Love is a Ballfield

Он всё ещё мог почувствовать его след на своей коже, если бы просто уткнулся носом в свою плоть: мужественный, грубоватый, успокаивающий и безошибочно узнаваемый запах Микки. Его запах был загадкой: он всегда присутствовал, хотя Йен сам видел, как брюнет пользовался только бесплатным мылом в отелях, и никогда одеколоном. Боже, если бы он только мог купить этот запах в бутылке, он бы облил им всё, что у него имелось. Но вместо этого ему пришлось довольствоваться этим ничтожно маленьким остатком, этим следом, оставленным ночью, проведённой под покровом любви Микки. Совсем скоро он исчезнет, и что потом? Этого Йен не знал. Пелена хрупкого оптимизма, которую он создавал всю ночь, рассеялась. Семь тягостных часов в автобусе, когда ничто не могло его отвлечь от мучительных мыслей, сделали своё дело. Он решил, что шоссе И-90 должно быть самым наименее интересным в Америке. Возможно, это было несправедливо. Возможно, он так привык к тому, что Микки постоянно развлекал его, что всё остальное казалось скучным по сравнению с ним. Очередная серия «Безумцев» так же не смогла привлечь его внимание. Как и Мелендес, который присел ненадолго с ним рядом и поинтересовался, не поссорились ли они с Микки. Они не ссорились: он даже представить себе не мог, что мог бы поссориться с брюнетом, однако признавал, что это имело смысл в качестве прикрытия для них. Иначе как бы они объяснили свою внезапную отстраненность друг от друга в дороге? Ему необходимо было обсудить это с Микки, прежде чем ответить, поэтому он держался уклончиво и отчужденно, пока Мелендес не вернулся на своё место. Это позволило ему снова сосредоточиться на полосе деревьев вдоль дороги, случайных постройках и его собственных мыслях. Семь часов ничего не делая, кроме как размышляя о последних нескольких днях; семь мучительных часов воспоминаний о Микки, рассыпающимся на кусочки под ним, играющих на повторе в его голове. Ко второму часу он уже был готов отправиться в психушку. За время их поездки он шесть раз посещал туалет в задней части автобуса, но только один раз потому, что ему действительно хотелось отлить, так как все другие разы он надеялся хоть на мгновение встретиться взглядом с Микки, чтобы успокоить свои измотанные нервы. Однако брюнет был постоянно отрешён, с наушниками в ушах и закрытыми глазами, что совершенно не способствовало улучшению здравомыслия Йена. Во время последней вылазки по проходу Микки, наконец, удостоил его своим пристальным взглядом и слабой улыбкой, которая никак не отразилась в его покрасневших глазах. От этого питчеру захотелось выпрыгнуть из движущегося автобуса, поэтому он просто остался сидеть приклеенным к своему креслу. И вот теперь он сидел в буллпене, беспрестанно обнюхивая свою руку как душевнобольной, пока тренер Стэнли бубнил о механике подачи. Он вздрогнул, когда Перальта ткнул его локтем в бок, но руку от носа так и не убрал. — Какого хрена ты делаешь? — прошипел он. Йен бросил на него нехарактерный для него взгляд, который заставил одноклубника захлопнуть рот. Он знал, что выглядит невменяемым, знал, что должен быть более внимательным, но не мог заставить себя приложить хотя бы малейшее усилие для этого. — Галлагер, вставай давай, — приказал Стэнли мгновение спустя, и Йен застонал. Это был его третий день отдыха после подач против Pawtucket, и он должен был тренироваться на питчерской горке в буллпене. Он взобрался на неё, прекрасно понимая, что сейчас проебётся по полной. Йен поймал мяч, который Батлер бросил ему, и повертел его в руке, найдя швы, на которые его пальцы уперлись бы для первой подачи. Интересно, сколько раз он это проделывал, сколько мячей бросал с таких же насыпей — тысячи и тысячи, прикинул он. Это всегда было похоже на пьянящую свободу, но сегодня это больше походило на пожизненное заключение. Стэнли понаблюдал за тем, как он бросил несколько бестолковых подач, прежде чем начать извергать свою критику. Ему было что сказать, но Йен не воспринял ни единого слова, в то время как тренер с каждым броском становился всё более взвинченным. — Сделай перерыв, — быстро рявкнул он от досады. Йен передал ему мяч и подошёл к скамейкам, стоявшим вдоль стены в задней части тренировочной зоны. Он стратегически сел подальше от других питчеров, но Перальта не понял намёка. — Что с тобой сегодня? — спросил он, усаживаясь рядом с ним. Как оказалось, это был первый из многих вопросов, которые ему зададут в течение дня, и он каждый раз будет