никакого внимания, всецело отдавая свою любовь телу под ним. Тэхёну слишком хорошо, чтобы заставить себя сдерживаться. Он снова притягивает его к себе, врезаясь в губы, которые сразу же размыкают его, чувствует, как сплетаются языки, а ещё дикий жар, простреливающий внизу живота всё разом, а затем ещё, снова и снова, заставляя сжимать чужую ткань сильнее. Чонгук сипло хрипит в медовую шею, опускаясь лбом Тэхёну на плечо с осознанием, что только что кончил, буквально ни разу к себе не прикасаясь. Рука липкая, он собирает пальцами ещё вытекающую тёплую сперму в тэхёновых штанах, чувствуя, как того мелко потрясывает, и оставляет почти невесомый смазанный поцелуй на его вспотевшей шее. Пижама у Тэхёна мокрая внизу, у Чонгука — не лучше. Но он первым делом, приподняв голову с чужого плеча и вытащив ладонь, бегло озирается по сторонам, примечая сложенные банные полотенца, которые красуются на другом краю дивана. Тэхён, кажется, принёс их чистыми сегодня утром, так и не убрав в комодный ящик. Видимо, им придётся прослужить этим вечером ещё разок. Чонгук поднимается, на коленях потянувшись к одному из них, и моментально реагирует, когда Тэхён хватается за его локоть. Взгляд у него расслабленный, но обеспокоенный. Чуть более собранный. — Тебе тоже… — не договаривает, встретив тёмные глаза своими. Чонгук мягко улыбается, этим всё объясняя. Без слов, он знает, что Тэхён поймёт. Он и понимает, позволяя ему сделать всё самому и опуская руку ладошкой вверх сбоку от своего лица. Тоже улыбается и выглядит так умиротворённо, хоть и со слегка пунцовыми щеками. Этот румянец делает его невероятно прекрасным в своей простоте. Чонгук, не встречая каких-либо ненужных сопротивлений, стягивает с него штаны полностью, оставляя по пояс нагим, и вытирает начисто. Пользуется моментом и несколько раз проезжается пальцами по смуглой коже бёдер, после чего встаёт, отходя к шкафу. Он вытаскивает с полки какие-то очередные домашние треники с чистым бельём, попутно хватая и для себя. Тэхён позволяет одеть себя в свежие вещи, без лишних просьб приподнимая таз, и не перестаёт наблюдать за проделывающим тоже самое с собой Чонгуком. Он очень красивый, русоволосый замечает это уже далеко не впервые, но выхватывая для себя новые детали, ещё больше восхищается, не скрывая пристального бегущего взгляда. Тэхён подтягивается к подушке и, дожидаясь Чонгука, пока тот тоже уляжется, щёлкнув по небольшому светильнику на тумбе и освещая комнату приглушённым жёлтым светом, едва огибающим всё пространство, двигается ближе, опуская голову тому на плечо и находя под одеялом чужую ладонь, вытаскивая её наверх. Чонгук краем глаза наблюдает за тем, как задумчиво Тэхён глядит на их переплетённые пальцы, сводя брови к переносице. О чём он размышляет в этот момент? — Нам не хватает только той книжки про космические приключения, — негромко и хрипловато подаёт голос младший, растянув губы в доброй усмешке, плавно перетекающей в мягкую улыбку. Он вздыхает, чувствуя себя небывало легко. Тэхён отвечает ему тем же тихим смехом. — Я могу достать её, — он приподнимается, с воодушевлённой несерьёзностью заглядывая Чонгуку в глаза. — Лежи, пожалуйста, — тот легонько давит ему на плечо, заставляя опуститься, но тот не поддаётся, удерживаясь в таком положении и ослепительно улыбаясь. — Я, кстати, чаю бы выпил. Ты не хочешь? Да ладно. Стоп, нет, это что такое? — Смеёшься надо мной? — Тэхён недоверчиво поднимает бровь. — Нет, конечно, — абсолютно честно. — Вообще нет. Нисколько, только смех прорывается, таки не сдержавшись, а Тэхён поджимает губы, прищуренным взглядом вперившись в лицо, которое вот-вот должно треснуть. Точно должно. Тэхён дождаться этого не может. — Мне хорошо с тобой, — Чонгук моментально успокаивается, спокойно проговаривая легко слетевшие с языка слова, которые хотелось сказать уже давно. Хотелось сказать о них Тэхёну. Он осторожно касается свободной ладонью его подбородка, медленно и едва ощутимо переходит к щеке, на мгновение задерживая дыхание. Дотронуться до него сродни прикосновению к самому хрупкому. Самому ценному. Тэхён столбенеет, не зная, что ответить на такую откровенность. Когда-нибудь они научатся слушать друг друга, не сбивая совершенно случайно сердце с его привычного ритма. Когда-то ведь научатся? — Очень хорошо, Тэ. Веришь мне? Чонгук с пристальной внимательностью смотрит в чужие глаза, заведомо зная ответ. В них, как и в его, плещется бескрайняя нежность. Тэхёну в этот миг больше всего на свете хочется заставить время остановиться. Ему отчего-то даже кажется, что он чудесным образом уже сделал это, потому что он сам себя не ощущает, точно окаменел, без возможности сдвинуться хотя бы на миллиметр. Почему ему прямо сейчас хочется расплакаться, как малое дитя? Он себе такого никогда не позволял. Никогда не открывался перед миром так, как хочется открыться сейчас. Перед его, чонгуковым, миром. Быть может, он именно тот, с кем эмоции сдерживать нет необходимости. Именно тот, кто нужен был ему, чтобы отпустить себя. Как же он может не верить ему? Всегда. Всего. Всего себя, Тэхён, давай же признаемся в этом. Тебе, Чонгук, это бы тоже не помешало.

