Мари Доук

Хлопочет в баре милая Мари. В стенах кабачных Нимфа в заточенье: Вместо лесов и рек ей — стулья и столы, Вместо любви сатира — пьяных вожделение...

      Они ещё приходили в «Маяк» на протяжении всех майских и летних выходных и смотрели на неё, а потом наступил сентябрь – последний учебный год перед посвящением в солдаты. Дорогу в заветный бар они и позабыли.       Красивый лик синеглазой и чернобровой официантки «Маяка» расплывался в сознании с каждым месяцем, пока к концу февраля и вовсе запамятовал. Длинная неосвещённая аллея казалась постоянно повторяющимся летним бредом.       В казармах и столовой, начиная с конца зимы и вплоть до самого выпуска, стояли споры и полемика касательно выбора дальнейшего пути по жизни. И чем ближе к долгожданному выпускному, тем разногласия приобретали более агрессивный характер. Разведчики – идиоты, гарнизон и лейб-гвардия – дармоеды.       Был последний февральский мороз. Кадетов отпустили по семьям.       Эрвин и Найл решили прогуляться по заснеженному Стохессу. Время шло к вечеру, друзья брели по безлюдному бульвару.       — Я вот думаю, а почему нельзя просто прокопать туннель под стенами и внешним миром и сделать город? – слова Найла вылетали клубами пара изо рта: было холодно.       — Это забавно, Найл.       — От чего тебе забавно? Подземный город есть? Есть. Значит это возможно.       — Миссия разведки – освободить народ, отгадать тайны внешнего мира, а не зарывать себя в землю. Это даже ещё хуже, чем на воздухе за стеной.       — Ну я же не жить предлагаю…       — И вообще. Был один умник, который решил сделать подкоп под стену. Мало того, что, сколько бы он не копал под стену, ей не было конца, так его ещё после этого никто не видел. Ты понимаешь, о чём я, Найл? Понимаешь?       — Понял. То же самое…       — … что и с моим отцом, Найл. От титанов нам, видимо, никогда не укрыться. С ними когда-нибудь придётся сразиться. И эти бесконечные стены… они падут, Найл.       Ветки деревьев зашевелились во тьме. Посыпался снег. Вылетели две бодрствующие птички. Эрвин замолк. Оба повернули голову в сторону её, той самой совсем узенькой, одинокой тёмной аллейки. Замело утренним снегом, который отражал лунный свет и хоть как-то освещал её, аллейку, которая вела в пивбар, где томится и хлопочет черновласая весенне-летняя нимфа.       Найл взглянул на Эрвина. «Пойдём?»       — Ты хочешь навестить эту женщину? – нотки улыбки прорезались на его юном лице.       — Ой, да я её имени даже не помню…       — Кажется, Мери…       — Вообще-то её Мари зовут… вроде.       Густые брови Эрвина нахмурились, но от задора, рот расплылся в шаловливой улыбке. Найл сначала даже не понял. Потом он, зациклив пристальный взгляд на уголках рта друга, обдумал всё сказанное.       — Успокойся, Эрвин. На улице мороз, холодно, а там тепло, между прочим. И вообще, если ты так хочешь, можем и пойти… — после такого следствия Найл засунул руки в карманы пальто и решительно пошёл вперёд вдоль аллеи к бару.       Эрвин, также улыбаясь, пошёл следом.       Пришлось преодолевать тяжесть снега под сапогами, идти по непроторённой узенькой дорожке во тьме, которая ведёт к тусклому свету единственного фонаря у входа самого «Маяка».       И вот они у дверей, заснеженные, возмужалые и суровые выпускники кадетского корпуса пришли.       — Заходим?       — Ну заходи…       Эрвин толкает деревянную толстую обледенелую дверь, которая со скрипом отворяется.       Из посетителей только два старика в самом углу. Гармонист растягивает меха гармошки, бар наполняет свойственным любой гармони скрипучим пением. Ничего не изменилось в обстановке унылого бара. Даже портрет голой женщины, играющей на кларнете, всё ещё висит, и висит на том же месте.       