отвечать одинаково: «Плохо спал». Это не было абсолютной ложью: те несколько скудных часов, за которые им с Микки удалось отдохнуть, можно было поставить под сомнение. Во второй раз это был Мелендес в раздевалке. Команда вернулась с тренировки и переодевалась в игровую форму, когда Йен заметил Микки с другого конца комнаты полностью обнаженным. Знакомое возбуждение, которое он всегда испытывал при виде него, исчезло, сменившись болью утраты. Он развернулся, скомкал тренировочное снаряжение и швырнул его в шкафчик. После того как они оделись, Мелендес последовал за ним в комнату отдыха, прикусив губу, словно он мог сказать гораздо больше, чем «Что с тобой?». Йен пробормотал своё «Плохо спал», пока устраивался в кресле, после чего откинул голову назад и закрыл глаза. Он не сдвинулся с места до начала игры, несмотря на то что у него было много обзоров матчей для просмотра. В третий раз это был Батлер на скамейке запасных. Последние шесть иннингов Йен наблюдал за тем, как Микки двигается, и это разрывало в клочья то, что осталось от его сердца. Энергичный второй бейсмен был мучительно спокоен между иннингами, проводя больше времени за изучением пола дагаута. Он отбивал трижды, и всё это делал без его обычного бахвальства, ни разу не попав на базу. Его игра на поле была адекватной, но бодрость в его шаге заметно отсутствовала. Даже судьи остались без внимания. Он выглядел поверженным, и Йен просто не мог этого вынести. С каждым прошедшим иннингом питчер чуть сильнее дергал себя за волосы, более маниакально дергал ногой и с гораздо меньшим хладнокровием постукивал пальцами по спинке скамейки. Он изо всех сил старался не закричать тренеру, товарищам по команде, тысячам зрителей, всему миру, что это несправедливо, что они никогда не делали ничего плохого, что он был вынужден сидеть в нескольких шагах от человека, которого безумно любил, в то время как они оба страдали. Батлер с нескрываемой тревогой наблюдал за его растущим беспокойством. — Ты собираешься устроить нам что-то? Мне стоит переехать? Просто у аутфилдера Tampa Ray накануне случился нервный срыв в дагауте, и это во всех спортивных новостях. Йен покачал головой, слишком резко, чтобы это могло его успокоить. — Нет, все в порядке. Кэтчер всё равно отсел чуть подальше на скамейке. — Что с тобой сегодня происходит? Твой тренировочный сет был никакущим, и теперь ты выглядишь так, словно в нескольких секундах от того, чтобы оказаться на грани безумия. Йен горько усмехнулся, прежде чем дать ему стандартный ответ, и снова посмотрел на Микки. Он так часто видел профиль брюнета за весь день, что вздрогнул, когда их глаза встретились. От эмоций, столь явных на его лице, у него перехватило дыхание. От блеска в глазах до подбородка и изгиба слегка раздвинутых губ его душевная боль была крайне ощутимой. Йен был поражен тем, насколько невероятным он был даже тогда, с этой болью в глазах. Потом Микки отвёл взгляд, и Йен почти сорвался к нему. Присутствие Мичема, находившегося всего в нескольких метрах от него, заставило его сесть обратно. Тренер лениво болтал со своим помощником, не подозревая или, может быть, не обращая внимания на то, что он уничтожил их. Йен задумался, понимает ли этот человек вообще, что он делает. Он ясно дал понять, что карьера Микки — его приоритет, и Йен не мог винить его за это, но понимал ли он, что значит держать их порознь? Один взгляд на каждого из них должен был заставить его понять, какой глупый и контрпродуктивный шаг он сделал. Йен сумел всё же продержаться последние три иннинга, благодаря чему дагаут остался цел и невредим. Рыжий не потрудился принять душ, когда снял форму: он не вспотел, и если на его коже остались хоть какие-то следы Микки, он не рискнул бы их смыть. Вместо этого он установил слежку за душевыми в надежде, что сумеет загнать в угол второго бейсмена, пока тот будет один. Увы, ничего не вышло, а когда он вернулся в раздевалку, Микки нигде не было видно. Мелендес кивнул в сторону выхода, когда Йен спросил о нём, и хотя он поспешил следом за парнем, он успел заметить лишь его удаляющуюся фигуру. Ноги сами дотащили его домой, прямиком в комнату: еда казалась ему слишком утомительной, как и разговоры с соседями по квартире. Он бросил сумку на кровать, намереваясь распаковать вещи, но остановился, увидев, что поверх его вещей лежит Моккей. Он мысленно вернулся к прекрасному моменту той злополучной ночи, и горло его судорожно сжалось. Он прижал игрушку к груди и покачал