Кукловоды

Достоевская вышла из штаба и прошла пару улиц на встречу суициднику. Остановилась она в тёмном углу и стала ждать Дазая, облокотившись о прохладную стену. Сердце не отстукивало бешеный ритм, Федя была совершенно спокойна. Вот, она наконец услышала приближающиеся шаги. Выходить она не спешила. Если не заметит, то устроит ему сюрприз. Ножик в печень в роли сюрприза прекрасно подойдёт. Девушку было трудно заметить — платье было почти чёрным, а ночная улица и полное отсутствие лампочек тому только помогут. Брюнетка прикрыла глаза и поджала губы. Всё замерло и окунулось в тишину. Осаму тоже замер. Он медленно повернул голову и улыбнулся. -Федя, какая неожиданность! Дазай подошёл к молчавшей девушке и по хозяйски, будто он постоянно так делал именно с ней, взял её личико в свои ладони и чуть сжал щёки. Улыбка не сползала с его лица, на что Достоевская ехидно усмехнулась. -Руки убери. Дазай отрицательно крутанул головой и чуть усилил хватку. Щёки начинали болеть от такой резкости и грубости. Дальше — веселее. Осаму потянул Достоевскую за собой, держа в таком же положении и шагая назад. Федя схватила его за руки и больно их сжала. Осаму это не понравилось и он скривился. Шрамы, которые Достоевская любезно ему оставила, не зажили ещё. Боль как раз суицидник не любил больше всего. Но она не остановила его — издеваться и мучить Федю, от того он притянул её к себе, сжал в объятиях и поцеловал. Достоевская стояла и не двигалась, ожидая, когда Осаму прекратит. Ему это, как не трудно догадаться, не понравилось. -Бревнышко, ты шевелиться планируешь? Молчание. Шатен усмехнулся и вновь её поцеловал, углубляя поцелуй. Федя только скрестила руки на груди и укусила за губу, нарочито больно, так, что бы потекла кровь. И алая жидкость действительно выступила на чужих губах. Осаму наигранно скорчил трагическую гримасу и тоскливо вздохнул. -Ах, кто же мне теперь слижет кровь? -Сам. -Дост-тян, ты такая зануда. — Шатен, притворяясь маленьким мальчиком, сложил бровки «домиком», губки «бантиком» и в глазах стали слёзы. -Переигрываешь. -Ох, до чего же ты злая!

-Без масок.

Одна фраза оборвала всё. Шатен выровнялся и холодно посмотрел на Достоескую. Одна фраза решила всё. Весь вечер пойдёт по другому пути. Дазай убрал руки от её лица и отстранился. Оба смотрят ледяным взглядом. Никаких масок. Теперь табу. Только полностью обнажённые души. Осаму грубо взял Федю за руку и потянул за собой. Его не волновало — хочет она или нет. Девушка шла следом. Интересно, что он сделает, раз в миг так изменился. Они дошли до штаба и Осаму спросил, есть ли кто там. На его лице расцвела улыбка поехавшего садиста, когда он узнал, что никого не будет до следующего дня. Он быстро завёл девушку в комнату и уложил на кровать, садясь рядом. -Не спешишь? На это Дазай лишь хмыкнул и пошёл к двери, запирая её изнутри. Федя села на кровати и попыталась встать, но суицидник остановил её лишь взглядом. Девушка не спеша легла обратно, а шатен стал медленно к ней подбираться. Он легонько коснулся пальцами её колена и, схватив за запястье притянул к себе, уводя от кровати. -Есть вино? -Наверное. Если и есть, то внизу. Осаму быстро спустился вниз, оставив Достоевскую в полном одиночестве. И, пока суицидник искал алкоголь, Федя нашла снотворное, крысиный яд, ножи и пистолеты. Всё же стоило бы хоть немного сопротивляться. Потому девушка засунула небольшой раскладной нож в каблук, ножи побольше и пистолеты спрятала под юбку (хорошо, платье не обтягивающее в районе талии и ног) и кое-что положила в рукава платья. Скрипнула дверь и