Узы

Странно металось сознание, затухало и прояснялось всполохами. Кровь, чёрная и гнилая, приторной сладостью забивала голову, и хотелось взвыть, когда сквозь прогнившую сладкую пелену пробивался чужой запах — резкий, пронзительный и ничуть не отрезвляющий. С каждым вдохом он забивал собой все внутри, и от этого хотелось и реветь, и успокоиться, потому что недостаточно было его, только этого запаха. Хотелось больше, а больше было нельзя. — Регис, — тихо зовёт его голос, и он словно слепой болезненно дергается к нему. — Все нормально, слышишь? Иди сюда. Иди ко мне. Он идёт. *** Вампир дышал тяжело и поверхностно, в мрачных тусклых отсветах кожа его белела ярким серым пятном, и казалось, что одна лишь сила воли сдерживает его от того, чтобы то ли не рухнуть, то ли не побежать прочь. — Регис, — тихо позвал Геральт, осторожно протягивая руку. — Все нормально, слышишь? Иди сюда. Иди ко мне. Он говорил, словно бы и не было больше никого рядом. Но спину все равно жгли взгляды: Гастон смотрел на них с любопытством, сидел, подперев щеку кулаком; из угла напряжённо следила Сианна, и хоть на лице ее была ухмылка, глаза оставались холодными и сосредоточенными. С мертвецами пришлось повозиться: тех не брало ни железо, ни когти, если только не изрубить ходячий труп на части. Знаки помогали, но и у магии есть предел: возьмешь больше тебе положенного — заплатишь. На каком-то по счету Аарде голова у ведьмака резко загудела, над губой потеплело, и вниз по губам и подбородку хлынула горячая кровь. Геральт рыкнул и сплюнул, а потом случайно поймал взгляд Региса: стеклянный, в алых бликах. Грудь его странно вздымалась, так, словно он задыхался. На секунду, на одно мгновение ведьмаку показалось, что вампир кинется на него. Кинулся, но мимо — врезался в толпу мертвецов позади, ещё ожесточенней начиная рвать их на куски. И казалось, ничего бы такого и не было, но даже когда не осталось ни одного противника, странный черно-алый огонь, горящий в чужих глазах, не ослаб — словно бы усилился. Регис шёл так, будто бы его штормило. Геральту в руки он едва ли не свалился, и ведьмак почувствовал неприятное холодное шевеление внутри — стало тревожно. С вампиром определенно что-то происходило, уже давно, с самой их встречи, и здесь, в стране иллюзий и магии, это что-то усиливалось. И делало ещё хуже. — Регис, — тихо, чтобы никто больше не услышал, позвал ведьмак. Тот поднял голову, невидяще смотря в чужое лицо. А потом вдруг протянул руку и пальцем провёл по верхней губе, отирая оставшиеся кровавые следы. В замок они прорвались быстро — и тут же очутились в длинном темном коридоре. — Держитесь ближе, шагайте тише, — острожно забросив серебряный меч в ножны, ведьмак с тихим шелестом вынул стальной. — Будто без тебя это не ясно, — отрывисто шепнула в ответ Сианна, обходя его. — Вампир, — ещё тише бросила она, дёрнув головой в сторону дверей. Геральт напряжённо кивнул. — Как ты? — спросил он, слегка обернувшись. Регис, оказавшийся прямо за спиной, вдруг уронил голову ему на то место, где шея переходила в плечо, а потом шумно вдохнул сквозь стиснутые зубы. Ведьмак замер. — Справлюсь, — тихо сказал вампир, и Геральт почувствовал, как по коже поползли мурашки. От неожиданно горячего дыхания или ещё от чего — он пытался не думать. «Не справишься, ты не хочешь с этим справляться, чем бы оно ни было», — пронеслось в ведьмачьей голове, но Геральт промолчал. Второй раз они подпускают друг друга так близко. — Подумать только, нужно было умереть, воскреснуть и обратиться, чтобы ты позволил мне к себе подойти, — низким рокочущим шепотом вдруг выдаёт вампир, и хоть голос его дрожит, Геральт слышит в нем привычную усмешку. — Не ехидничай, — почти выдыхает он в острое ухо, и от этого жеста Регис и правда замолкает, но ненадолго. — Ну и ну! — весело прокатилось по длинному темному залу. — Что тут у нас? На насмешливый голос сидящего в резном кресле Гастона Геральт рыкнул, не пытаясь сдержаться. Тот в ответ цокнул и погрозил пальцем, а где-то вдалеке рассмеялись часы, и хохот длинным эхом раскатился по залам. Медальон, дрожащий все путешествие от нескончаемых иллюзий, сейчас бился в истерике. Слишком много чар, слишком много иллюзий и наваждений, слишком много всего. — С трупами-то справиться — задача не из тяжелых. Вам не сложно, я бы даже сказал, привычно бить и убивать, да? — он