Прошу, не беги от меня

— Чонгук, подай мне тряпку, пожалуйста. Просьбу, обращённую к нему, Чонгук слышит не сразу. Всё внимание отдано полотну перед ним, которое он нахмурено разглядывает, жуя нижнюю губу. Руки перепачканы в краске, а ещё на подбородке отпечатался уже высохший чёрный след от большого пальца. — Чонгук! — зовут его в очередной раз, стараясь криком привлечь внимание ушедшего в свои размышления парня. Он резко распахивает глаза, мотнув головой в сторону. — Что? — Чёрта с два, — возмущается Соншик — студент факультета международных исследований на курс выше Чонгука. — Ты когда работаешь, как в транс впадаешь, — брюнет извиняюще жмёт плечами, растягивая уголки губ в кривой виноватой улыбке. — Дай мне тряпку. Чонгук, прослеживая за направлением чужого взгляда, оборачивается и, заприметив нужное на полу недалеко от его мольберта, наклоняется, а затем передаёт вещь напарнику в такие же перепачканные цветастые руки. Сегодня он в мастерской не один. После оглашения новости о предстоящей выставке собираться после пар в середине недели небольшим, но дружным коллективом стало обыденным и необходимым делом. Каждый чувствует огромный прилив сил, буквально отдавая всего себя любимому делу и стараясь как можно лучше передать надуманную концепцию будущей работы, сроку которой не больше месяца. В середине февраля предстоит показать конечный результат упорной работы — Чонгуку, по правде говоря, уже не терпится. В новогодние выходные у него было достаточно времени для того, чтобы взвесить все за и против насчёт участия в этом мероприятии. Голову он не поломать, конечно, не мог. Всё терзал себя не самым приятным итогом первой студенческой аттестации, но выслушав мнение Тэхёна, недостающей уверенности в своих способностях прибавилось. На самом деле, к мыслям старшего он действительно прислушивается, анализируя каждое произнесённое им слово. Тэхён всегда говорит с ним так, словно даёт совет самому себе. Подробно и с объяснением того или иного довода, размышляя вместе с ним. Чонгук, в общем-то, и сам не заметил, как начал прислушиваться к нему. Тэхён просто в один момент как-то совершенно незаметно стал очень значимым для него человеком. Думать о том, как это вышло, он не хочет. В последнее время он только замечает за собой, что ему просто очень хорошо рядом с ним. Нет никаких угрызений совести, недопониманий и разногласий на пустом месте, обид уж тем более. Их с Тэхёном быть, кажется, вообще не может. Оказывается, влюблённый Тэхён невероятно внимательный ко всему, что касается дорогого ему человека. Чонгук заметил, что тот никогда не делает что-то в разрез с его решениями. Он никогда не поступит по своему, даже если считает, что знает лучше. А ещё он до невыносимого заботливый и ворчливый, особенно, когда Чонгук своим безрассудством и долей пренебрежения к самому себе (в частности к своему здоровью) знатно треплет нервы. Брюнет просто не особо обращает внимание на разные вот такие мелочи, как, к примеру, нужные в морозную ясную погоду перчатки, которые должны быть в карманах пуховика обязательно и постоянно. Тэхён показывает это наглядно, в следующий раз после подобных необдуманных выходок просто являя чужому вниманию точно такой же поступок. Чонгук в такие моменты хмурится, охотнее хватаясь за его замёрзшую ладонь и пихая их переплетённые пальцы в свой карман, а после без лишних напоминаний молча делает так, как — ему показали на практике — нужно. Чонгук признаёт, что с Тэхёном чувствует себя абсолютно комфортно. А когда он после своих занятий в обязательном порядке спускается на первый этаж за стаканчиком кофе, а затем уставший и вымотанный вновь поднимается к нему в мастерскую, преодолевая три лестничных пролёта, заходит, коротко поприветствовав всех присутствующих, и сразу же направляется к окну в дальнем углу кабинета, где расположен чонгуков мольберт, из-за которого Тэхён сразу же замечает его выглядывающее лицо — такое же не менее уставшее, но счастливое, — Чонгук не может сдержаться и не растянуть уголки губ, совсем невесомо дотрагиваясь до его пальцев своими, когда тот передаёт ему горячий стаканчик. Он тут же прячет потеплевшие щёки и не слезающую с лица улыбку за широким массивным холстом, но вовсе не от причины его блестящих глаз, а от нескольких внимательных пар других. Разглядывать его обнажённое счастье остальным совсем необязательно. У Тэхёна прямо сейчас последняя пара по методологии перевода. Чонгука же отпустили со своего занятия почти без вопросов. В университете о таланте скромного первокурсника не все, но многие прознали. Преподаватели за знанием о том, насколько ответственно брюнет подходит к порученной ему работе, не говорят в ответ плохого слова, а некоторые даже желают удачи, что у какого-то меньшинства учащихся не может не вызвать удивления. Чонгук в своей педантичности не видит и доли чего-то сверх обычного. Он просто делает то, что считает нужным и правильным. Страсть к холсту