Дазай, зайдя, увидел Достоевскую, стоящую около окна. Девушка пристально смотрела на шатена, следя за каждым его движением. Он поставил на столик, стоящий недалеко от кровати бокалы и разлил по ним вино. Взяв бокалы, один протянул брюнетке. Девушка взяла бокал и посмотрела в него. -При тебе наливал, яда нет. И сделал глоток. Достоевская отставила бокал, не следуя примеру парня и, незаметно для него, добавила снотворного. Крысиный яд добавить не успела, Дазай стал следить за ней. Девушка сделала небольшой глоток и забрала бокал Дазая, ставя на его место свой. -Так лучше. При этих словах оба усмехнулись. Она знала, что он понял. Он знал, что она поняла. Оба понимали, что в его бокале снотворное. И только он знал, что его не хватит. Прошло несколько минут, и бокалы стояли пусты, а в комнате была тишина. Дазай хитро ухмыльнулся и взял Федю на руки, попутно укладывая на кровать. Осаму кусает её за оголённые плечи и грудь, снимая платье. Слазить оно не хочет, так как Дазай с самого начала делал всё не правильно. В итоге суицидник психует и кое-где надрывает платье, и оно уже тряпочкой летит куда-то в угол. Достоевская не краснеет, только смотрит ледяным взглядом. Дазай усмехается и, грубо сжимая руки Феди, рычит. -Ты думала сопротивляться? Под юбкой упрятать два пистолета и четыре ножа… Да вы опасны, прелестная леди. Меня пугает ваша кровожадность. Осаму рассматривает каждый миллиметр той части тела, которая всегда у женщин прикрыта, буквально срывает нижнее бельё и оставляет первый, небольшой багровый засос на непорочной бледной коже куклы. Федя стала раздевать и самого Дазая, но не так спешно. Она потянула его за галстук, тем самым мешая кислороду поступать в легкие. Суицидник начинает задыхаться и только тогда галстук улетает куда-то в сторону. Вслед за ним летит пиджак уже без пуговиц, мужская обувь и штаны. Дальше — туфли Феди. Раскладной нож падает под кровать. Оба смотрят друг другу в глаза с насмешкой. Рубашку Достоевская снимает аккуратно, желая подразнить своего врага. Или уже не врага? Пьеса сгорела, куклы-кукловоды сняли маски, закулисье. Теперь ничего не ясно, ничего не понять. Есть только похоть, желание и они. Двое обнаженных гениев, с обнаженными телами и душами. Им нечего стесняться и скрывать. Шатен укусил Федю за шею, нервно скинул с себя рубашку и свое нижнее белье. Быстро надел презерватив, заботливо захваченный с собой — ещё не хватало, чтобы она ему ребёнка подарила. Хотя такой исход устроил бы Дазая, но пока слишком рано. Они не готовы. Сначала нужно приучить Достоевскую к ласкам, любви, заботе и показать, что она не Бог, а обычная девушка. И, к тому же, они ещё дети. Дети во взрослых телах. Потерянный маленький мальчик и испуганная, жестокая девочка. Им сначала нужно признать себя детьми и вырасти и только потом думать о своей семье. -Когда-то уже было? -Нет. И вновь никто не покраснел и не попытался прикрыться. Дазай всегда мил, игрив и ласков, но не с ней. Хотелось взять её — жестко и жадно, так, что бы причинить хоть немного боли. Так, чтобы она почувствовала, что принадлежит кому-то. И этот кто-то — Осаму. И чтобы она не смела смотреть на остальных. Он резко входит в неё и шипит на ушко: «Больно?». В ответ молчит. По дрожащему телу и слезящимся глазам видно, что ответ да. Но вряд ли она это когда-нибудь признает. Резко в шатене просыпается зло и похоть. Желание ещё более животное и дикое, чем было. -Ты была плохой девочкой, Дост-тян. А плохих девочек надо наказывать. И со всей дури ударил ладонью по ягодицам, толкаясь внутри бледного тела. Кто бы мог подумать, что