остановился, медленно скользя внимательными синими глазами по каждому: Геральту на секунду показалось, что взгляд этот будто бы пробирается внутрь, выламывает и крошит рёбра. — А теперь, как договаривались, ведьмак: ты от чудовища избавляешься, я тебе за это плачу. Расколдуй или убей. Мне-то без разницы. А тебе? — Я должен напомнить, что клыки в обращённой форме намного острее. С твоей стороны есть огромная вероятность того, что ты поранишься, посему лучше… Обрывать намечающийся монолог словами Геральт не стал — на вдохе вампир приоткрыл рот, и ведьмак, чуть наклонившись, резко коснулся чужих губ. Антрацитовый взгляд прояснился и наконец перестал метаться, упираясь прямо в ведьмачьи янтарные глаза. Перспектива «расколдовать» не претила, и не то, чтоб Геральт выбирал между большим и меньшим злом — он вообще не выбирал, не думал, лишь сверкнул в темноте кошачьими холодными глазами в сторону Гастона, а затем развернулся. По искажённому в истинном облике лицу сложно было что-либо прочитать, ведь вампиры привыкли полагаться не на внешнюю оболочку, а на чувства и инстинкты друг друга. Метку на шее тянуло, и странно-лихорадочный бег чужих эмоций ощущался тяжело — слишком много, слишком быстро. С трудом можно было что-то выцепить, но он попытался. И почувствовал чужой страх. Регис едва слышно зашипел, когда Геральт случайно прикусил его губу. Вкус чужой крови на языке ощущался неожиданно остро, чужие клыки щекотали кожу, и ведьмак слишком ясно понял, что не хочет останавливаться. Наверное, уже давно этого не хочет. Но приходится. Он отстраняется первым. — Я тоже недурно кусаюсь, — выдыхает он, внимательно смотря в глаза напротив. Чужие взгляды все ещё сверлят затылок. — Я заметил. Палец волку в рот не клади, — тихо и как-то слишком растерянно усмехается в ответ Регис, и лицо его сглаживается, приобретает человеческую форму. «Хорошо», — думает ведьмак, пока странные вещи проносятся в черно-алом взгляде напротив. Хочется прижаться лбом к чужому лбу и думать, что все резко прояснилось. «Хорошо, что не нужно ничего говорить. Я бы не смог…я бы…» Они уже не стоят вплотную, и руки вампира, лежащие на чужих плечах, вздрагивают и соскальзывают. Он делает шаг назад. Ещё шаг. И ещё. *** Ориана хищно улыбнулась, втянув тонким носом запах вошедшей ведьмачки. — Вижу, ты справилась. Цири и ухом не повела, неотрывно смотря на вампиршу и испуганного мальчика на ее руках. — Отпусти его сейчас же, — тихо сказала она, крепче сжимая меч в руке. Ориана вскинула бровь. — Я знаю, зачем тебе эти дети, — угрожающее прищурив холодные зелёные глаза, ведьмачка легко вынесла ногу вперёд, готовясь напасть. — Я видела твоё письмо. Отпусти, и твоя смерть будет быстрой. Медальон спокойно лежал на груди, не выдавая ни единого признака высшего вампира, но Цири не дала себе бояться: страх волнами бы расплылся по воздуху, пьяня и раззадоривая. Против высшего вампира у неё нет шансов, но дать ей насладиться своим ужасом — нет, ни за что. Она подняла меч. — Нет! — мальчик, лежащий на коленях вампирши, вдруг неожиданно резво подскочил, но потом все же пошатнулся, неуверенно раскачиваясь и вяло взмахивая тонкими ручками. — Госпожа Ориана заботилась о нас! Она забрала нас с улицы, давала нам сладости, пела нам! Не трожь ее! — Она пьёт твою кровь, и когда-нибудь не сдержится и перегрызёт тебе глотку, — спокойно, не отрывая взгляда от вампирши, проговорила Цири, но ребёнок не слушал ее: раскинув руки, тот встал перед Орианой, испуганно и решительно смотря на ведьмачку. И Цири опустила меч. Ориана усмехнулась. — Да, я пью их кровь. Но я и не говорила, что…забочусь о детях по доброте душевной. Однако видишь, ведьмачка, взамен я даю больше. — Я бы похлопала, но заняты руки, — рыкнула Цири, выбрасываясь вперёд кисть — по полу покатилась отрубленная голова. — Гаркаин убил детей. Он летел к городу, но запах привлёк его сюда. Мальчик, разом растеряв весь настрой, попятился, прижимаясь к Ориане. Та в свою очередь проводила голову взглядом, нахмурившись. — Детлафф привёл их, — сказала Цири ровным голосом, но осеклась — Ориана услышала едва заметную дрожь и вскинулась как голодный зверь. — Ну, ведьмачка, — странно протянула она, — теперь спрашивай, что хотела. На секунду Цири закрыла глаза, чтобы вновь распахнуть их, объятые зелёным огнём. — Что пара значит для вас? С мгновение Ориана пытливо всматривалась