головой, опускаясь на кровать. Йен представил беспечные голубые глаза Микки, сияющие в темноте ярче, чем любой из карнавальных огней, которые окружали их, наполняя сердце Йена и снова вытягивая из него признания. Это было чертовски больно: сладкое воспоминание превратилось в угрюмое. Он откинулся на спинку стула и принялся изучать мышь в своих руках, отмечая всё те же недостатки, на которые указывал Микки, и еще кое-что: всё то, что делало его уникальным, делало его ещё более очаровательным в глазах Йена. Может быть, он не был создан для того, чтобы просто кого-то любить. Может быть, он годами болтался подвешенным в этой будке, одинокий, и каждую неделю в новом городе, убеждённый, что никто и никогда не будет ценить его за всё, что делало его таким, какой он есть. Йен знал, каково это. Он был уверен, что и Микки тоже. — Мы подождём, — прошептал Йен Моккею. Он весь день вёл себя как ненормальный, так что с тем же успехом он мог бы поговорить и с игрушками. Телефон в его кармане издал сигнал, и он резко сел, надеясь, что это не просто очередное сообщение от сестры, которое таковым и оказалось, с вопросом о том, нет ли у него лишних деньжат. Он закрыл его и уставился на свои контакты, его большой палец завис над именем Микки, когда телефон пропищал снова. [Микки] ты в порядке? Йен уставился на устройство: экстрасенсорика Микки никогда не подводила. [Йен] нет Он не мог поделать ничего, кроме как быть честным с ним. [Микки] я тоже [Йен] мы поссорились? [Микки] ??? [Йен] это то, что мы скажем людям? [Йен] я просто хочу, чтобы наши истории были правдивыми. [Микки] да, хорошо [Микки] мне нужно идти [Йен] я люблю тебя Он выпалил это сообщение, но это было всё, что он хотел сказать ему за весь день, и он не хотел упустить свой шанс. [Микки] я тоже Его ответ последовал незамедлительно, и Йен был так благодарен. [Микки] поспи немного [Йен] ок Йен плюхнулся обратно и шумно выдохнул. — Я так люблю его, Мок, — признался он, держа перед собой Мокки. — Что мне, блять, делать? — не в этом смысле, это было очевидно: он не мог выдержать и дня без Микки, не говоря уже о целой долбаной жизни. Было непостижимо, что такова их судьба. Он прижал Моккея к груди и в миллионный раз за этот день рассмотрел все возможные варианты. Его мысли вернулись к единственному решению, которое имело для него хоть какой-то смысл: оставить карьеру бейсболиста. Это решило бы все их проблемы: они могли бы быть вместе, карьера Микки осталась бы нетронутой, и Йен мог бы следовать за ним в любой город, куда бы тот ни переехал. Когда он предложил это вчера, это был сиюминутный порыв, безрассудный план, за которым не было никаких размышлений, и Микки, конечно же, отверг это наотрез. Но чем больше он обдумывал подобную идею, тем больше убеждался, что сможет пройти через это. У него не должно было быть никаких сомнений, прежде чем он снова заговорит на эту тему с Микки, поэтому он решил не думать ни о чём другом, пока не будет уверен, что сможет представить свою жизнь без бейсбола: к тому же он уже точно знал, что не сможет представить её без Микки. Йен ворочался с одного бока на другой всю ночь и в итоге поднялся вместе с солнцем, чтобы надеть спортивную форму и отправиться на пробежку. Он не проспал ни минуты и ему было необходимо сжечь неугомонную энергию, мучившую его. Когда он вышел на улицу, было уже достаточно жарко — намечался ещё один знойный денек. Он помчался в сторону восхода медленной рысью, не заботясь о том, куда ведут его ноги, пока он двигался. Стадион маячил на его пути: мечта в оранжевом и розовом свете, такая чистая, яркая и впечатляющая. Он вспомнил, как трепетал, когда впервые увидел его, в тот самый день, когда впервые встретил Микки. Вовсе не бейсбольное поле поглотило его мысли, когда он вернулся домой тем вечером. Он продолжал бежать, почти целый час, делая несколько поворотов туда-сюда, когда какая-нибудь улица привлекала его внимание. Дома становились всё более убогими, пока он бежал, а его подсознание вело его вглубь того же заброшенного района, куда он ездил с Микки. Не успел он опомниться, как уже приблизился к полю, на котором они играли с детьми. Он подошёл к одной из металлических трибун, уставши плюхнулся на неё и стал смотреть на ротвейлера, который разгуливал по полю, пока не скрылся из виду. Йен стянул с себя футболку, надеясь остыть как от бега, так и от солнца, которое набирало силу, поднимаясь в небе. Было примерно семь утра, но он чувствовал, как палящие лучи