Записки на повязках

«...Что же осталось от блещущих дней? Новый портрет в галерее портретов, Новая тень меж теней». М. Цветаева

      Просторная светлая комната насквозь пропахла больничной палатой, и лунный свет, проникавший в распахнутое окно со свежим ветром и путающийся в газовых занавесках, заливал пространство почти инфернальной белизной. Рафаэль чувствовал себя персонажем старого ужастика, в котором вместо сексапильного клыкастого графа в чужую спальню ввалилась громадная горбатая черепаха, а вместо прекрасной юной девы с белоснежных простыней сверкала глазами угасающая старуха. Он не узнал ее, замерев у подоконника, готовый в любой момент сигануть обратно в окно, пока та не заговорила, знакомо-ехидным тоном. Только тогда Раф, не сводя с нее глаз, тяжело опустился в кресло у кровати, слабо пахнущее мужским одеколоном и какими-то специями.       — Что, хороша? — усмехнулась женщина его смятению.       — Страшна, как смертный грех, — с неприличной честностью фыркнул тот. — Как ты, Док?       — Жива. Посидишь со мной до рассвета?       У них было мало времени — Рафаэль прибыл глубоко заполночь и небо на горизонте уже светлело, хотя луна была еще высоко. Тихий разговор обо всем и ни о чем до странного напоминал их прошлые диалоги, когда Марин приходилось штопать или резать его по живому, и надо было как-то отвлечь и отвлечься самой. Только теперь у постели сидела не Док, а сам Рафаэль.       Женщина быстро уставала, ее фразы становились все короче, а голос — тише. В какой-то момент она взяла его за руку, и он не хотел думать, что значил этот жест. Но ладонь так и не выпустил.       Бросив короткий взгляд в окно за его плечом, она некоторое время молча разглядывала розовеющее небо.       — Не мне считать чужие года… Но ты… Будешь жить долго, — немощная старуха с выцветшими, кажется, ещё в юности глазами смотрела на него не щурясь и не моргая.       По странному, но правильному обычаю она умирала дома, впрочем, строго-настрого запретив родным самостоятельно за собой дохаживать, и оплачивала сиделку из собственных сбережений. Она была ещё в силе, выдернув его из другого штата с внезапным требованием явиться ПРЯМО СЕЙЧАС, и теперь рассматривала его даже внимательнее, чем в их первую встречу. Рафаэль неуютно передёрнул плечами, испытывая смутную неловкость за свое здоровое сильное тело.       Когда-то он всерьез сомневался, что доживёт до старости, но теперь, глядя в ставшее незнакомым лицо Марин, впервые осознал, что сумел не только выжить, но и пережить своих друзей, врагов и просто мимолётных знакомых… Плевать, что Ангел уже была почтенной пожилой леди, а Кейси вовсе последние десять лет кормил червей — Раф осознал свой возраст только сейчас. Он был стар даже по человеческим меркам, но предсказание, произнесённое дребезжащим старушечьим голосом, заставило содрогнуться.       Блеклые водянистые глаза медленно скрыли полупрозрачные веки, и из запавших глазниц будто на миг взглянула сама костлявая, влажно дохнув землёй. Рафаэль поспешно выпустил сухую костистую ладонь, побоявшись нечаянно раздавить женщине кисть, но та удержала его холодными, неожиданно цепкими пальцами. Марин снова заговорила, и наваждение рассеялось.       — На столе лежит пакет, в нем — ноутбук, пенал с флешкартами, жёсткий диск и кое-какие записи. Вскроешь, когда будешь подальше от людей, и сам разберёшься кому что передать. Там подписано.

***

      В руках он держал что-то похожее на дневник. Обычная тетрадь с выдранными, измятыми и вклеенными обратно листами, единственная — без пометок и подписи. Всмотревшись в мелкий убористый почерк, Раф заметно скис, поняв, что тот был написан по-русски, но отчего-то не бросил в общую стопку предназначенной Донни макулатуры, а скрутил и спрятал за пояс. Вряд ли она стала бы писать что-то адресованное Донателло не на английском, и вряд ли тетрадь оказалась среди записей случайно. Флешки содержали более подробную информацию на необычных пациентов и, помимо ироничных отступлений, сопровождались фото- и видеоматериалами.       Не прошло и двух дней, когда ему сообщили про похороны. Новость заставила его замереть на полвдоха, но… Рафаэль знал, что они видятся в последний раз ещё до того как пришел к ней ночью. Знал, едва ли не раньше чертова звонка.       Мутантов не позвали ни на поминки, ни на похороны, что не удивительно, учитывая их отношения с О’Доэрти и прочим не посвященным в дела мутантов семейством. Странно, что тот все же позвонил, и вообще позволил ему встретиться с Марин в такое время… Судя по голосу, ему самому недолго осталось.       Жизнь раскидала братьев так, что даже связаться было проблематично, не говоря уже о личной встрече… И был ли повод собираться, если их даже на похороны не звали? Поэтому Раф решил устроить поминки сам. Вооружившись гугл-переводчиком и чьим-то полупустым блокнотом, он принялся с боем продираться сквозь строки чужого языка. Когда первая запись в полторы страницы была закончена, у Рафаэля болела голова не только от алкоголя. Содержимое тетради было похоже на очередную историю болезни, пока он не попробовал перечитать получившийся перевод… Его пальцы дрогнули, сминая исчерканные листы, и он дико уставился на покойно лежащую на журнальном столике книжицу. Это была исповедь. Чертовски длинное и откровенное письмо звучало в ушах знакомым голосом с незнакомыми интонациями. На полный перевод у него ушел не один день, и даже не месяц, но когда он закончил… Рафаэль впервые захотел пойти на могилу в поисках ответов, вот только могилы не было. Марин кремировали, развеяв останки по ветру где-то на другом конце света, и небрежно свёрнутый дневник был всем, что от нее осталось. Дневник и чертова уйма вопросов, на которые уже никто и никогда не ответит.       Все же Рафаэль — сентиментальный дурак, и вместо кладбища взобрался на крышу, подгадав ночь, когда шел снег. Она любила снег, оказывается. Колючие шарфы, когда дарят чертовы полотенца, что угодно с солёной карамелью и первые сезоны «Сверхъестественного».       Оказывается, все это время…       Он сощурился на низкое небо и сжал в пальцах злополучную тетрадь.       — Я тоже… Не буду тебя оплакивать.       Простояв на улице меньше трех минут, он развернулся на пятках и бесшумно скрылся в густеющей непогоде.       Черновики с корявым переводом дотлевали под оседающими хлопьями снега, сырея и расплываясь в нечитаемое ничто — плевать. В конце концов, у него будет достаточно времени, чтобы выучить язык и довести его до ума.