Мари Доук

      Они уходили. Шли уже по зелёной аллее, стояла майская ночная прохлада. Шуршали деревца узенькой аллейки, которая несколько часов назад привела их к самой обворожительной официантке.       — Эрвин, — Найл засунул руки в карманы жилета, — а как в книжках называют красивых женщин?       Эрвин шёл, рассматривая лунный месяц, согнутый сияющим мостом вправо, и невольно раздумывал, убывает он или растёт. Заодно и поминая то время, когда отец в одну из ночных прогулок рассказывал ему о луне.       — Эрвин!       — А? — Эрвин очухался.       — Я говорю, как в книгах красавиц называют?       Эрвин с энтузиазмом подумал.       — Красивые девушки?       Найл посмотрел на него удручённо и сплюнул.       — Да сам ты красивая девушка…       Найл вздохнул тяжело и потерянно. И даже, кажется, нотки раздражения скользили в его коротком резком вздохе в майскую прохладу. Эрвин подумал ещё раз.       — Королева?       — Нет, Эрвин, не королева.       Эрвин понял, кого имел в виду его хмурый друг, агрессивно пинающий встречные камни. И вспомнил, как могут назвать поэты в своих стихах красивую женщину.       — Нимфа, может быть?       — Да, — Найл поднял голову, — Да-да-да, Нимфа. Она – Нимфа. Слышал, Эрвин? Та женщина с бара – эта самая нимфа.       Эрвин улыбался. Его единственный друг влюбился.       Улыбка Эрвина всегда была наполнена светлой печалью в голубых детских глазах. Мужчина улыбался чему-то или кому-то так, как будто уже этому чему-то или кому-то улыбался прежде и не один раз. Весь его светлый образ наполнен проницательностью и умом. Эрвину Смиту суждено было быть лидером, вести за собой людей, а, как впоследствии и оказалось, за таким человеком не стыдно последовать, любо сложить единственную свою буйную голову.       Но в юности фирменная улыбка была единственной его преданной спутницей и соратницей. Юный Эрвин Смит, которого таким мало кто вспомнит, так как и нет таковых уже в помине, был неказистым, белобрысеньким, припухлым, щекастым и безнадёжным мальцом. Помнится его товарищам, как будущий командор Легиона на первых занятиях верховой езды даже не мог не то, что запрыгнуть – залезть на лошадь не мог. Но желание увидеть тот самый мир за каменной стеной выдавливало силы из упорного мальчишки, и уже через три месяца он резво скакал.       Вместе с Эрвином росли и убеждения. Но убеждения и суждения жили на основах еретических предположений отца, которые повлекли за собой арест и горькую разлуку на всю оставшуюся жизнь.       Отец его, Мистер Смит, был преподавателем в городской школе для детей из обеспеченных семей. И как любой настоящий, истинный учитель, он искал правды. Искал в своих гипотезах. Эрвин Смит, как сын настоящего учителя, тоже хотел какой-то правды, он сохранил, кажется, наследственную тягу к ней.       Он спрашивал эту правду у всех, но никто не мог дать ответа. Спрашивал правду о мире, в котором он живёт. Спрашивал у тех, кто ему возражал, смеялся. Но возражающим и смеющимся после единственного вопроса становилось не смешно. Не всем, конечно; те, кто имел хотя бы истоки простого ума и благоразумия, и даже не этого, а малейшего истинного понимания и представления о том мирке, в котором им посчастливилось родиться, заложенном каменными кольцами Стен, начинали задавать вопросы себе. Глупые люди отшучивались и уходили без вопросов.       Но гипотезами сыт по горло, и их одновременно и много и мало.       Вопрос об истинах этого загадочного мира постепенно становился риторическим. Но Эрвин Смит не хотел этого допускать.       О мудрости командора Разведки спорили нередко, но споры были беспочвенны. Эрвин Смит был глубоким и мудрым человеком.