ей в лицо, удивлённо приподнимая брови. А потом по ярким ее губам пробежала тонкая усмешка. — Все. За жизнь вампир может встретить несколько…существ, подходящих на эту роль. Двух, трёх, иногда — лишь одного. С такими существами мы можем связать себя узами. На секунду Цири показалось, что она не может дышать — что-то будто бы выбило из неё весь воздух. — Парой вампира может быть только вампир? Ориана снова усмехнулась, но на этот раз тяжело и мрачно, словно вопрос будоражил в ней не самые приятные мысли. — Мы по-своему несчастны, дитя. Этот мир жесток с нами: он дал нам выбор, но не дал время. Что нам вечность, если пара, которой может быть кто угодно, сгорит как спичка? Что нам ее век, который в сотни и тысячи короче нашего? Остальное Цири не слышала: кровь набатом била в ушах, заглушая все вокруг. Ориана смотрела на неё как на хорошо изученную книгу: как бегают неторопливо глаза по знакомым строчкам, так и она легко вчитывалась в эмоции на бледном лице. — В тебе бурлит магия, — вдруг мягко сказала она, чуть склоняя голову. — Ты молода, и будешь жить очень и очень долго. Связав жизнь с нами, ты не сможешь убежать. Подумай. — Уже подумала, — буркнула Цири, отворачиваясь. Она уже все решила. Слова вампирши настигли ее уже на пороге. — Впрочем, если желаешь, я могу дать одну подсказку. А ведь ты желаешь. — И, конечно, ты захочешь что-то взамен, — обернулась ведьмачка и натолкнулась на взгляд странных глаз: нечеловеческих, прозрачных и глубоких во тьме. Ориана стояла близко. — Да, дитя. Я чувствую, в твоих жилах бежит необычная кровь. Запах выдаёт ее…интересные свойства. Я хочу узнать ее вкус. В голове звенело, а тело противилось, но она все равно стянула длинную перчатку, протянула руку ладонью вверх. Поборола себя и посмотрела, так, словно была выше, намного выше. — Что же такого ты мне скажешь? — тихо протянула она, слабо усмехаясь. — Сколько жертвенности, — горячее дыхание коснулось запястья, посылая по коже волну мурашек. — Прикажи ему. — Ч-что? Мышцы подрагивали от напряжения, и кожа, по которой легонько прошлись клыки, будто бы вспыхнула пламенем. — Прикажи, — промурлыкала Ориана прямо в кисть, — прикажи, и он не сможет не послушать. Слишком сильна твоя кровь. Слишком… Когда клыки рванули кожу, впиваясь, Цири почувствовала дрожь: волной всколыхнулась магия, пронзая сильно и остро. Детлафф. — Они в Тесхам Мутна, к западу от леса Кароберты. Поспеши, ведьмачка. Зелёная вспышка залила стены. *** Из портала их буквально выплюнуло, но, наверное, это меньше, что за сегодня могло задеть сильнее всего. На торчащий из чужого горла кинжал Геральт смотрел раздраженно. — Что? — пожала плечами Сианна. — Не я, так ты б его прикончил. А мне он с детства покоя не даёт. И даже в смерти этот странный, совсем не сказочный Гастон улыбался жуткой, отвратительной ухмылкой. В стеклянных синих глазах застыла холодная насмешка, и ведьмак, ещё раз смерив Сианну тяжелым взглядом, отвернулся. Развороченные Часы валялись недалеко: стрелки замерли, винтики внутри тоже — механизм остановился. Боб, находившийся все это время внутри, теперь лежал в тонкой ладони Сианны. Она сжала кулак. — Вот и сказочке конец. Бери своего вампира, ведьмак, и пойдёмте. Пора валить отсюда. Когда они выходили, Геральт ещё раз обернулся: Гастон все так же сидел в кресле, пригвозжденный к нему кинжалом. Смутное беспокойство, вившееся все это время внутри, нарастало: чего бы он не хотел сделать, он это получил. По телу вдруг пробежали холодные мурашки, и ведьмак, вздрогнув, понял, что это не его ощущения. Сианна, шипя сквозь зубы, неловко поднималась, и Геральт, кинув на нее взгляд, вдруг замер, уставившись на ее открытую в разметавшейся рубахе шею. На тонкую, бледную, на совершенно чистую шею и белые ключицы в вырезе. Без шрамов, ран, без метки. Холодная дрожь продолжала бить вампира, но ещё ярче вспыхнуло волнение, когда ведьмак медленно выпрямился, когда его грубые от мечей ладони сжались в кулаки. — Геральт? Что с тобой? — Сианна. Ты говорил, что она в стае Детлаффа, — тихо сказал ведьмак, разворачиваясь. — Так и есть, — как-то отрешённо-спокойно ответил вампир, с опаской смотря на бледное лицо со странно-пустым выражением. — Метка, — припечатал ведьмак, стиснув кулаки. — Она отсутсвует. Сианна внимательно смотрела на вампира, ожидая оправдания. Но он не ответил, и ни один мускул не