Друзья обращают внимание на крайний столик, за которым они провели все летние выходные вечера.       Найл бледнеет, разворачивается корпусом и затрагивает ручку входной двери, в которую они только-только вошли. Эрвин хватает его за шиворот пальто и разворачивает обратно.       Она сидела в компании своих коллег официанток. Когда Эрвин и Найл зашли в бар, все сидящие девушки одновременно над чем-то дружно рассмеялись. Звонкие сладенькие женские голоса о чём-то охотно повествовали. Затем официантки взглянули на посетителей с некой озадаченностью и растерянностью. Одна из них, светленькая, кудрявенькая и пухленькая, ткнула локтем девушку, которая единственная не повернулась: она сидела спиной, немного сгорбленная. Девушка никак не отреагировала, и тогда рыженькая толкнула локтем ещё раз, только сильнее и настойчивее. «Мари. К тебе».       Это она. Ни Мери, Ни Марьяна, не Мариам, ни кто-то ещё, – Мари.       Она повернула свою голову. Она оказалась спустя полгода всё такой же красавицей.       Раскосые глаза прищурились, голова наклонилась вправо, густая пышная чёрная коса наклонилась следом. И так прошло где-то с полминуты. А потом её тёмно-розовые губки дрогнули, орлиный носик немного раздулся от резкого вдоха, аккуратные бровки домиком поднялись в каком-то изумлении, а раскосые глаза застыли в удивлении, которое было той весенне-летней Мари совсем несвойственно.       — Здравствуйте! – Эрвин вежливо поздоровался с девушками. Они захлопали глазками.       Найл кивнул и совсем чуть-чуть криво улыбнулся, лишь только уголки губ ассиметрично поползли вверх.       Перед Мари уже не стояло два забавных ребёнка с военного училища, пьянеющих от стакана сливочного пива и отводящих бегающий взгляд от девичьих глаз. Перед Мари стояло двое юных почти солдат, в пальто, выданных кадетским военным корпусом, что было весьма эффектно. Мальцы, полгода назад смотрящие на красавицу снизу вверх преданным взглядом щенков, сейчас смотрели на, казалось, крохотную Мари сверху вниз. Уже Мари смотрела на них с покорностью.       Белокурые волосы Эрвина блестели на тусклом свете бара, детская припухлость спала, показалась красивая шея, из-под щёк вылезли скулы, грубые тёмные брови украшали мужское красивое лицо. Нескладное мальчишеское тело вытянулось. Голубые глаза Эрвина светились даже в барном полумраке. Голос его огрубел, стал твёрже и уверенней.       Найл был ниже Эрвина, также хорош собой, но, по правде сказать, был менее притягателен. Его матовая кожа не переливалось при свечах, озаряющих зал, тёмные и маленькие глаза рассматривали девушку в кружевном переднике. Чёрные волосы не имели блеска. Поджатые губы либо выражали недовольство, либо простой испуг и волнение. Черты лица ничем не примечательны, но они не имели изъянов.       — З-здравствуйте! – Мари подскочила с табурета. Приветствие девушки было почтительным, громким, по детски чистым.       Она выронила разнос. Гармонист остановился.       — Ой… — она успела прошептать.       Новый, круглый металлический разнос покатился колесом по полу, блестящий и броский он огибает ножки столов и табуретов. Мари стоит на месте. Ждёт, пока большое блюдо закончит свой путь. Блюдо катится к ногам светловолосого солдата и начинает с постукиванием крутиться вокруг себя. Мари от чего-то испуганно смотрит в глаза Эрвину. Он останавливает разнос и поднимает его. Мари подходит.       — Возьмите, пожалуйста. – Эрвин протягивает разнос, успевающий отразить свет свечей прямо в глаза официантки.       