и краскам оказалась действительно важной. Противостоять желанию испробовать свои силы на ином уровне привычного занятия он не стал. Как ни крути, а скользить кистью по плоской поверхности у него получается несравненно. Чонгук считает, что выраженная Тэхёном мысль была вернее его собственных. Ему не надо быть профессионалом для того, чтобы гордиться своей работой. Чрезмерная самокритичность не затмит своей грубостью теплоту горящего искусством сердца. Чонгук лишь делает то, что любит, и это бесспорно вселяет незыблемое воодушевление. Во время работы он не отвлекается вообще ни на что. Всю серьезность и безупречное внимание он всецело отдаёт своему творению. Звенящая тишина вокруг, когда по выходным вечерам среди мольбертов лишь он один, на него не давит. Он может даже не заметить то, как тихо, почти беззвучно, открывается входная дверь, а в помещении становится чуть более шумно от характерного шарканья ботинков по дереву пола. Тэхён с этим местом тоже успел породниться и заявляется уже без предупреждений. Он знает, что ему в любом случае будут рады. А в пятничные будни после занятий народу здесь в разы больше, но родного лица Чонгук не видит. У Тэхёна в конце недели дополнительное занятие по специальности, в котором он очень желает преуспеть. А ещё чтение английской литературы в обществе чтецов. Чонгук ставит перед собой цель обязательно навестить, закончив подготовку к выставке, и его; посмотреть на его серьёзно сведённые к переносице брови, когда он сосредоточен на тексте, послушать, с какими эмоциями он оживляет шекспировские трагедии. Тэхён в своём деле тоже мастер. Чонгук дома рассматривал не одну книгу среди огромного множества самых разнообразных. Им в шкафу отведены целые три полки. Сегодня, в очередную долгожданную пятницу, у Чонгука отчего-то без его спроса срывается с губ наглый зевок, и краем уха он улавливает нашёптывающую усталость, от которой в последнее время что-то совсем не убегается. Он хмурит брови, присматриваясь к выведенным на полотне чёрным линиям, ведущими за собой плавные изгибы чего-то ещё неизвестного, но удивительно завораживающего, и сгибом локтя свободной руки трёт покрасневшие глаза. Он обещает себе отоспаться на предстоящих выходных на полжизни вперёд, потому что, наверное, так больше продолжаться не может. Ему даже, прилежному учащемуся, порядочность даёт отгул: пропустить визит в эти стены субботним утром решается само собой. Тэхёну промять простыни на пару часов больше требуется не меньше. В мастерской почти не остаётся людей. Из всех ранее здесь присутствующих на своих местах упорно не сдают позиции лишь три человека, включая самого Чонгука. Он, подавив ещё один широкий зевок в тыльной стороне выше ладони, всё-таки обходит мольберт и с окрашенной кистью в руках подходит к раковине. Тёмная вода с примесью цветастой густоты ручьём стекает в слив. Чонгук не обращает внимание на любопытные мимолётные взгляды в свою сторону, потому что знает, что каждый друг другом здесь восхищается. Подойдя к незаконченному произведению, он ещё раз глядит на проделанную работу, критично помечая детали, которые нужно доработать в следующий раз. Он кладёт вымытые кисти на вставную деревянную полку, мокрой тряпкой вытирает наляпанное за собой. Оборачивается назад, вспомнив кое о чём ещё. Этот портрет он написал ещё в праздничные дни. Кое-какие фотографии, унесённые из дома, ему очень пригодились. Тёмные шелковистые волосы почему-то выводятся легче всего, а коснувшиеся шероховатой поверхности пальцы покалывает так приятно, что на губах беззаботно расцветает улыбка. О ней не вспоминается с тоской. На свою маму он всегда будет смотреть с безграничной теплотой и благодарностью. Ему иногда кажется, что она на него своими выразительными нарисованными глазами тоже глядит в ответ. И разговаривает вот так безмолвно, теплотой делясь. Ему очень хочется сказать ей что-нибудь. Неважно вообще что. Хоть что-то. Она ведь слышит всё? Чонгуку верится, что да. Видит ведь его тоже, улыбается за него в моменты, когда он счастлив. Он со своей мамой всем поделиться хочет. Только так, чтобы в ответ хотя бы мимолётное и мнимое получить. Совсем немного, правда. Он думает о том, что даже не стал бы хвататься за нежные ладони, как утопающий, появись у него такая возможность. Он бы даже не глядел на неё, не посмел бы. Только лишь почувствовал бы всего на мгновение, а дрожащими ресницами выдал бы себя с головой, знает это сам. Просто никогда себя скрывать не умел. Она его этому не научила. За его спиной тихо приоткрывается дверь, впуская в помещение просочившийся разгульный ветер сквозняка от раскрытого окна. Морозная свежесть лижет голое запястье, застывшее над полотном, и пробирается под воротник свободного кроя чёрной рубахи. Чонгук не чувствует ничего, кроме лёгкой усталости. Он не обращает внимание на пристальный взгляд новой пары глаз, уткнувшихся ему в спину. Он знает, что каждый здесь друг другом восхищается.