дрогнул на его побелевшем лице. — Из этого я могу сделать два вывода — укус — не стая, раз. Два — ты лгал мне, — ведьмак, подойдя вплотную, поднял ладони, будто бы собираясь то ли схватить вампира за плечи, то ли ещё что. — Ты все это время мне лгал. Руки его, замерев на секунду, безвольно опустились. — Геральт… — позвал вампир едва ли не молящим голосом, но ведьмак перебил его. — Что, Регис? Скажешь, что не время? — взвился он. — Только попробуй, Регис, попробуй! Вампир попытался коснуться его, но Геральт отпрянул, сжав кулаки. Сианна смотрела, как буря поднимается в волчьих глазах. На секунду ей показалось, что ведьмак сейчас ударит вампира. Но этого не произошло. Геральт тяжело выдохнул, прикрыв глаза. А когда вновь открыл их, лицо его снова стало холодным и равнодушным. Он глядел на вампира с ледяным спокойствием. — Зачем? — тихо спросил он. Регис не ответил. Только печально посмотрел. — Зачем? — усмехнулась Сианна, складывая руки на груди. — Ты что, так еще ничего и не понял? Вы оба ничего не поняли, да? Чудесная пара — бесчувственный идиот и бесхарактерный трус. Браво! — едко воскликнула она, вскинув руки. Не встретив никакого сопротивления, она продолжила: — Вы жестоки. Жестоки в своём неведении и своей трусости. Вы изведёте друг-друга. Выжмите все и осознаете это, когда уже не будет ничего. — Замолчи, девочка, — тихо оборвал ее вампир. — Пожалуйста, замолчи… Он стоял, вцепившись в свою торбу, бледный до ненормальности, будто бы вновь состарившийся. Его тёмные глаза отчаянно блестели в темноте, но все равно он молчал, крепко сжимая тонкие губы. Геральт не смотрел на него. Сианна горько усмехнулась. — Пойдёмте, Детлафф ждёт. *** — Ты заметил, Геральт? Люди склонны называть дикостью все то, что резко отличается от их понимания, некоторые, однако же, вскоре убеждаются, что этот в некой своей степени бранный эпитет относится и к ним самим, — как-то сказал ему вампир в одну из беззвездных лунных ночей той жизни, которую навсегда отчеркнула его не-совсем-смерть. Геральт и не помнил уже, о чем они говорили, но сияющий чернотой более глубокой, чем холодное ночное небо взгляд, внимательно что-то высматривающий, врезался в его память надолго. Этот же изучающий нечеловеческий взгляд сейчас так же впивался в него, бегал по всему телу, осматривая, цепляясь за раны и кровоподтёки. Стоило Сианне рассыпаться охапкой светлых цветов, взбешённый Детлафф взревел, бросаясь вперёд, но тут же был отброшен от ведьмака Регисом. Скрестились с жутким скрипучим лязгом когти, рёв окатил окрестности, и все замерло, сузилось до древних развалин и острого запаха крови. И когда Регис, замешкавшись, отлетел в сторону, накрываемый грудой осыпавшихся камней, ведьмак, сверкнув во тьме золотым волчьим взглядом, бросился на то, чем стал Детлафф. Из огромной груди дыхание вырывалось тяжелым хрипом, но оборачиваться обратно Регис не спешил: крыльями он закрывал ведьмака, прижимая его к себе, и рычал в пустоту, взглядом то проходясь по Геральту, то по окрестностям. В жилах ещё кипела кровь, не схлынула ярость, и стальной пропитанный опасностью воздух будоражил. — Регис, — позвал ведьмак, осторожно ладонью проходясь по мягкой шерсти. Геральт не знал, сколько сможет продержаться. Не знал, что может сделать. Он был уверен, что с Регисом все в порядке, в конце концов вампиры не умирают, а при желании регенерируют быстро. Силы ещё были, но истощались с каждым мгновением, и каждый раз видя, как мгновенно затягивается очередная рана, убившая бы уже любое живое существо, в голову проникало отчаяние: на сколько ещё хватит, а если хватит, то что дальше? Ответить он на вопрос не успел: с грохотом разлетелись камни, и над развалинами выросла ещё одна огромная тень, невыносимо-громким воем огласившая окрестности — Регис обернулся, принял истинную форму. И был в ярости. — Регис, — увереннее позвал ведьмак, ладонями зарываясь в темную шерсть. — Возвращайся, все кончилось. Вампир настороженно рыкнул, а потом вдруг расправил мощные крылья и резко опустил их. Раздался хруст треснувших костей, огромная чёрная тень ломала саму себя, уменьшаясь и съёживаясь. Если вначале Регис и сомневался, то сейчас он отринул все, о чем так долго думал: сейчас он убивал. Ослабший и измотанный ведьмаком Детлафф уже был не в силах противиться, но Региса это не остановило — со всей яростью он рвал чужое