***

«Хреновее некуда» — это первое, что слышат удивлённые Чимин с Тэхёном, а затем и в перерыве между второй и третьей парой примкнувший к честной компании Сокджин. Когда Чонгук выходит из аудитории с максимально кислой миной, понятно всё становится буквально с первых секунд, но Тэхён всё равно подозрительно хмурится, пропуская мысль о том, что он вполне может быть таким пожёванным из-за своего внутреннего перфекционизма. Чонгук с ним бой ведёт долгий. Закрывая за собой тяжёлую выбеленную дверь, он напоминает себе, что эта чёртова аттестация в его жизни первая, и заморачиваться из-за её результатов так сильно вообще не стоит. Однако те же самые произнесённые слова с уст старших в одно ухо влетают, из другого вылетают, долго там не задерживаясь. Внутренние переживания деть никуда не получается, и это чувство, дерущее и давящее на подсознание, уже порядком достало. Он и так гонялся с учебниками весь этот месяц, как одержимый, засыпая и просыпаясь с очередной задачей осилить несколько новых страниц. Ему по собственному волеизъявлению с этим помогал Тэхён, вталкивая в голову всё самое нужное, притом следя за его режимом, питанием и каким бы то ни было отдыхом. Вот с ним этой новостью вообще делиться не хочется. Не то чтобы ему очень обидно из-за двух последних провальных заданий, но в какой-то степени так и есть. Вероятно, больше всего на проявленную хандру влияет стыд. Он ведь, чёрт побери, к этому готовился. Зато, как подмечает Чимин, это стало хорошим опытом, от которого, к тому же, никуда не деться. Всё бывает в первый раз, и это самая простая и сложная вместе с тем истина. Сколько ещё таких тестов и аттестаций в его студенческой копилке соберётся? Так или иначе, это случается с каждым. — Чувак, тебе надо меньше загоняться по поводу учёбы, — Чимину невдомёк, почему тот так самокритичен. От одного «неудовлетворительно» ничего в его жизни не изменится. Чимину слабо верится, что Чонгук мог бы запороть абсолютно всё. — Вообще не загоняться. Тэхён глядит в ответ, сощурившись и сложив руки на груди. И Чонгуку этот взгляд не нравится. Он, поправляя на плече лямку, пускает ладонь в волосы, устало взъерошивая их пару раз. Джин с Чимином вздыхают в этот момент так, словно уже знают чужие мысли и то, что сойдёт с языка в следующие секунды. — Я тебе зад надеру, Чонгук. И, уж простите, сдержать смех тут не получится никак. Чимина прорывает самым первым, да так, что он почти падает, сгибаясь и опускаясь на корточки. Джину это зелёный свет, его гогот сливается следом, разбиваясь о стены звонко и заразительно. Он, не глядя, наклоняется, опираясь руками о чиминову спину. Чонгук на мгновение теряет дар речи, без понятия, за что собираются драть, но потом вглядывается в чужое лицо и понимает, что как раз не за то, что он сам себе надумал. Тэхёну на все эти аттестации совершенно побоку. — Если ты собрался реально абстрагироваться от мира из-за такой фигни, я именно это и сделаю. Чимин красный, как помидор, но на свои две поднимается. — В чём ты там напортачил, — джинов голос не перестаёт надламываться из-за рвущегося смеха, — рассказывай, — он ладонью чешет по затылку Чонгука, свободной вытирая выступившие слёзы с сощуренных миндалевидных глаз. Чонгук, уже развернувшийся к выходу из блока, усмехается сам себе под нос, отчего вызывает недоумённые взгляды со стороны еле пересиливших с трудом контролируемый смех товарищей. А после, не убирая сокджиновой руки со своих волос, поворачивается боком, растягивая уголки губ ещё сильнее. — Но я ведь не говорил, что буду против, — и возле себя слышит громкий