Она заморгала. Мари и вправду смотрит снизу вверх и тепло улыбается, не показывая зуб. Она берёт блюдо.       — Спасибо вам. Вернее, тебе. Тебе спасибо.       Они улыбались, увлечённо и по-детски рассматривая друг друга. Наступила пауза, девушки-официантки замерли. Казалось, замерло всё. Эрвин смотрел на неё без какого-либо удивления и смущения, потому как уже давно успел удивиться и смутиться от её красоты намного ранее, поэтому просто глядел ей прямо в глаза, а она в замешательстве рассматривала каждую линию изгибов черт его лица, одежды и волос, как делают люди, рассматривая человека, которого увидели в первый раз.       Нежные секунды превращались в нелепые.       — Вы, может, садиться будете? – Мари наконец взглянула и на Найла, который от её взора побледнел ещё больше, и устремил глаза куда-то вдаль барного мрачного помещения, — усаживайтесь, м… мальчишки…       Они сели за тот самый столик, который официанткам пришлось уступить, и они с цоканьем ушли на кухню. Гармонист снова начал терроризировать бедную гармошку. Фальшь гармони снова расползалась по залу.       — А вы чего пальто не сняли? - Мари подбежала к посетителям, оказывая, казалось бы, должную заботу.       Найл решился ответить первым.       — А мы ненадолго. Так же, Эрвин? – он посмотрел пристально, дожидаясь одобрения друга, которое вовсе не требовалось.       — А…да-да, мы ненадолго.       — Ну хорошо. Готовы заказать? – красивая Мари уже показала свои беленькие зубки, — сливочное пиво?       Найл смотрел на неё и не отрывался, но смотрел всё также хмуро.       — Нет, нам просто пиво.       — Замечательно, – она развернулась, вместе с её движением колыхнулась юбка тёмно-синего платья.       Они переглянулись.       — Что это с ней? – Найл провожал взглядом уходящую девушку, - она как-то помолодела…       — Это мы повзрослели, Найл.       Прошло около пяти минут, и из тёмной кухни, из самого дальнего угла пустующей барной стойки, показался белый передник с кружавчиками. Мари несла разнос с двумя стеклянными кружками, в который при свечах блестело золотом пиво.       Вдруг пояс передника хватает грубая мужская рука. Ленты пояса передника развязываются и теперь не обвивают талию красавицы. Мари резко останавливается, но неторопливо оборачивается. Чёрные распущенные волосы колыхнулись смольной волной, блеснули на свету.       — Извините, дядя, я пока не к вам, — она говорит всё с той же улыбкой, даже усмехаясь.       — А у вас тут трактир или как? — спрашивает хриплый голос.       — А что? – Мари пыталась сохранить спокойствие.       — Ну как что? Я, может, отдохнуть хочу.       — «Отдохнуть» – это таверна на соседней улице. Там недалеко, бульвар пройти…       — А я, может, с тобой хочу отдохнуть, а? А, принцесса? – мужчина сжал крепче.       Мари уже испуганно вздохнула, но не более. Он обхватил её двумя руками за талию. Мари боится выронить кружки с пивом. Шершавые руки начали поглаживать гибкую спину, волнистые чёрные волосы.       Первым с табурета подскочил Найл. Эрвин поспел следом.       Найл подошёл уверенно. Жёстко и без колебаний он вырвал девушку из лап пьяного человека: он взял Мари под рёбра, с лёгкостью, хотя девушка была не самая хрупкая, подхватил, затем опустил, на пол, продолжая держать за талию. От неожиданности Мари ахнула. И похолодевшие от испуга руки не удержали скользкий разнос с двумя кружками пива, предназначенные для юных гостей. Поднос полетел вниз, стеклянные кружки с треском разбились о деревянный пол, осколки посыпались под табуреты и столы, под ноги посетителей и официанток, которые сию минуту подбежали и начали недовольно и громко щебетать под ухом; белая пенка таяла, дерево потемнело от влаги пива, попало на передник.       