тело, ломая кости, раздирая крылья. Пытавшегося влезть Геральта он отпихнул крылом, предупреждающе рыкнув. Когда клыками вампир впился в шею Детлаффа, с хрустом разрывая ее, Геральт с пугающей остротой ощутил холодную волну ужаса — слишком ясно он помнил, что для вампира значит убить себе подобного. Тело сковал холод, руки онемели — нет, он не может больше никого потерять, он не может снова оставить Региса, когда все вдруг стало…таким. И вампир почувствовал, как безумно забилось чужое сердце, резко обернулся, мечущимися глазами отыскивая ведьмака. А через мгновение взревел, отброшенный холодной зелёной вспышкой магии. В тусклом лунном свете бледная кожа светилась белизной. Регис стоял перед ним в обрывках того, что некогда было его одеждой, и хоть облик его изменился, взгляд остался тем же — диким и настороженным. Звериным. Ничего сказать Геральт не успел — его толкнули, припечатали к полуразрушенной стене заведёнными вверх ладонями. И впились в губы, так отчаянно и горячо, словно в последний раз. На барьер, отгородивший Детлаффа, Регис бросался с отчаянным бешеным криком, ударяясь об него всем телом. Он уже не понимал, что происходило, в голову била ярость и кровь: его пару хотели убить, чуть не убили. Какой он истинный вампир, если не в состоянии постоять за ту жизнь, что была и будет ему предначертана. Холодным огнём пылали зелёные глаза Цири, спокойное сосредоточенное лицо во всполохах магии светилось потусторонним светом, резко очерчивающим скулы и глубокий шрам на щеке. Она опустилась на колени перед истекающим кровью вампиром, и ее голос раздался сразу везде, по всей округе прокатился глубоким эхом. — Ты пойдёшь со мной. Чудовище зарычало, захрипело разорванным горлом, вывалив острые клыки наружу, расправив огромные переломанные крылья. — Уходи, — шипит монстр, силясь подняться. Но Цири не шелохнулась, не дёрнулась. — Ты — мой, а я — твоя, — медленно говорит она, поднимая ладонь. — От меня ещё никто не убежал. От Предназначения не убежать. Ладонь касается белой острой скулы монстра, и тот вздрагивает. — Ты пойдёшь со мной, Детлафф. Ты идёшь со мной! — ровный голос срывается на вскрик, и воздух взрывается холодным жалящим огнём. Отчаянный рев оглушает Геральта, силящегося отозвать взбешённого Региса, продолжающегося бросаться на барьер. Снова вспышка, и ведьмак отшатывается — ноги едва ли держат его, а голова гудит от магии. Регис кричит в пустоту, и Геральт чувствует чужое опьянение и ярость, плещущуюся на грани сознания. С трудом собирая последние силы, он подходит к вампиру и прижимается как можно ближе, пытаясь устоять. — Возвращайся, — просит он, и не находит сил, чтобы удивиться своему сиплому голосу. — Возвращайся. Легкое дежавю — его руки снова закинуты вверх и прижаты когтистыми нечеловечески сильными ладонями, он снова обездвижен, снова в руках вампира, как тогда, в холодных сводах темницы. Только вот в этот раз Регис не пытается себя сдержать. От удара головой о стену Геральт тяжело охает, и Регис, хрипло рыча, целует резко и глубоко, кусает чужие губы до крови и тут же слизывает ее, низко урча. От него несёт нечеловеческим жаром, и ведьмаку кажется, что он сейчас расплавится. Он и стоит-то только благодаря стенке и чужому прижавшемуся телу. Огонь затопляет голову и распаляет тело, кровь шумит в ушах, и Геральт сам подаётся вперёд, собираясь прикусить чужую губу, но ему не дают — вампир вдруг резко отшатывается, словно обжегшись, и сразу становится так холодно, что ведьмак вздрагивает, ещё сильнее наваливаясь на стену. И неожиданно для себя по чужому лицу Геральт сразу все понимает. — Не смей… — хрипло начал он, да куда там — вампир, отшатнувшись, дымкой растворился в ночи. — Твою мать, — захрипел Геральт и все-таки обессилено сполз по стене. Не долго думая, он сложил пальцы, свистнув. Ему ещё надо окончательно во всем разобраться, выудить недостающее, прояснить недосказанное и расставить точки. В одном он был уверен: как только он найдёт Цири и Региса — а он их найдёт — выпорет обоих. *** «Если смерти нет, есть ли жизнь?» Неожиданно, необычно, но в этом всем Регис и есть. Желтые глаза побежали по витиеватым строчкам дальше. «Если бы мы создали себе бога, как это делают люди, то каким бы он был?» В высшей степени лояльным, в отличие от небезызвестных сущностей. В склепе ожидаемо никого не было, и Геральт, идущий исключительно