***

По вечерам людей всегда много, но отчего их столько сегодня, не врубается никто. Чонгук почти уверен в том, что в кафе запёрлась как минимум половина университета, и плевать что на деле этого просто не может быть. Все столы заняты, даже их любимый вдалеке. Чонгук не жалуется, хоть и сам носится по помещению. Бегает туда сюда, от одного стола к другому, а людей как будто и не меньше, и есть всем что-то обязательно каждые пять минут надо. Он не успевает сегодня даже присесть хоть на минутку, ни разу за вечер такой возможности не выдалось, а о ней и не думается как-то вовсе, потому что просто напросто место на такие мысли нет. Работы много, в университете днём тоже нервы знатно потрепали. Помогать присоединился и Джин, на свою голову подошедший за кофе. Устал, говорит, пить хотелось жутко. И каково оно теперь, расслабляется? Бегает по залу, чуть ли не вприпрыжку. Комедия в трёх актах, полюбуйтесь. Притащился сюда, еле ногами перебирая, самого на четырёх парах подряд гоняли. Жаловался, пришёл, возмущался, что, мол, в группе-то сколько человек, посмотрите, а он за всех отдувается, будто одному ему эта история языка зачем-то сдалась. Такие они тут все, лингвисты. Языком и то трепать легче, чем вот так, как сейчас, — а иронично до безумного. Все устали и все хотят домой. Человеческий организм не машина, и это всё-таки понимает каждый, но терпения уже хватает едва ли. На часах всего семь, к тому же — разгар недели, и, думая об этом, Чонгуку ужасно сильно хочется закатить глаза, как в моменты, подобные тому, что есть сейчас, когда всё максимально осточертело и выразить своё никому ненужное недовольство представляется только так, но он с насколько это возможно спокойным лицом продолжает выполнять свою работу, как и каждый трудящийся этим суматошным вечером. У него, знаете ли, нет выбора, как нет его у Тэхёна, он краем глаза видит, устало смахивающего ладонью со лба взмокшую чёлку, но по-прежнему тепло улыбающегося посетителям, у Сокджина, который — на минуточку! — пришёл для того, чтобы немного отдохнуть после загруженного учебного дня, а вместо этого впряжённого в беспорядочную беготню по залу, у Джинёна, который совсем уже выдохшийся в свои — чуть меньше чонгукова — восемнадцать после школы, недавно только в их коллектив небольшой, но дружный влившийся, и даже у Хайву, который вздыхает тяжело, поглядывая на круглые настенные часы. Как у всех у них, Чонгук это понимает прекрасно, а потому на тяжесть очередного дня не сетует и сетовать не думает. Переглядывается разок со стариком, кивает, улыбкой усталой говоря, что всё в порядке, и не с таким справлялись, и снова подскакивает с блокнотом в руке, уже к другому столу несясь. И вот никак за ним наткнуться на то, что не желалось совсем, не ожидает и как реагировать в первое мгновение не знает, округляя глаза, но быстро берёт себя в руки, сдержанно окинув каждого бесстрастным взглядом. Его давно заметили, его давно ждали, Чонгук понимает это сразу, как только встречается глазами с ним, что улыбается так гадко, отчего, честное слово, в эту наглую рожу хочется-таки плюнуть. Чонгук своё презрение вылить не даёт, спокойно перелистывая страницу блокнота, и клацает по кончику щёлкнувшей ручки, упираясь взглядом в деревянную поверхность стола, чтобы голос отвращения его обладателя не сдал, когда он непоколебимо и почти вежливо произносит: — Уже определились с выбором? А ему в ответ усмехаются, он не видит, потому что просто напросто смотреть в эти довольные рожи не собирается, но слышит хорошо, улавливает кому этот смешок принадлежит. — А что Вы мне посоветуете? — и по чужому голосу он понимает, что с ним играют очень грязно. Инхо знал, что Чонгук будет сегодня здесь. Как же он мог не знать? Он эгоистом всегда был. У него это в каждом его действии читается, в каждом взгляде и слове. Он на друзей своих смотрит так, словно те ничего для него не значат. Чонгук таких ублюдков терпеть не может, потому что никогда не поймёт, как людское сердце может быть настолько очерствевшим. Настолько прогнившим злобой и ненавистью. Инхо нравится причинять боль другим? Разве у него внутри совсем не болит? Чонгук уверен, что болит, у всех рубцы есть, у каждого без исключения, только он без понятия, как может человек самовольно заставлять чувствовать то же самое окружающих. Чонгук не понимает, потому что за своё обретённое — семью — будет головой стоять, от всех бед стараясь оградить, а Инхо на своих друзей смотрит не как на дорогих людей, а так, словно они все должны ему тут чем-то и обязаны, и тот же Юнги, который Чонгука