атакуют его плоть. Ему было все равно и ему нравилось это жжение: приятно было чувствовать другую боль, помимо душевной. Он расслабился на трибуне, насколько позволял это неподатливый металл, и посмотрел на большую полосу мертвой травы. Весна, лето, осень — все дни его отрочества, когда позволяла погода, он проводил на таком поле, обычно в одиночку, изо всех сил бросая мячи. Стадион всегда был его убежищем, а насыпь — его пристанищем: когда все остальное в его жизни было настоящим хаосом, это было единственным постоянством. Он даже не мог вспомнить время, когда бейсбол не был самой огромной частью его жизни. Голоса отвлекали его от размышлений: дети переходили улицу, чтобы покидать мяч перед школой. Он наблюдал за ними, пока их косые взгляды не заставили его почувствовать себя ни кем иным, как извращенцем. Когда он поднялся, чтобы уйти, один из мальчиков подошёл к нему. — Вы ведь играете за «Бизонов», верно? — поинтересовался он. — Ну, да. Парень сверкнул широкой зубастой улыбкой. — Я так и знал! — воскликнул он, подпрыгивая. — Я смотрю все игры. Ваш последний матч был невероятным! — он был так взволнован, что Йен тоже улыбнулся, впервые за последние двадцать четыре часа. — Можно мне получить ваш автограф? — Конечно, — согласился питчер, и парень побежал к своему рюкзаку. Он отыскал маркер и принес его, протягивая перчатку Йену, чтобы тот подписал большой палец. — Ты уверен, что хочешь, чтобы я расписался на твоей перчатке? — обеспокоенно спросил он. — Ага! Когда-нибудь она, наверное, будет стоить тысячи! Йен поколебался, прежде чем прикоснуться маркером к коже. Что бы почувствовал этот парнишка, если бы вместо него на перчатке оказался автограф бойфренда одного из ведущих игроков лиги? Вероятно, не очень бы обрадовался, заключил он, но всё равно нацарапал свою подпись: он не мог отказать этому нетерпеливому пацанёнку. Остальные ребята тоже взяли у него по автографу, — к счастью, на бумаге, — и помахали ему рукой на прощанье, когда он ушёл. Йен засунул футболку за пояс шорт и ускорил шаг, внезапно превозмогая желание затопать ногами по асфальту. Он вернулся через сорок минут, пробираясь сквозь дверь своей квартиры, потный и измученный. Его соседи по комнате уже встали и завтракали. Йен кивнул в знак приветствия, слишком запыхавшись, чтобы произнести хоть слово, и направился прямо к холодильнику за холодной водой. — Тренер говорит, что мы будем соседями в следующей поездке, — сообщил ему Фаулер, откусывая кусок тоста. — У Микки будет новый парень. Йен резко рассмеялся и отвернулся от холодильника с бутылкой в руках. — Отлично! — выкрикнул он и с силой захлопнул дверцу. Три пары глаз широко распахнулись в ответ на его вспышку гнева. Йен открутил крышку у бутылки с водой и швырнул её в раковину. — Не могу, блять, дождаться, — добавил он по пути в спальню. Он закрыл дверь, сел на кровать, залпом выпил воду и швырнул бутылку о стену с такой яростью, что она отскочила от неё. Он раздавил бутылку ногой и спрятал голову в ладонях. Всё было настолько хреново. Его мечты, оптимистичное лицо этого ребенка, Микки, проклятый Фаулер, утренняя жара, Мичем, бейсбол — всё. Просто всё. Кто-то легонько постучал в дверь. — Это Хорхе, — произнес Мелендес. Парень был храбрым: Йен должен был отдать ему должное. — Входи, — вздохнул он. Мелендес приоткрыл дверь. — Это безопасно? — Безопасно, — заверил его Йен. Глаза доминиканца были добрыми, когда он полностью открыл дверь. Он скрестил руки на груди и прислонился к дверной раме. — Я не собираюсь беспокоить тебя из-за того, что происходит, это твое дело, но если тебе нужно с кем-то поговорить, я здесь. — Это все из-за ссоры с Микки, — сказал Йен, сам себе удивляясь. — Да, я так и подумал. Он сказал мне отвалить и сдохнуть, когда я спросил о тебе. Йен хмыкнул, потому что, Боже, он обожал этого мужчину. — Чувак, просто поговори с ним. Что бы ни рассорило вас, это временно. — Все не так просто. — Ну, если вы не можете разобраться в этом ради себя самих, разберитесь в этом ради команды. На вас тяжело смотреть, ребята, вы нас всех угробите. Питчер застонал и встал. Ему и так было о чём беспокоиться. — Мне нужно принять душ, — сказал он, чтобы прекратить этот разговор, а затем отвернулся, чтобы найти свою одежду, делая ещё понятнее, что он закончил. — Я просто говорю, что всем будет лучше, когда вы двое поцелуетесь и помиритесь, — заключил Мелендес. От этих слов у Йена перехватило дыхание. Он резко обернулся, но третий бейсмен уже исчез.