взвывающий крик, переходящий в истерику на пару с вот таким же невыносимым. Тэхён не знает, что ответить. Тэхён тоже начинает смеяться, отворачиваясь в попытке скрыть потеплевшие щёки. А в предпраздничные выходные хандра к нему возвращается снова. Но уже не так, чтобы как прежде, хватать всевозможные учебники, стопкой складывая их на столе, а наоборот. Чонгук убирает всё к чертям, чтобы видно не было ни одного. Тэхён застаёт эту сцену злостного расставания в самом её разгаре, заходя в комнату с кухонной рукавицей в руках. Брюнет в этот момент, громко треснув по сложенным брошюрам очередной книгой, яростно задвигает ящик, разворачиваясь к двери, и немного не ожидает увидеть в проёме вошедшего Тэхёна. Улыбающегося Тэхёна, который, цокнув языком, подойдёт и без лишних слов усядется к нему на колени боком, складывая руки на его шее. Чего скрывать от него? Уж от него ничего не получится. Либо Чонгук настолько прозрачен, что в него, как в воду гляди, всё разберёшь, что потребуется. Либо что не так, он не понимает, но Тэхёну враньё как детский лепет. А у него самого, по правде говоря, ответ есть, и он прост банален. Он в людях их самих видеть умеет, а Чонгук этому не научился ещё. Но важно даже не это. Сначала нужно своё место в огромном мире разглядеть и только потом в пространстве копаться. Кто об этом задумывался когда-то? — А ты? — спрашивает Тэхён, перебирая пальцами чонгуковы волосы на затылке. — Ты задумывался об этом? — О чём? — отвечает вопросом на заданный вопрос брюнет, не понимая. — О том, чтобы показать себя на этой выставке? — объясняет парень, пальцами шагая к макушке. — По живописи, я же слышал. О ней и преподаватели говорят. Чонгук задумчиво пожимает плечами. — Я не знаю ещё, — с сомнением в тоне звучит в ответ. — Думаешь, мне стоит? — А ты считаешь, нет? — встречно повторяет вопросом Тэхён, поднимая брови и заглядывая в шоколадные глаза напротив. — В одном не заладилось, значит и в другом должно? А Чонгук никак не считает. Он английский с живописью не сравнивал никогда, но о том, чтобы принять участие в важной выставке после провальной аттестации, вообще не задумывался. Желания что-то предпринимать не стало, а что бесит в этой ситуации больше всего, так это то, что единственная неудача творит с былой уверенностью отвратительные вещи. Она её просто рассеивает. Но так ведь он не ребёнок уже, чтобы нос вешать из-за таких мелочей, правильно? Чего сидит с опущенной головой, раздражённый и негодующий — сам не знает. — Послушай, — и мозгоправов в его жизни ещё, кажется, не встречалось, а вот одному отчего-то винты вкручивать в голову позволяется. — Учёба учёбой, в ней без провалов да никак совсем. Но то, что ты своим сердцем, — он укладывает ладонь на его грудь, наглядно пытаясь донести смысл своих слов, — любишь, автоматически делает тебя профессионалом своего дела. Не потому, что ты действительно являешься таковым или же наоборот, делаешь что-то хуже, чем тебе бы того хотелось, а потому, что твоя любовь уже самое правильное, — он проницательно глядит в лицо напротив, своей серьёзностью показывая, что полностью уверен в своих словах. На мгновение ему даже видится искорка в чужих карих глазах. Он знает, что Чонгук его мысли никогда не упустит. — Пообещай мне подумать над этим, ладно? — Я обещаю, — раздаётся негромко и уверенно. Он обязательно подумает, соглашаясь с чужими убеждениями. Но только не сейчас, когда больше всяких размышлений хочется одного: прикоснуться к губам Тэхёна, вновь почувствовав собственными улыбку. Его или свою — чёрт знает. Но Тэхён никогда не умел сдерживаться.