взглядом внимательным прожигает, он чувствует, снова ни единого слова не произнося в момент трёпки отбитого товарища, Намджун, который вовсе по телефону говорит в эту минуту с кем-то негромко (и голос у него, на самом деле, очень приятный и каким-то светом среди этой грёбанной темноты наполненный, хотя так не должно быть, и Чонгук подобное из головы старается гнать как мошку надоедливую), и еще пара человек, имена которых Чонгук знать не знает, а может не помнит просто, оно ведь ему совсем не надо. Инхо что-то вообще дорого? — Право выбора принадлежит Вам. — А оно когда-то принадлежало тебе? И вот на этом моменте Чонгук впадает в ступор, подскакивая бровями, и медленно поднимает голову, врезаясь в усмешливые бесчувственные глаза. Он тянет уголок губ вверх, чуть приподнимая подбородок. С ним сегодня пришли провести беседы по душам. Так, чтобы в его собственной покопаться, ям порыть да поглубже. Чонгуку становится даже смешно. Этого они добиваются? — Заказывать не собираетесь? Нет? — Чонгук сам делает выводы. — Значит, я могу быть свободен. Он разворачивается, намереваясь не стоять на месте истуканом, но не делает и шага, как его грубо хватают за плечо. Инхо тоже делает свои выводы. — Со мной стало страшно? — С тобой всегда было омерзительно, — Чонгук выплёвывает эти слова с пренебрежением, со злостью в хмуром взгляде отталкивая от себя чужую руку. — С пидорасами тебе куда лучше, никто не спорит, — на его физиономии вырисовывается такая довольная улыбка, будто эти слова были безумно нужны ему для удовлетворения. Своего собственного эго? Чонгук честно старается держать себя в руках, потому что кому оно надо наблюдать мордобой в кофейне? Никому не надо, он прекрасно об этом осведомлён. Он очень старается сдерживаться, стискивая зубы, даже когда это становится буквально невыносимо из-за ладоней, что уже чешутся в прямом смысле это слова. Успокаиваться здесь явно никто не собирается, без учитывания того забавного факта, что друзья-товарищи главного придурка не вставили ещё ни единого слова за всё то время, что Чонгук стоит здесь, и он всё ещё правда старается удержаться от того, чтобы разбить эту морду, но когда с чужого поганого рта срывается следующее, он чувствует, что это отправная точка. — Уже поделился счастливой новостью с родителями? — говорит он, не успевая растянуть оскал, когда Чонгук за недостатком терпения припечатывает своим кулаком ему в нос, заставляя заткнуться, потому что всё: этого было достаточно. — У тебя нет малейшего представления о том, что такое иметь родителей, — зло цедит он, снова встречаясь кулаком с уже разбитым чужим носом, когда Инхо гневно даёт ему в ответ. Чонгук слизывает хлынувшую с нижней губы кровь, не обращая внимания на то, как уставилось на эту сцену ползала. — Твоя мама тебе его дала, — усмехается Инхо со вздёрнутым окровавленным носом. У Чонгука замирает сердце, когда он слышит это, и не потому, что это упоминание родного человека в таком саркастическом контексте, а потому что его мать таких слов даже от самых мерзких людей не заслуживает. В нём злость бурлит котлом, щекоча побитые костяшки: он определённо дал насладиться Инхо ими слишком мало. — Моя мама дала мне столько, сколько было нужно для того, чтобы я не вырос таким ублюдком, — и он абсолютно точно в этот момент ожидает получить по скуле в отместку, вот только себя сам уже сдерживать не собирается, хоть и понимает где-то в шумящем сознании, что глупо всё и отвратительно даже просто прикасаться к этому человеку. Если он может говорить так о чужих родителях за неимением представления реальной картины жизни, значит менять тут нечего. Его уже ничего не исправит. Чонгук не успевает схватить того за грудки с намерением продолжить начатое, потому что Инхо просто грубо и сильно тянут назад, и он от неожиданности падает на диван, ударяясь локтем об угол стола, но шипеть от кипящей внутри ко всему вокруг ненависти не перестаёт ни на секунду. У Чонгука не вызывает удивления увидеть поднявшегося Юнги, который всё это время спокойно отмалчивался по привычке, потому что злости сейчас столько, что ни на какие другие эмоции места не остаётся. Они с Инхо всё ещё готовы наброситься друг на друга как кошка с собакой. Только после того, как Юнги складывает ладони на столе, опираясь о него, до Чонгука резко и снова доходит, что это впервые, когда ни один из этой компании не влез в это грёбаное кровопролитие, чтобы вершить самосуд. Все просто молчат в момент, когда Юнги начинает, чуть ли не хрипя голосом, говорить: — Захотели набить друг другу морды, вышли отсюда и