Домовые тоже люди

      Внутри все похолодело, в голове завозились шумные мысли, из-за темноты было плохо видно, оставалось только чувствовать сцепку каменных рук на своих запястьях, заведенных над головой, давление на грудь и чужое учащенное дыхание, жаркой волной опалившее шею. От страха подкосились колени, но, обездвиженный, не смог даже скатиться на пол.       Чем дольше пытался рассмотреть нападавшего, тем больше убеждался, что в чертах искаженного злобой лица узнаю своего домового, только природа его злости мне непонятна, а то, что понять не могу, — становится проблемой. Сердце забилось чаще.       — Пусти! — Я слышал в голове собственный крик, но произнести не смог ни звука, губы шевелились и только.       Домовой не стал ждать, пока смогу вернуть себе управление телом, развернул спиной к себе, все так же возвращая к злополучной двери, навалился сверху, спустив по щиколотки мои брюки вместе с бельем.       Руки у него были холодные, как лед, а ногти острые, царапали кожу, причиняя дискомфорт, но не серьезную боль, ласки все же ощущались острее, а может, мне просто нравилась такая грубость. Вообще, все его действия были плохо спланированы, он то начинал вылизывать мне шею, в это время я чувствовал, как его стояк, прижавшийся мне к заду, скользит между ягодиц, потираясь, то начинал шумно дышать, задрав мне подбородок, целовал с напором, не давая вдохнуть, и от нехватки кислорода кружилась голова, в то время, как задницу разукрашивали красным грубые шлепки. Я потерялся в ощущениях, тело тянулось к нему, оно его признавало, каждая клетка реагировала на близость, и член давно стоял колом, но мозг отчаянно сопротивлялся, чувствуя опасность. В этой круговерти не заметил, как захват на руках ослаб, все давление пришлось на колени. Очнулся в коленно-локтевой, с высоко поднятой задницей, в которой активно орудовал крепкий член, тараня тугое кольцо мышц, слишком крупный, чтобы его можно было принять без боли. Что было до этого — выпало из реальности. Слышны были шлепки от соударения тел и хлюпанье смазки, мои стоны-хрипы, глушить которые было просто нечем, и они звенели неприкрытой похотью по пустой квартире. Сквозняк из выбитого окна гулял под задранной футболкой, остужая тело, но его все равно, раз за разом, стоило только почувствовать, как член выходит из меня почти полностью, а потом снова врезается до самых яиц, бросало в жар.       Домовой дышал так же сорвано и рвано, он то взрыкивал на особенно глубоком толчке, то, словно извиняясь за содеянное, сладко стонал почти неслышно, но достаточно, чтобы у меня задрожали колени и сперма брызнула на затертый от времени линолеум фонтаном.       Он какое-то время еще продолжал трахать полубесчувственное тело, натягивая на себя и крепко вцепившись в мои бедра, пока не излился сам, толкнувшись до упора. Меня выгнуло, а из глаз брызнули слезы.       Лежал после на полу, чувствуя, как сперма вытекает из задницы вместе со смазкой, дышал через раз и не мог отделаться от мысли, что все это уже было. Домовой осторожно присел рядом, он был уже полностью одет и даже не запыхался, взгляд его был настолько пуст, что стало больно смотреть. Он помог мне сесть, прижав к себе, закутал в сорванную с вешалки куртку и молча уткнулся мне в плечо. Я знал, что так он извиняется, но не мог понять, почему не сержусь сам. Нет, злюсь, конечно, почти в бешенстве, но это скорее общее настроение этого дня, нежели конкретно к нему адресованный конфликт.       — Что происходит? — Голос вернулся, как только домовой успокоился, это наводит на мысли, что причинить мне вред он не может, если прикажу, а для того, чтобы я не мог говорить, он должен быть очень близко. — Отойди! — рявкаю и сам глохну, домовой нехотя встает, поправляя на мне куртку и делает шаг назад. Глаза у него в этот момент вспыхивают, словно сам факт подчинения доставляет ему боль. С зудом в понятном месте поднимаюсь и тащусь в ванную, смываю с себя этот день, но вот парадокс — после домового из головы ушел дурман и общее состояние стало на порядок лучше.       