Мари отпрянула от «обьятий» Найла и опустила неторопливый безмолвный взгляд на пол. Она без вздохов и возмущений, молча взялась за щёчку. На её умиротворённом лице не играло злобы, и даже раздражение не промелькнуло в её чертах, как будто с самого начала она могла предвидеть, что всё так и обернётся. Её лицо выражало снисходительность к самой себе.       Пьяный мужчина медленно реагировал, поэтому посмотрел на куски стекла лишь через пол минуты после того, как послышался треск кружек и грохот разноса. Затем он поднял пьяные глаза на Найла, которые бессознательно бегали и, казалось, пытались выдать картинку более отчётливее, затем снова посмотрел на разбитую посуду, и, устремляя взгляд на портрет обнажённой женщины с кларнетом, который весел на стене ровно посередине залы, вынес свой вердикт:       — Ты что наделал, малой? Нормально бы разобрались, без всего этого беспредела… ну и поколение…       Он медленно повернулся всем туловищем в сторону своего собутыльника, который сидел, сложа руки на столе, облокотившись на них и отвернувшись, и смотрел в стену мутными неразумными глазами. Казалось, его тут и не было. Мари подняла свой разнос.       — Я сейчас ещё вам принесу… - Мари повернулась и собиралась идти.       — Нет, не надо.       Мари обернулась, подняла по-детски удивлённый взгляд. Она открыла свой милый ротик, что бы что-то сказать, наверное, спросить «Почему?»       — Мы пойдём.       Эрвин посмотрел на пол. Затем он легко вздохнул и вытащил из внутреннего кармана пальто несколько немного помятых купюр, сложенных пополам.       — Это за кружки и за заказ, — он решительно протянул деньги, — и спасибо вам, Мари.       Синие раскосые глаза Мари заблестели, брови домиком поднялись в изумлении. Верхняя, а потом и нижняя малиновая губка еле заметно дрогнула.       Она обернулась и с не наигранным теплом и лаской сказала стоящему поодаль Найлу, засунувшему руки в карман пальто: «Спасибо вам большое». Затем она отвернулась и протянула свою руку навстречу. Её небольшая уже тёплая ладонь прикоснулась к ещё холодной от февральского мороза большой ладони и осторожно и аккуратно взяла деньги, при этом смотря прямо в глаза милосердному гостю. Пальцы Эрвина дрогнули от смущения. Мари, заметив это, хихикнула сдавленно и застенчиво, прикрывая ротик свободной красивой розоватой рукой.       Друзья переглянулись. Эрвин застегнул верхнюю пуговицу своего пальто. Они направились к выходу, а Мари сопроводила «спасителей» до входной двери. Найл вышел из бара первым и незамедлительно, даже не оглянувшись, проронив короткое: «До свидания». Эрвин подхватил ручку двери.       — Ещё раз спасибо вам. – Мари стояла, скрестив свои красивые ладони спереди, в запачканном кружевном переднике и, как Эрвину показалось, с немного виноватым видом. Прелесть её была поразительна.       Эрвин не отпустил ручки двери, он развернулся к ней лицом, к синеглазой нимфе Мари.       Она сделала уверенный шаг навстречу, посмотрела на него снизу так легко и сладко, щекоча его своим взглядом. Эрвин на этот момент забыл, что уходил.       — Как сказал ваш друг: «До свидания». Я жду вас ещё.       — Мы обязательно придём.       Он широко улыбнулся, а она успела ещё раз дотронуться до его руки, мимолётом, ненавязчиво. Эрвин, запомнив этот смелый и беззастенчивый жест, закрыл дверь.       Они шли по тёмной аллее, два друга, и сквозь безлистные ветви аллейных деревец Эрвину светил тот самый, окружённый горстями крупных белых звёзд майский серп луны, сгорбленный, прогнувшийся вправо. Нынче новолуние.