разбираетесь. Вы меня заебали, — и проговаривая это так, словно самую очевидную в мире вещь, Чонгук не видит, но Юнги смотрит прямо на Инхо. А Инхо это тоже замечать отказывается, продолжая рассекать взглядом чужое лицо почти напополам, зато хорошо видит кое-кто другой, удивлённо заламывая брови на лбу. — А это что? Ты заделался защитником? — Твоей костлявой задницы? — у Чонгука по спине проходит зябь. Льды безразличия в чужом голосе не проломишь ничем. Этот Юнги выглядит совершенно равнодушным ко всему, что тут происходит. Это вообще, как и было всегда, не его ума дело. — Чонгук? — оторваться от пристальных прожигающих лица гляделок заставляет появившийся за спиной Тэхён, осторожно дотрагивающийся до его плеча. Он, обводя взглядом всех присутствующих, немедленно равняется с Чонгуком и не успевает открыть рта, как: — Любовь всей жизни подоспела? — этот гад не устаёт кривлять даже сейчас, когда это уже каждого здесь откровенно достало. А выглядит-то до смешного по-детски. Тэхён на это даже глазом не ведёт, зато очень внимательно заостряет его на Чонгуке: тот боковым зрением видит, как нижнюю часть его лица разглядывают, и готов поспорить, что Тэхён очень сильно хмурит лоб, но не говорит ничего, скрещивая руки на груди. Отвечать хамством на откровенное насмехательство — над чем только? — отвечать не собирается, за него с этим умело справляются. Хайву главного подстрекателя быстро выпроваживает, как только замечает развернувшееся и направленные взгляды молодёжи. Он понимает всё буквально с первого мгновения, только стоит каждого глазами обвести — а о чём тут догадываться? Всё предельно ясно. У Чонгука губа разбитая, Тэхён — тут же плечом к плечу, и сидящие за столом товарищи молчат упрямо, смотрят на парня совсем не как на друга — одной монетой платят — осуждают. За что и почему — Чонгук вообще понятия не имеет, потому что впервые с таким явлением столкнулся, когда все, кто против него были, может и не к нему лицом повернулись, но от первостепенного участника честной компании точно в обратную сторону. А Инхо и не понимает сначала абсолютно ни черта, глаза выпучивает ошеломлённо, ведь за него слова не вымолвил ни один. Смотрит на Хосока, а тот и бровью не ведёт, глядит в ответ пристально и только этим всё говорит. Два другие взгляда поймать так и не удаётся. Не успевается — Хайву ожиданий уже не терпит. Он, того на выход отправив, Чонгуку с Тэхёном рукой указывает в сторону, а когда у оставшейся дружной компании о заказе спрашивает, те головой машут в отрицании. Один только, с пепельно-русой макушкой, со всей доброжелательностью просит стакан холодного кофе. И улыбается ещё — Чонгук всего на мгновение оборачивается, когда идёт к подсобке за салфеткой, чтобы кровь с губы утереть и на народ страху не нагонять этим видом своим. Кто вообще пьёт холодный кофе в середине января? А Намджун и пьёт. Чонгук, правда, уже не знает, удивляться чему-то или сегодня лимит был и без того превышен. — Чонгук, ты объяснишь, что вот это было сегодня такое? — задаёт волнующий вопрос Хайву уже в конце дня, когда зал пустой, а на двери табличка обратной стороной вывешена. Чимин брови вскидывает, и глаза у него такие большие сразу, крупнее обычного. Они все всё видели, чего уж тут. Чонгук ногой дёргает нервно и выпрямляет согнутое колено, пяткой в пол упираясь, а носком к верху. Руки на груди сложены и смотрит на старика с максимальным нежеланием чем-то делиться. Тяжёлый вздох говорит всё за него, но рот всё-таки открывает, а оправдания выпустить не успевает. На ладонь, коснувшуюся плеча, и сжатые на нём же пару раз пальцы, реагирует моментально, голову в сторону повернув. Тэхён, возле на диване разместившийся, в ответ глядит как ни в чём не бывало. Он всегда рядом, вот тут, за спиной, — вот, что сказать без слов пытается. — Мы не ладим с ними, — говорит спокойно, в лицо Хайву заглядывая. Для Чимина с Джином это не новость, но уши навострили оба. — С ними или с ним? Чонгук считает этот вопрос хорошим, потому что это заставляет его задуматься. То, что компания тут сегодня была далеко не вся, понятно. Как и то, что с некоторыми из них Чонгук не имеет вообще никаких дел. Такие люди, как, к примеру, Юнги, которые вообще никуда никогда не влезали — просто не вмешивались, — не желая вклиниваться во всё это дерьмо или же будучи всего на всего равнодушными к такому рода перепалок, чёрт его, на самом деле, знает, по сути и никак с ним даже не контактировали, чтобы сейчас Чонгук уверенно называл их в контексте неладного. Он действительно задумывается о том, что предводителем всей