Федя может быть в таком унизительном положении. Осаму ускоряется, кусает и шлёпает Достоевскую, слыша приглушенные стоны, которые так старательно пытается подавить девушка, наслаждаясь каждым её всхлипом, вскриком, стоном. Брюнетка дрожит от второй волны боли. А за ней третья… Дазай мягко тянется к бледным губам, которые Федя закусила, чтобы не дать врагу почувствовать над ней полную победу. Осаму тянет нижнюю губу вниз и целует брюнетку, вдавливая её своим телом в кровать. Чувствуя, что Достоевская его отталкивает и задыхается, Дазай разрывает поцелуй и коротко облизывает чужие губы, разрывая повисшую между ними ниточку слюны. -Ты ведь не думаешь, что мы вот так продолжим и закончим? Федя ничего не видит и лишь покорно слушает. Она чувствует, как Осаму резко затормозил и стал стягивать с себя бинты. Вокруг запястий его жертвы они были завязаны как наручники и жестоко стиснуты. Будут потом её руки болеть и вокруг запястий будут синяки и раны. Это обоих устраивает. Привязал руки к кровати и ухмыльнулся. Так ей идёт гораздо больше. Дальше пошли свежие бинты, которые он положил недалеко от кровати. Ими он заматывает рот брюнетки, чтобы частично перегородить ей доступ к воздуху и полюбоваться милым личиком, на котором будет написано желание застонать, сделать глоток воздуха, чего бинты не позволят сделать в полную силу. Он выходит, заставляя тело содрогаться от жажды продолжения. Уже мягко и ласково гладит девушку, целуя её шею. Он мягко гладит её по ладоням и, незнамо как, Федя ущипнула его. Дазая оскалился и отдёрнул руку. -Сучка… В ответ слышится сдавленный смешок. Детектив приподнимается и развязывает рот девушке, смотря в насмешливые фиолетовые глаза. Она что-то собирается сказать. И интерес превыше всего. -Твоя же сучка, и трахаешь сейчас её только ты. И ты хочешь продолжить. — Оскалилась. По Дазаю словно током ударили. Он вошёл вновь, чувствуя, как Федя подчиняется ему. Ещё пара толчков и начинает доходить: она понимала, что ей в любом случае стоит закончит начатое, иначе организм не успокоится. А он, решивший её помучить этим только и ждёт её подчинения. Потому и сказала, что это всё прекратилось. Её слова подействовали как гипноз. Притворится верной псинкой, чтобы получить желаемое? По истине крысиное поведение. -Хитрая сука. Тебе ведь это нравится? Тихое и злое шипение. Очень грубые толчки. Обращение, будто он лучше, выше неё, хотя оба понимали, что это далеко не так. -Нет. По комнате раздаётся громкий хлопок. Голова метнулась в сторону. На бледной женской щеке расцвёл отпечаток ладони Дазая. -Наглая ложь. Дазай зарылся одной рукой в густые черные волосы, и накрутив их себе на руку, резко дёрнул вверх и укусил за нижнюю губу. Достоевская вскрикнула за что получила ещё один шлепок ладони по заднице. -Молчи. Один звук — один удар. Молчит. Старается молчать. Дазай ухмыляется. У кого-то завтра весь зад будет болеть из-за обилия синяков и красных пятен. Плохо старается. Ещё пара особо грубых толчков и Осаму почувствовал, как Федя кончила. Сам же он ещё некоторое время толкался в бледном теле и, выйдя, снял презерватив и кончил на живот Достоевской. -Я тебя ненавижу… — Прорычала от этого брюнетка. Сдавленно выдохнула и откинула голову назад. Осаму усмехнулся и развязал ей руки. Тело девушки болезненно дрожало, потому Дазай подхватил её на руки и утащил за собой в ванну. Федя уже чуть спокойнее отреагировала на это. Всё же, Дазай ей нравился. Из него прекрасный любовник и соперник, что не может не радовать. Федя не будет признаваться в любви Дазаю — он сам всё знает. Им не нужны слова.