Тетралогия: Инь против Ян

      Прошло почти два месяца с момента пробуждения. Жизнь постепенно возвращалась в привычное русло. Настолько привычное, насколько это вообще было возможно для человека, который однажды умер, а потом проснулся спустя месяц.       Сакура снова работала. Не в полную силу. Потому что Мадара категорически запретил, а Изуна категорически поддержал. Сакура же категорически проигнорировала их обоих. Поэтому каждый день неизменно заканчивался одинаково — она работала больше положенного, Изуна отчитывал, Мадара молча отбирал документы, свитки и медицинские записи. Сакура ругалась на обоих. Потом все трое делали вид, что ничего необычного не произошло. На удивление, это стало нормой. И, что еще удивительнее, Сакуре нравилась эта новая нормальность.        Сегодняшнее утро ничем не отличалось от остальных. Она сидела на веранде внутреннего сада поместья. Перед ней лежали несколько медицинских свитков. Кисть давно была отложена в сторону, работать совершенно не хотелось. Сад расцвел, весна окончательно вступила в свои права. Ветер лениво кружил лепестки над дорожками. Слишком красиво. Слишком спокойно.       Сакура подняла взгляд. В центре сада цвела старая вишня. Огромная, наверняка старше самого поместья. Лепестки медленно падали вниз. Она смотрела на дерево несколько секунд и неожиданно замерла. Что-то кольнуло внутри. Странное чувство, очень знакомое, словно она должна была что-то вспомнить. Что-то важное, очень. Сакура нахмурилась. Лепестки продолжали кружиться в воздухе. Белые, розовые, красивые. И почему-то болезненно знакомые.       Сердце неожиданно пропустило удар. Она знала это чувство. Так начинались провалы. Мысль была совсем рядом, она почти касалась ее, почти видела, почти вспомнила. Но стоило потянуться к ней чуть сильнее — ничего. Пустота.       Сакура резко выпрямилась. Нахмурилась еще сильнее. Попробовала снова. И опять ничего. Очень странно, мелькнуло в голове, потому что ей казалось, что секунду назад она вспомнила человека. Ни событие, ни разговор, а именно человека. Но теперь не могла понять кого. — Вижу, ты наконец решила не работать, — Сакура даже не обернулась. — Вижу, ты наконец решил не умирать, — Позади раздалось тихое фырканье.       Изуна опустился рядом прямо на деревянный настил. Некоторое время они просто молчали. Удивительно. Раньше рядом с ним тишина почти никогда не длилась долго. Кто-нибудь обязательно начинал спорить. И чаще всего это была она.       Но Изуна просто наслаждался. Наслаждался таким крохотным и мимолетным моментом спокойствия, потому что по дороге в сад, когда он увидел Сакуру, сидящую на веранде среди цветущих деревьев, он поймал себя на том, что интуитивно замедлил шаг.       Это было глупо. За последние недели они виделись почти каждый день. Иногда даже по нескольку раз. Спорили, смеялись, ругались. Все было как раньше. Почти. И именно «почти» не давало ему покоя. Потому что иногда он замечал мелочи. Совсем незначительные. Сакура могла забыть, зачем пришла в комнату, могла потерять мысль посреди разговора. Она могла несколько секунд смотреть на знакомый предмет так, словно пыталась вспомнить, откуда он взялся. А потом все проходило. Она шутила, отмахивалась, продолжала жить дальше.       Но Изуна помнил трещину на Бьякуго, помнил собственное пробуждение, помнил взгляд Мадары. И слишком хорошо понимал, что ничего не закончилось. Иногда ему становилось страшно. Не за себя. Собственная смерть давно перестала его пугать, он уже видел ее достаточно близко. Но мысль о том, что однажды Сакура посмотрит на него и не узнает, почему-то казалась гораздо страшнее. Настолько пугающе, что он никогда не позволял себе задерживаться на ней дольше, чем на несколько секунд. Потому что тогда начинал вспоминать технику «Сэймэй Кайген», кровь, трещину в печати и собственное бездыханное тело. И вместе с этим неизменно приходило чувство вины. Тяжелое, упрямое и почти невыносимое.       