вот этой хрени, которая происходит на протяжении определенного времени, и главным зачинщиком всегда являлся один только Инхо, которому живётся как-то, по-видимому, слишком пресно, раз он из раза в раз пытается вылить своё внутреннее негодование на Чонгука — на того, кто чудным образом умудрился оказаться с ним в нужном месте не в нужный день. Что там у чонгукова отца с его мамашей, ему, судя по всему, абсолютно плевать, да и Чонгуку, по правде говоря, тоже, но это как минимум повод для того, чтобы выводить его из себя. И если всё-таки поразмышлять над всем обширнее, то можно прийти к логическому выводу, что находясь в одной компании, как бы несколько из них ни отмалчивались без желанного участия, а всё равно заодно, ведь на то и вместе? Логика же здесь присутствует? Наверное. Так что, нет, Чонгук совершенно не знает, как правильно ответить на этот вопрос. Благодарен, что Хайву этого не требует. — Я одного только не понимаю, — он зачем-то продолжает говорить, — мы все работаем, пашем как кони с утра до ночи, что-то делаем или хотя бы просто общаемся. А он? Ему что, совершенно нечем заняться? — и это искреннее недоумение у Чонгука в глазах не желает скрываться. Он риторически вопрошает именно то, что поражает. В самом плохом смысле этого многогранного слова. И даже не ждёт ответа, потому что знает, что ни в каком закоулке его не получит. А на бессмыслицу всё равно отвечают, давая пищу для размышлений. — Ему не нечем заняться, Чонгук. Ему до этих занятий нет никакого дела. И Чонгук задумывается. Трезвым умом понимает, что так оно и есть, наверняка. Инхо — потерянный человек. Ему плевать на свои дела, обязанности, заботы. Ему совсем плевать на свою жизнь. Он отчего-то только лезет без конца в чужую, пытаясь наследить там и оставить ненужным мусором после себя. Такие люди, они... страшные? Как же они могут вызывать доверие, когда не чувствуют его к самим себе? Чонгук не знает, что чувствует к нему: жалость, сочувствие или отвращение. Кажется, всё оно смешано у него воедино, он не находит способа различить хоть что-то. Пытается разобрать, отделяя одно от другого так, чтобы хотя бы отличия какие в этом комке отыскать, но ни черта абсолютно понять не может. К таким людям нельзя испытывать что-то, кроме ненависти за всю ту грязь, что они приносят окружающим, подавая её со всей присущей им щедростью. Но Чонгук и её в своей груди, пылающей, не ощущает. Раньше, сказал бы точно, она была. Она точно была, ведь как иначе? Ему не оставалось ничего, кроме как закапывать себя в своей отчаянной ненависти к тому, кто из раза в раз напоминал ему о ней. Сейчас он чувствует только лишь то, что места этой гадости в нём самом больше нет. Больная обида не прошла, но забрала с собой то гнетущее, что давило его внутри. Чонгуку Инхо не ненавистен. Он до безграничного жалок, чтобы купаться в чьей-то ненависти. Её, на самом деле, тоже нужно заслужить. Но это всё сути главной не меняет. Не меняет того факта, что Чонгук всё равно в себе начинает копаться. Перебирать свои мысли, не совладая со внутренним голосом, хмуриться чаще прежнего и отстраняться — не от людей, но от себя. А это ведь ещё хуже. Ни одна такая встреча не сулит хорошего. Да разве он от этого убережён? А надо ли оно ему вообще — оберегаться?

***

Immersed — Kevin MacLeod

The Way — The Way

Он решает пойти обратно. Туда, где рос, где был любим и где у него была мама. Был ли отец? Не знает. Как и то, зачем туда идёт. Надеется, что что-то найдёт, а чего искать-то, когда ничего не осталось? Ни воспоминаний, ни вещей, ни даже тёплых слов — он там забыт. Совсем не нужен. Словно то, что у отца живёт и дышит где-то на одной земле с ним сын, давно развеянный миф, о котором никто и не слышал. И он точно никогда не поймёт чертову причину того, что своих детей забывают; меняют, как безделушку на что-то или кого-то. В этот день солнце показываться на омрачённом серой безжизненностью небосводе не желает. Улицы окутаны молочным туманом, в которых ничего не видно; куда ступаешь, к чему идёшь, и Чонгук находит это очень ироничным. Как не посмотри, а вокруг только снег и неизвестность. Зима, говорит ему Тэхён, волшебное время года. Чонгук не видит в нём и доли обещанных чудес. Толкая незапертую дверь, он ничему не удивляется. Тому, что некогда родные стены встречают непроветренной затхлостью и прокуренной спёртостью. Тому, что откуда-то со стороны зала громко гремит музыка, а знакомый голос отскакивает от стен и бьёт своей хриплостью прямо по чонгуковой раскалывающейся голове. Он с отвращением морщится, преодолевая желание