благодаря упрямству и эликсирам, так бы и ушёл ни с чем, если бы не задел ногой валяющуюся у кровати книгу. Выглядело это странно хотя бы по той причине, что педантичный и собранный вампир всегда поджимал губы, видя царящий где-либо беспорядок. Валявшаяся на полу книга — весьма подозрительно. «Люди оправдывают злые поступки благими намерениями. Не знаю, существует ли больший идиотизм». Определённо существует, раз за разом ты это мне доказываешь. «Люди не думают о сегодняшнем дне. Обычно они вспоминают старые времена или беспокоятся о будущем. Не понимаю этого». О, уж кому и стоило бы обеспокоиться о будущем здесь, то точно не только людям. «Ненависть — очень интересное чувство. Я заметил, что люди способны совершенствоваться в нём с большим воодушевлением». «Иногда я хотел бы перестать мыслить». В груди что-то неприятно сжалось в дурном предчувствии. «Я напился бы свежевыпущенной крови младенца. Знаю, что не могу этого сделать, но надеюсь, что её бархатный вкус мне приснится». «Я стараюсь жить как человек, но в результате перестаю себя нормально чувствовать как среди людей, так и среди своих. Возможно, я совершил большую ошибку». «Я всегда хотел это написать: я очень устал, и в гробу я видал всё это». Ни отвращения, ни злости, ни гнева — ничто из этого не пришло. Он почувствовал лишь необычайно острую печаль. — Идиот, — прошептал ведьмак, стискивая желтоватые страницы. В каждом слове сквозили стыд, усталость и обреченность, но Регис, сколь бы грустными и тяжелыми эти мысли не были, и виду не подал о том, что его гложет. Очень ясно и резко ведьмак осознал, что Регис ему не верит и никогда не верил, потому что боялся и все ещё боится увидеть в его глазах то, что сам испытывает: отвращение и злость. Непонимание. «Мне кажется, что мой друг Детлафф умрёт. Мне грустно». Книгу Геральт зло отшвырнул в стену — та удар стоически выдержала, с громким хлопком рухнула на каменный пол. Выскользнувший лист одиноко взметнулся в воздухе и упал рядом, и длинные витиеватые строчки заинтересовали ведьмака. Это была уже другая бумага, плотная и светлая, неровная, почерк тут неожиданно менялся — буквы вытягивались и небрежно удлинялись, словно Регис писал в несколько раз быстрее. Это было письмо, дойти до адресата которому, видимо, никогда и не предназначалось. «Знаешь, спустя столько лет жизни у меня вдруг выработалась новая привычка — перед сном я записываю свои последние мысли. Если бы ты прочитал этот дневник, то заметил бы, что там ни слова о тебе. Скажу откровенно — не потому, что предметом моих рассуждений ты никогда не являлся, а потому, что теперь все мои мысли только ты и занимаешь. Я знаю, что со мной происходит, ведь мне уже, как ты любишь уточнять, четыреста с хвостиком лет, за это время мне пришлось научиться принимать себя. Мы не обязаны извиняться за то, что любим, друг мой, кому, как ни тебе это удавалось узнавать снова и снова. Я не оправдываюсь, Геральт, но я правда не в силах делать выбор разумом, а не сердцем. Но я все равно безмерно виноват перед тобой. Позволь окончательно тебя просветить: то, что произошло с нами в Тесхам Мутна, все это, видишь ли, злополучная ошибка с моей стороны. Я солгал тебе тогда, Геральт, потому что струсил. Ты ведь не просто моя стая, ты моя пара. Возможно, тебя удивит то, что высшие вампиры настолько же сильно подвержены инстинктам, насколько им подвержены любые животные, и я бы с удовольствием порассуждал с тобой на эту тему, но все в конце концов сводится к тому, что глупо отрицать аксиому. Нет ничего прекраснее и, прости этот сумбур, ужаснее для вампира, чем найти свою пару, ибо узы, которые будут связывать его со своим выбором, это узы крови, дружбы, любви, страсти, это оковы, это связь, которую будет разорвать не в силах даже смерть. Я обрёк тебя на все это, даже не спросив, и мне страшно от того, какую ношу я возложил на тебя, но ещё мне хуже от того, что ужас не позволяет мне и слова сказать. Я не хочу терять тебя. Прости». Комком легла шершавая бумага в дрогнувшую ладонь. Скелет, задетый вдруг неожиданно неловкой рукой, рухнул с противным костяным звоном вниз: шатаясь и еле двигая онемевшими ногами, ведьмак побежал по пустым коридорам подземелья. В дверь он врезался всем телом, вывалился в ночную прохладу лесного кладбища и закричал, что было сил, так, как никогда ещё не кричал: — Регис! Ре-е-ги-и-ис! И