Сакура спасла его и расплачивалась до сих пор. И хуже всего было то, что Сакура никогда не позволила бы ему извиниться. Просто бы рассмеялась бы ему в лицо, назвала бы идиотом и продолжила жить дальше. Словно ничего особенного не произошло. Изуна невольно усмехнулся. Да, именно так она бы и поступила. Поэтому он продолжал приходить к ней. Почти каждый день. Не потому что она нуждалась в присмотре и не потому что он сам нуждался в компании, а потому что внутри сидел тихий, почти детский страх. Страх однажды взглянуть Сакуре в ее большие глаза и услышать, что она его не узнала. От этой мысли внутри что-то болезненно сжалось. Изуна резко выдохнул. Нет, не сегодня. Сегодня она точно его помнит. — Как голова? — он запрокинул голову, опершись руками о пол. — На месте. — Это хорошо. — Проверяешь меня? — Сакура прищурилась и шутливо ткнула парня в щеку. — Каждый день, — поморщился. — Надоедливый. — Живая. — К сожалению, — левый уголок ее губ дернулся вверх, растягиваясь в усмешке.       Слова сорвались раньше, чем она успела их обдумать. Изуна привычно закатил глаза, принимая это за очередную шутку. Как и всегда. Но Сакура неожиданно поймала себя на том, что улыбка получилась какой-то неправильной. Слишком усталой, слишком тяжелой. Она действительно была рада жить. Именно поэтому продолжала вставать по утрам, возвращалась к работе. Именно поэтому заставляла себя смотреть вперед. Наверное.       Но иногда становилось страшно. Не из-за смерти. После войны, победы Кагуи, запретной техники и месяца комы смерть перестала казаться чем-то неизвестным. Смерть была простой и понятной. Пугающей, но понятной. Гораздо больше в нее внушало страх другое. Она менялась. Медленно, почти незаметно. Каждый день оставаясь той же самой Сакурой и одновременно переставая ею быть.       Иногда она ловила себя на том, что пытается вспомнить что-то настолько простое, что раньше даже не задумывалась об этом. И каждый раз после таких провалов первым делом проверяла одно и то же: помнит ли она свою цель, помнит ли Кагую, помнит ли войну. Помнит ли она, зачем вообще оказалась в этом времени. Пока что ответы оставались прежними. Да, да и да. Но Сакура все чаще ловила себя на мысли, что однажды может проснуться и не вспомнить уже этого.       А потом все возвращалось, и она убеждала себя, что это ерунда. Последствия комы, истощение, усталость. Что угодно, лишь бы не правда. Потому что правда была слишком страшной. Она понимала, что техника не должна была пройти бесследно. И где-то глубоко внутри уже начинала понимать: цена еще не выплачена до конца.       Поэтому, когда она сказала «к сожалению», в этих словах было гораздо больше правды, чем хотелось бы. Не потому что она жалела о спасении Изуны. Ни секунды. Если бы пришлось выбирать снова, она поступила бы точно так же. Но иногда ей казалось, что вместе с жизнью она получила отсрочку, и теперь судьба медленно приходит за своим долгом.       Сакура перевела взгляд на сад, на падающие лепестки, на солнце. И неожиданно подумала, что было бы интересно узнать, сколько из этого она будет помнить через год. От этой мысли по спине пробежал холодок, но уже через секунду она привычно спрятала его за улыбкой. Потому что если начать говорить об этом вслух, то страх станет настоящим. А пока он жил внутри нее, и только там она позволяла себе его чувствовать.              Она перевела взгляд на Изуну. Все было настолько привычно, что на мгновение показалось, будто последних месяцев вообще не существовало. Словно не было смерти, не было спасения, не было комы. Только этот сад, только ветер, только они.       Сакура еще раз посмотрела на цветущее дерево. Изуна заметил. — Что такое?       Она задумалась, потом медленно покачала головой. — Не знаю. — Очень содержательный ответ. — Нет, серьезно, — улыбка медленно исчезла с ее лица. — Мне кажется…       Замолчала. — Что? — Мне кажется, я только что что-то вспомнила       Изуна напрягся. Совсем немного, почти незаметно. — И?       Сакура нахмурилась, пытаясь ухватить мысль. И снова безуспешно. — И сразу забыла.       Тишина. Ветер пронес по саду еще одну волну лепестков. — Что именно? — Это самое странное, — она нервно потерла висок. — Ни имя, ни событие, ни разговор. Просто ощущение, будто я знала что-то важное. Очень важное. Но теперь не могу понять что.       Изуна почувствовал неприятный холод где-то под ребрами. — Может, сон приснился? — Может.              Но она сама в это не поверила. Потому что чувство было слишком настоящим, слишком тяжелым. Словно вместе с воспоминанием исчезло что-то еще. Что-то дорогое. Она смотрела на цветущие ветви еще несколько секунд. Потом вдруг тихо рассмеялась. — Ну и ладно. — Ладно? — А что мне еще делать? — Паниковать? — Изуна вопросительно поднял бровь. — Этим обычно занимаешься ты. — Я никогда не паникую. — Конечно. — Никогда, — у Учихи задергался глаз. Юношеский максимализм, промелькнуло в голове у Сакуры, и она стукнула его в плечо, как старого друга. — Ты буквально умер два месяца назад. — И? — И устроил истерику до того, как умер. — Это была не истерика. — Это была самая драматичная истерика, которую я видела.       