Love others as love yourself

Если медленное, ленивое пробуждение в чужих теплых объятьях - не лучший момент в жизни Эстеса, тогда он понятия не имеет, что еще можно считать лучшим моментом. Камин давно потух, в утренней темноте даря лишь отголоски прежнего тепла. Эльф осторожно приподнялся, нехотя высвобождаясь из чужих расслабленных рук и, зачем-то замерев и оглядев напоследок беспокойно дрожащие во сне ресницы, встал с пола. Все так же щемит ребро, - подмечает Эстес, - но это ничего. Наверное, - думает он, - неудобно спал. Нет никаких чувств - лекарь уверен. Он решительно равнодушен к тому, как они вчера без доли грязи в спутанных мыслях просто... уснули. Он равнодушен к тому, что убийца обнял его во сне. К тому, что негласно как будто спросил разрешения, когда до того, как клирик провалился в сон, переплел их пальцы. Равнодушен к тому, что им, видимо, полночи любовались, из каштановых локонов у виска сплетя замысловатую тонкую косичку. Эстес равнодушен и мнимо неприступен так сильно, что, выйдя на улицу, бережно фиксирует веревочкой от свитка сплетенные пряди. Это не тяжело, нет, Госсен не так выразился ночью. Это страшно. Страшно привыкнуть к тому, что переживания можно делить на двоих, что забота - обмен, а не подарок. Страшно молчать, страшно реагировать неподобающе, а потом, поджав хвост, сбегать, вдыхать запах своей одежды в надежде, что на ней запечатлен и чужой. До ужаса страшно сорваться и позвать его, чтобы тоже увидел, увидел, как война медленно забирает их друзей. Когда он замечает приближающегося к башне Грока, ком встает поперек горла от счастья за пустое то чувство тревоги. Иритель права: у него нет способности предсказывать. Эстес счастлив, что видит их снова, пока не понимает, что Лео рядом нет, а Иритель бездыханным телом висит у титана на плече, единственном оставшемся, потому что от правой руки осталась каменная крошка. Он не задает вопросов, у эльфа всегда в таких ситуациях сшиваются губы. В голове несколько вариантов незамедлительной помощи каждому из пришедших, и ни в одном варианте Гроку не вернуть руку. Он срывается с места, бережно забирая у голема лучницу на руки и, холодно оценив ранения, несет ее в башню. От шума просыпается Госсен, машинально проверяя ладонью остывшее место рядом с собой; довольно быстро отгоняет остатки сна и, только раз повернувшись в сторону склонившегося к телу Иритель Эстеса, понимает, что случилось. Позже, когда этот момент, так ярко запечатлевшийся в его памяти, будет мешать ему спать, он вспомнит, что проснулся от горьких сухих всхлипываний Грока. Эльф не оборачивается, когда слышит, что убийца уже встал; только шипит: "Уведи Эйдору", повиновение не заставляет себя ждать. Время тянется медленно. Когда запястья начинают гореть от непрерывного ослепительного света, Иритель делает первый глубокий вдох. Когда Грок перестает без слез рыдать, Иритель шепчет, что хочет воды. Когда за окном давно темнеет и по понятным причинам начинает идти ливень наперекор с разгневанной грозой, Эстес чувствует, что у него едва ли есть силы сказать "Спасибо". За то, что знает все необходимое только потому, что этому помогли Госсен и Иритель. За то, что они, наверное, заведомо спасли себя сами. Вот кого нужно оберегать. Вот без кого нет команды. - Тяжело, - убийца не укладывает его в постель, не берет на руки, не ведет себя так, будто Лунный Король - беззащитный, уставший от игрушек ребенок, и последний ему за это бесконечно благодарен. Эстес поворачивается чуть, внимательно смотрит сквозь Госсена, и одними губами произносит то, о чем думал сегодня утром: - Страшно. Страшно. Страшно, а не тяжело. Страшно после таких вещей закрывать глаза. Парень понимающе кивает и оставляет клирика одного. Эстес тратит последние силы на то, чтобы не бросить случайно "Не оставляй меня". - ...Лео убило ледяной магией, - заключает Грок, обеспокоенно поглядывая на разглядывающую противоположную стену безэмоциональную Иритель, - Он погиб... не в муках. Госсен молча точил кинжалы за столом, за весь разговор произнеся лишь одну фразу: "Они вернутся за Иритель, это только идиоту не очевидно". Сидящий напротив Эстес неотрывно следил за отточенными движениями и редко - за осыпающейся с лезвий серой пылью. Иритель быстро шла на выздоровление, только реагировала на любое происходящее не сразу, отвечала заторможено, редко поддерживала обеспокоенно начатый Эйдорой диалог. Грок взял на себя ответственность рассказать, что произошло, из этого Госсену стало ясно лишь одно: враги столь тщательно реагируют принципы, нападая впятером на двоих, что убийца почти в восторге от них. У соперников великолепно получается казаться и быть хуже животных. - Мы придумаем какой-нибудь план и выдвинемся в ближайшее время, - шипит Эйдора и зачем-то смотрит на эльфа, - Я пойду одна, если услышу хоть одно слово о том, что рано, что мы должны выжидать и прятаться, или что оберегать нужно лишь кого-то одного. Я люблю вас всех одинаково. - Как и я, - Госсен взметнул на нее разъяренный взгляд. Маг, сжав губы, смолкла. - Любить всех одинаково - значит никого не любить, - Эстес тихо поднялся из-за стола и под недоуменным взором удалился к себе. Ночью эльф не смог сомкнуть глаз. Не преследуемый очередным навязчивым чувством приближающейся опасности, не обеспокоенный за дальнейшую судьбу их угасающего командного духа, нет. "Love others as love yourself" - так гласит простая Истина. Любите других так, как любите себя. Что ж, Эстес почти следует инструкции, если не считать того, что на деле все в точности до наоборот. Он смотрит на тонкие пальцы, почему-то еще хранящие чужое тепло, и занимается самым бессмысленным, по его собственному мнению, делом: оправдывает Госсена. Может быть, этот театр одного актера воздвигнут, чтобы уберечь хрупкие эльфовы чувства. Может быть, никто о его чувствах, как и он сам, не думает. Может быть, лекарь сам эти безымянные чувства выдумал, чтобы легче было таких, как Госсен, впускать в свою жизнь. Может, сложно будет потом отпустить? Эстес смотрит в его глаза, мысли все сложнее связать воедино, почему он? Почему они? Убийца закрывает за собой дверь и не произносит ни слова. То ли его призвание - испытывать к любому сострадание и каждому дарить одинаковую долю заботы, одинаково их спасать, одинаково рьяно вырывать из цепких лап смерти? Когда Госсен склоняется, неторопливо опаляет изгиб чужой шеи дыханием, клирик в панике спрашивает у внутреннего голоса: а кто спасет его самого? Когда стихает шорох соскользнувшего с талии пояса, он пытает этот голос вопросами: а нужно ли его спасать? Ворот спадает с острого плеча, убийца готов поклясться, что если коснется чужих лопаток, невинно затрепещут журавлиные крылья. Эстес готов поклясться, что до этого мгновенья этих крыльев никогда не ощущал. Внутренний голос эгоистично молчит, когда Госсен сцеловывает влагу с горящих щек. От дыхания вздымается под чужими поцелуями грудная клетка, клирик надеется, что, лишившись их, наконец перестанет дышать.