тьма ответила тихим шелестом и звоном густого воздуха над могилами, а после замолчала. И воистину правда, перегнавшая своё время, звучит наглой ложью, но не это страшно — страшно, когда правда опаздывает, когда ее боятся и презирают — это вот страшно. Когда она сочится ядом, от которого не избавиться. Когда она отнимает и забирает, превращаясь из награды в наказание. Не ему ли это получалось выяснять раз за разом? *** Возвращался он как в тумане: как на отлаженном краснолюдском механизме двигались руки, ноги; мысли струились как река, быстро и незаметно. Как он очутился на пороге своего же дома — спроси, ответить Геральт не сможет. Сначала он будто бы очнулся, потом вспомнил, что неплохо бы съездить в Боклер и доложить Аннариетте, что…что-то. Неплохо бы вернуться и разыскать следы Цири или Региса, но куда там, первая уже может быть на краю света, а второй… Письмо за пазухой не то, чтоб много весило, но ведьмаку казалось, что он ощущает его всем телом, каждый его изгиб, каждую бумажную шероховатость. Будто под доспехом разгоралось пламя, и было непонятно — письмо ли и его строчки обжигают или что-то внутри, глубже. В комнате, как и повелось с каждым его возвращением, стояла кадка с водой. Ведьмак усмехнулся: конечно, Варнава-Базиль. От своих обязанностей дворецкого может отвлечь разве что собственная смерть, никак уж не нашествие полчища вампиров. Непривычную для Туссента тишину нарушал поднимающийся ветер: бил в двери, в ставни, играл и трещал ветвями деревьев. Стоило закончиться одной буре, начиналась новая: ветер гнал по ночному небу тяжелые тучи, сбивал их в низкую чёрную кучу. Когда по крыше ударили первые капли, Геральт их не услышал: забыв обо всем, он шумно сбрасывал броню, дергая ремешки, звеня цепочками и замками, скрипя кожей и металлическими нашлепками. Игни, и вода в кадке вновь задышала паром, пахнула травами. Ведьмак скрипнул зубами: Регис, смеясь, каждый раз выливал в кадку свою свежесваренную из каких-то трав дрянь, которая разливалась в воздухе густым терпким ароматом — определить ведьмак мог только сладкую лимонную вербену, будто специально заглушающую все остальные запахи. Когда Варнава-Базиль успел перенять этот опыт — неизвестно. Головой он приложился о бортик, закрыв глаза — жар успокаивал, затягивал, травы пьянили и щекотали обоняние. Голову вело, а тело словно теряло вес — он уходил от внешнего мира. Мысли замедляли свой ход и испарялись. Он уже не помнил, что хотел. Дождь каплями грохотал по крыше и земле, ветер бился в двери и скрипел ставнями. Посему шороха открывающейся двери Геральт не услышал, как и тихих быстрых шагов. Он бы, наверное, так и пролежал до утра в остывающей воде, усталый и разбитый, если бы из тумана сна его не вырвал неожиданный холод на груди. Возвращалось сознание медленно, но верно; холод неожиданно обретал форму: длинные ледяные пальцы скользили по разгоряченной распаренной коже, едва касались. Запахло синими дикими цветами, можжевельником, шалфеем. С трудом продрав глаза, Геральт окончательно вынырнул из забвения. И на секунду подумал, что бредит: на коленях перед ним сидел Регис, и в полумраке лицо его светилось холодной белизной, а чёрные глаза влажно блестели красноватыми бликами свечей. — Регис, — выдохнул Геральт, подрываясь с места. Дрогнувшими ладонями он схватил вампира за нечто, что служило ему одеждой, дергая на себя, и на этом жесте Регис словно очнулся от транса: вскинулся, голодно сверкнув глазами и резко подорвавшись, сгрёб ведьмака в охапку, подтащил к себе, прижимая крепко, так, будто хотел пропихнуть сквозь рёбра внутрь. Лицом уткнулся в мокрые волосы, дернул на себя, поднимая легко, так, словно ведьмак ничего не весил. — Регис, — сдавленно захрипел Геральт куда-то в чужую шею, а потом крупно вздрогнул — вампир низко рыкнул ему в висок. На кровать они повалились вместе — та тяжело скрипнула и прогнулась, одеяла взметнулись по краям. На красных простынях расплылись пятна воды с мокрого тела. Регис, уперевшись ладонями в перину по обе стороны от чужой головы, навис над ним, взглядом впиваясь в чужие глаза. Он смотрел странно, так, как обычно ему не было свойственно никогда — открыто. Отчаянно, жарко, голодно, всепоглощающе, так правдиво, что ведьмак растерялся под странным напором того, что увидел. Волосы его были всклокочены сильнее прежнего, на лбу выступила испарина, и