Сакура невольно рассмеялась, потому что воспоминание всплыло в голове настолько ярко, словно произошло вчера.       На самом деле все случилось за несколько дней до его смерти. Тогда Изуна уже был ранен после стычки с Тобирамой. Рана уже была смертельна. Мадара это понимал. Сакура это понимала. Все понимали, кроме самого младшего Учихи. Вернее, он понимал, но категорически отказывался признавать. — Ты умрешь, если не будешь соблюдать постельный режим. — Тогда не говори брату. — Изуна! — Сакура всплеснула руками. — Что? — Ты истекаешь кровью! — Не истекаю. — У тебя кровь на полу! — Немного. — Немного?! — она закипала все больше. — Хорошо. Много. — Ты невозможен. — Знаю.       Тогда ей хотелось его придушить. Очень сильно. Потому что вместо человека, который должен был лежать в постели и беречь последние силы, перед ней сидел самый упрямый пациент за всю историю медицины. И это при том, что она лично лечила Наруто. — Если ты еще раз встанешь с кровати, я тебя привяжу. — Не привяжешь. — Привяжу. — Не получится. — Почему? — Потому что я быстрее. — Ты умираешь. — Но быстрее.       Сакура тогда чуть не швырнула в него подушкой. Или, кажется, все-таки швырнула, потому что Изуна потом еще несколько дней вспоминал это с таким видом, будто выиграл серьезную битву.       Но настоящая историка началась позже. Когда он внезапно понял, что времени действительно осталось мало. Не для него, для других. Для Мадары, для клана, для нее. Тогда впервые исчезли шутки.       Он сидел возле окна, смотрел во двор и неожиданно спросил: — Сакура, — она оторвалась от свитка и вопросительно взглянула на него, — если я умру, ты же не дашь брату разрушить половину страны?       Она даже не сразу поняла, что он говорит серьезно. — Что? — Просто ответь. — Ты не умрешь. — Не уходи от темы. — Изуна. — Сакура. — Изуна. — Видишь? Уже уходишь.       Она тогда устало закрыла лицо руками, а он продолжил абсолютно спокойно: — Потому что если я умру, он начнет принимать ужасные решения. — Он взрослый человек. — Именно поэтому. — Это не аргумент. — Это лучший аргумент. — Ты сейчас обсуждаешь собственную смерть так, будто собираешься в путешествие, — Сакура всплеснула руками, опрокинув свиток на пол. — Я Учиха. — Ты идиот. — Это тоже самое, так еще и семейное, — он задорно хмыкнул и подмигнул ей.       Потом Изуна замолчал. Надолго. Настолько надолго, что Сакура уже решила, будто разговор закончился, а потом вдруг услышала: — Обещай.       Она подняла голову и впервые увидела настоящий страх. Не за себя, а за других. — Что? — Если меня не станет, не оставляй его одного.       Тогда она не нашла что ответить, потому что впервые за все время знакомства Изуна выглядел человеком, который действительно боится. Не смерти, а того, что будет после нее.       Сакура моргнула и вернулась в настоящее. — Вот поэтому это была истерика. — Это не была истерика. — Ты буквально строил планы на собственные похороны, — она ткнула его пальцем в грудь и с напускной свирепостью взглянула ему в глаза. — Это называется предусмотрительность. — Это называется драматизм. — У тебя просто низкие стандарты. — У меня медицинское образование. — Тем более.       Изуны самодовольно скрестил руки, а Сакура снова рассмеялась. Потому что даже спустя два месяца он умудрялся спорить так, словно никогда не был при смерти. И именно это радовало больше всего.       Но когда смех затих, она неожиданно замолчала. Всего на мгновение, на долю секунды. Будто потеряла нить разговора. А потом продолжила как ни в чем не бывало.       Наверное, никто другой не заметил бы той самой заминки. Но не Изуна. И впервые за долгое время по-настоящему испугался, потому что раньше память забирала слова, мысли, вопросы. Теперь она начала забирать что-то большее. Целые куски прошлого, целые чувства.       Он перевел взгляд на цветущую вишню. Лепестки медленно кружились в воздухе. Красиво, спокойно. И неправильно. Впервые за все время после собственного спасения Изуна задумался, что времени осталось гораздо меньше, чем он надеялся. Потому что песок уже начал сыпаться, и никто из них не знал, сколько его осталось.