не переступать этот порог. Заходит, не утруждаясь разуться — повсюду грязь, а отцовские ботинки валяются возле пыльного коврика, — сразу направляется к распахнутой двери зала. Его и не замечают сначала: ещё не напившийся вусмерть отец с дешёвой бутылкой в руке, пританцовывая, клацает по кнопкам пульта, прибавляя громкость на разрывающемся телевизоре. Громче уже, кажется, некуда, но он продолжает что-то там нажимать, параллельно хлыстая из бутылки. Какая-то дохрена заезженная попса определённо нравится крутящейся у стола с пепельницей мачехе. Та уже еле стоит на ногах, шатается как болезнью поражённая. Поражённая она и есть: алкоголем пропитанная так, что хоть выжимай, а всё равно не поможет. И это такую жизнь они оба хотели? Чонгук, оставаясь незамеченным, сворачивает к некогда любимой комнате. Смотреть на весь этот дурдом желания нет ни малейшего. Он спокойно открывает дверь, не заботясь о том, чтобы быть потише: орущий телевизор заглушает даже его мысли. А в комнате такой же срачевник; постель смятая с большими жёлтыми разводами (Чонгук не хочет знать от чего); воняет в разы хуже, чем в перевёрнутой гостиной; полки, на которых оставались его книги и вещи, в тройном слое пыли, а одна даже сломана, свисает наискосок. Ему настолько отвратительно находиться здесь и вместе с тем так обидно. Эта подушка из верблюжьего пуха была подарена ему мамой. На ней нет живого места. Разглядывать растворившиеся в хаосе воспоминания — худшее, что может быть. Сердце обливается кровью, когда ладонь касается альбома с фотографиями под сломанной полкой. Чонгук рукавом куртки протирает с лицевой стороны пыль, рассматривая первую фотографию. На него прямо с обложки смотрят два счастливых лица: он вместе с мамой. В этот день они сидели в кафе после школы. Ему было около семи и он был довольный до безумного. Ел какие-то пирожные, а мама обнимала за плечи, своей головой прикоснувшись к его. Он открывает первую страницу и долго рассматривает её. Тут вот только он один, спит на каком-то огромном плюшевом льве, в жёлтом комбинезоне. Где сейчас этот лев, он вообще без понятия. Чонгук его и не помнит. А вот, глядя на следующую, внутри начинает бурлить. Здесь он с отцом. И это именно то, на что смотреть не хочется. Пальцы сами тянутся к фото, вытаскивают его из вкладыша, оставляют где-то в пыли никому не нужных деревянных полок. Таким вещам в его доме не место. — Мой блудный сын вернулся домой! — Чонгук подскакивает с очередной рамкой в руках, сразу же оборачиваясь. Ирония в весёлости чужого хриплого голоса заставляет усмехнуться в ответ. Неужели ему так рады? — А чего не предупредил? Отметили бы... — Я забираю фотографии, — игнорирует отцовскую колкость он, демонстративно отворачиваясь и поднимая с полки запыленные рамы и альбомы. Взгляд бежит дальше по деревянному покрытию, а брови хмуро сдвигаются к переносице. Чонгук пытается найти что-то ещё. — Где картина? Ответом отчего-то служит усмешка. Он говорит что-то смешное? — Мать забрала вместе с собой, — и смеётся после так, словно в приступе истерии. Или шизофрении, поди разбери. Его надрывающийся в хохоте голос буквально с первых секунд подхватывает второй такой же прокуренный. Оба сливаются в омерзительное целое. — Какая же ты сволочь, — выплёвывает Чонгук с пренебрежением и отвращением. Отвращением к собственному отцу. — Разве? Чонгук уже не знает, что слышать противнее. Гадкую иронию в ничуть не сожалеющем голосе или напускную серьёзность, ничего светлого не внушающую. Он всё помнит. И всегда будет помнить, чёрт побери, как тот, кто должен был быть теплом для продрогшей души, топил в бесконечной холодности. — Ты даже не дал мне денег на её похороны, — и самое страшное в данный момент то, что глаза предательски жжёт, а Чонгук совсем не может с этим справиться. Эта проклятая вода не смеет соскользнуть по щекам перед ним. Только не перед ним, Чонгук не позволит себе такой паршивой вольности. — Ты не дал мне деньги на то, чтобы похоронить родную мать. — Кто ты такой, чтобы я давал тебе деньги? — слегка заплетающийся язык не отбирает у него возможности нести несусветную чушь. Хотя Чонгук и этому уже не удивляется. Но что заставляет впасть в ступор, так это на полном серьёзе выданное: — Ты мне не сын. Чонгук хмурится сильнее, едва заметно качнув головой. — Что ты смотришь? Не знал что ли? — как будто он действительно должен был что-то знать. Это что-то действительно есть? — Мы сошлись после твоего рождения. Твой биологический папаша трагически погиб на её третьем месяце. Чонгук в эту секунду с подкошенными ногами не слышит