любой бы принял его за больного, если б не увидел этот живой бешенный взгляд. Медленно и осторожно Геральт протянул руку, пальцами коснулся чужой шеи, острой скулы; осмелев, опустил всю ладонь на чужое лицо и тихо-тихо позвал: — Регис. И словно исчезло что-то, что держало вампира, не давало прорваться истинной натуре: победно зарычать, обнажить клыки, подмять под себя, так, чтоб никто не видел, накрыть собой, чтобы заслонить от всего остального мира. Словно последняя стена рухнула и дала прорваться чему-то. Метку на шее будто пронзило молнией, и Геральт прошипел сквозь стиснутые зубы, а потом охнул — его словно окатило огнём, а после — ледяной дрожью. Тело пробрало мурашками, и кожа неожиданно ощутила все сбитые складки простыни, осевшие капли воды, чужой жар. Теряясь в ощущениях, он едва ли почувствовал, как обхватили его чужие ладони и перевернули. Руки веса тела не выдерживают, дрожат и гнутся, поэтому Геральт падает на локти, лбом утыкается в сбитую над плечами подушку. Укус горит, тело бьет странная лихорадочная дрожь, и дыхание вырывается с всхрипами через раз. По телу ползёт огонь. Регис, уже скинувший одежды, накрывает его собой, крепко обнимает одной рукой под живот, второй под грудь, касаясь сердца, прикусывая кожу, то поднимаясь к уху, то опускаясь к ключице. Руки его не задерживаются на месте, ползут по бокам, бёдрам, оглаживая и судорожно сжимаясь, оставляя следы на белой коже. Геральт сквозь зубы выдыхает, когда чувствует, как вампир рычит ему в поясницу, проводит по ней шершавым горячим языком. Сердце стучит как бешеное, и кажется, что это грохочет громоздкий проржавевший механизм. Остро пахнет травами, и на спину ведьмаку капает несколько капель чего-то. — Что ты… — слова сорвались, когда Геральт хрипло вскрикнул от неожиданности и, сжав дрожащими кистями простыни, уткнулся головой в сложённые на постели локти. Он не был тем, кто шумит в постели, но, когда внутри так бесстыдно хозяйничают длинные регисовы пальцы, просто невозможно молчать. Его растягивают долго и медленно, но это не помогает — он уже будто в агонии, весь этот день методично доводил его до предела, и сейчас добивал ощущениями, которые он испытывал в первый раз. Тело пронзает странное тянущее удовольствие, отдающее болью. Геральт прикусывает костяшки, чтобы не шуметь, но тут же сверху слышится недовольное шипение: Регис хватает его кисть свободной рукой, убирая. А потом и вовсе переворачивает, подтягивая за бёдра ближе. По подрагивающему горлу проходится горячий шершавый язык. И неожиданно мягко, слишком контрастно с тем огнём, который пожирает его, по скуле скользят пальцы, нежно отводя спутанные пряди растрёпанных волос за щеку. — Посмотри на меня,— тихо просит низкий вибрирующий голос. Будто сквозь туманную пелену Геральт приоткрывает глаза. Вампир целует его в искусанные губы, а потом скользит языком по челюсти, груди, останавливается у страшного шрама на сердце и замирает на секунду, прижимаясь щекой к исполосованной коже. Обводит его, этот шрам, а затем мягко прикусывает сосок. Геральт хрипло охает и выгибается под поцелуй, и в этот момент Регис обхватывает его талию одной рукой, прижимая ближе, и толкается внутрь. От новых ощущений — бегущая током боль, но от этого ничего в голове не проясняется, а возбуждение не утихает. Он чувствует — тело натянуто словно дребезжащая струна, готовая лопнуть в каждую секунду. Он думает — ещё чуть-чуть, и оно просто разлетится на миллион осколков, потому что это невыносимо. Из горла вырывается сдавленный всхлип вперемешку с тихим стоном. Геральт жмурится, потому что не может видеть того, как внимательно и неотрывно смотрит на него вампир: на растрепанного, взмокшего, обессиленного, распластанного по изорванным простыням него Регис смотрит так, словно он — единственное, что ещё вяжет его с этим миром. Невыносимо, когда твои нервы будто оголяют, когда ни твоё тело, ни твоя душа уже не принадлежат тебе. Он вымученно дышит с всхрипами, воздуха не хватает совершенно. В глазах у него темнеет ровно в тот момент, когда вампир кончает, изливаясь в него, низко вскрикивает и смыкает зубы на старой метке, оставленной ещё в Тесхам Мутна. Боль, удовольствие, жжение и жар пронзают Геральта насквозь от макушки до самых пальцев ног, и его сознание, не в силах больше выносить никакой-либо нагрузки, погружается в спасительную тьму.