больше ничего. Он опускает глаза вниз, к отцовским ногам, замирая на месте камнем. Значит, отцовские... Ему становится душно. В дутом зимнем пуховике с заледеневшими ладонями, с пальца одной из которых соскальзывает единственное кольцо, подаренное Тэхёном. Ловец снов, чтобы в грозу засыпал спокойно. Оно теряется в кармане, но сразу обхватывается кулаком, ищущим спасения. Поддержки некогда его обладателя. Широко раскрытые глаза, уставившиеся в одну точку, не моргают, а уши ловят шум ревущего экрана откуда-то из зала. Не реагируют. Чонгуку всегда казалось, что ему не повезло иметь своего отца. Оказалось, своего он никогда и не имел?.. Застывшие слёзы вдруг испарились, а вместо них почему-то — только поражаемая белки сухость. Из человека, как показала практика, могут выжимать всё: Чонгук не может вдохнуть глубоко. Он, как прокажённый, с трудом поворачивается к уже вовсю напивающемуся "отцу", дрожащими руками впихивая в рюкзак последнюю раму с фото. Мама с него улыбается ярче самой горячей звезды. Ярче самого Солнца. Он не задумывается о том, как выходит из дома. Не смотрит уже назад, по сторонам, на пропитанную горечью квартиру. Сбегает по ступенькам вниз, накидывая рюкзак на одно плечо, а когда выходит из подъезда, пихает ладони в карманы. От бьющего по щекам морозного ветра никуда не спрятаться. Он к Чонгуку безжалостен. Как и большинство людей в этом прогнившем мире друг к другу. Где-то в глубинах карманов уже не в первый раз трезвонит забытый телефон. Чонгук не слышит ничего, кроме громкого вопля собственных мыслей, раздирающих беспокойную голову.

***

— Не отвечает? Чимин, устало вытирающий тряпкой стол за последними посетителями, кидает на сжимающего в руке мобильник Тэхёна сочувствующий взгляд. — Он никогда не научится, — мотает головой парень, откладывая телефон на диван и опираясь о спинку сидения. В кафе сегодня спокойно. Людей было немного, но усталость всё равно делает своё дело. Тэхён с Чимином весь день на ногах. Ни в какой университет, по правде говоря, завтрашним утром подниматься желания нет. А если правды ещё чуточку больше — никто не собирается. Тэхён сам не свой последнее время. Чимину много не надо, чтобы разглядеть в друге долю напряжённости. Чонгук сегодня весь вечер не отвечает. После учёбы не появлялся, ушёл не пойми куда, с максимально серьёзными намерениями. Никому ничего не сообщил, никто и не лез. Надо, значит надо. Не няньками же нанимались, ей-богу. Но Тэхён, невзирая на это, хмурится пуще прежнего, когда на очередной звонок теперь уже отвечают "недоступным". — Да он дома уже, не бесись. Ну не умеет пользоваться телефоном в двадцать первом веке, да. Что с ним станется? Взрослый уже мальчик, Тэ. — Это как-то меняет тот факт, что попадать в передряги мы умеем все? — Почему в твою голову сразу лезут самые плохие мысли? Вполне вероятно, что он забил на учебники и улёгся спать, как только переступил порог. — С пяти часов, Чимин. Он не отвечает мне с пяти часов. Я ведь просил его позвонить, как только он будет дома, и сказать, надо ли мне брать рис. Я просто не понимаю, неужели нельзя хотя бы раз взять в руки этот чёртов телефон?! — Тэхён шумно выдыхает, прикрывая глаза. Чимину ему в ответ сказать и нечего. По истории языка завтра будут раздавать темы для проектной работы. Да и чёрт с ними, на самом-то деле. Тэхёну хочется только попасть домой и дать нехилый втык одному рассеянному художнику. Может, он всего-навсего увлёкся работой, как это бывает обычно? Вариантов не так много, а в кровать по-прежнему очень хочется. И по скрипящему снегу ноги перебирают как-то слишком быстро для вымотанного за день человека. Тэхён кусает губу, выдыхая тёплый воздух в морозную пустоту освещённых фонарями улиц. Взять хотя бы денёчек, чтобы только дом и голова, ничем другим не забитая. Чимин говорит о том же самом, напоминая, что даже Хайву уже нацелился дать отгул. Старик, всё-таки, всегда их понимал и в положение входил без лишних объяснений. Да только Тэхён пока лишь отмахивается, откладывая размышления на потом, хотя мысленно уже давно согласился. Отдых им нужен. Необходим, как глоток свежего воздуха. Тот, которым они дышат сейчас, больно щиплет за нос, и Тэхён ёжится, пытаясь спрятаться от мороза в вязаном шарфе. А толкнув дверь квартиры, он рукой тут же нащупывает выключатель, озаряя прихожую тёплым светом. Он окидывает взглядом коврик для обуви, неприкрытый с утра шкаф с верхней одеждой и в тишине тёплой квартиры сводит брови в хмуром переживании к переносице. Понимает, что нервы играли не зря. Он в полдесятого вечера дома один.