Ем молча. Парень притих на… холодильнике. Да, он сидит на холодильнике, замотавшись по голову в нитки, и что-то плетет, бубня себе под нос нечленораздельно. Пиздец царапает новое стекло и я даже не хочу знать, как оно там оказалось снова. Еда не лезет. Даже чаем давлюсь и, психанув, ухожу к себе.       Поиски в интернете не приносят ничего толкового, домовые там изображены стариками-гномиками, предпочтительно зеленого окраса, добрыми и заботливыми, это, видимо, мне такой бракованный попался.       — Это все неправда, — слышу над головой, потом шелест одеяла, прогиб в матрасе совсем рядом и бессовестное вторжение в мое личное пространство. Он так легко это сделал, а я, привыкший отгораживаться от людей и не подпускающий к себе не то что морально, даже физически, легко его впустил, не чувствуя дискомфорта. Это вызвало новый приступ злости, сжал слишком сильно в руке «мышку», и ссылка сорвалась, открыв общий браузер. — Тут ты не найдешь нужной информации, — его пальцы легли мне на живот и сцепились замком, низ живота сразу свело, а от затылка и по спине пробежали мурашки.       — А где найду? — Что-то мне подсказывает, что я сам знаю где, но идея отправиться к ведьме, попытавшейся меня вырубить, не кажется такой уж хорошей.       — Нигде, — он пожал плечами, заваливая меня себе на грудь, и улегся в постель. Электричество потухло само, только полоска света от открытого ноутбука освещала часть комнаты. — К тому же тебе необязательно в этом копаться. Я не причиню тебе вреда.       — Верится с трудом.       — Ты должен мне верить, я не сделаю тебе ничего плохого, только… не вынуждай меня причинять вред тем, кто пытается стать тебе ближе.       Прикусываю язык до того, как сообщаю, что, в принципе, все свои долги давно раздал и никому ничего не должен, и хорошо, что домовой не может покидать стены квартиры, иначе мой начальник, совершенно невиновный человек, мог бы пострадать. Осталось выяснить, как долго меня еще будут выпускать на свободу, ведь желание домового закрыть меня в четырех стенах читается в его безумных глазах, но я опять не могу возразить, и вместо скандала мы снова целуемся, лениво и влажно, цепляясь языками и посасывая их, пока не одолевает слабость. Но даже сейчас, намереваясь отогнать от себя нечисть, не могу произнести ни звука, что-то блокирует изнутри, поэтому засыпаю в кольце его рук, вырубившись за секунду.       Еще не проснувшись, понял, что опоздал, внутренние часы били тревогу, будильник на столе, еще бабушкин, показывал половину первого. Чертыхнувшись, соскочил с постели и уже медленнее стек на нее обратно. Спину прострелило болью, а задницу словно обожгло огнем. Чертов домовой!       Стоило только вспомнить, он нарисовался сам, с самой наиприветливейшей улыбкой сел передо мной на корточки и потянулся к губам. Я не чувствовал привкуса во рту после сна, это тоже было странно. Живой ли я вообще?.. Отвернувшись, ушел от поцелуя, допивая остатки вчерашнего чая, промочил горло. Похотливое настроение домового передавалось воздушно-капельным. Он уже стянул с себя футболку, красуясь подтянутым загорелым торсом, и выглядел так, словно уже все решил. Мое желание, а точнее, нежелание участвовать в его похотливых экспериментах, летело снова к черту. Я оказался заваленным на лопатки и снова раздетым, но вместо ожидаемой боли почувствовал мягкость языка у себя между ног и легкие прикосновения губ. От стыда крепко зажмурился, вцепился в плечи парня, отталкивая, но сил хватило только на то, чтобы проглотить собственный стон. Домовой без стыда, словно только этим и занимался всю жизнь, стал вылизывать меня, языком творя такое, что даже подумать не всегда решишься. По воспаленным, еще не полностью закрытым мышцам кружил языком, а после стал толкаться им внутрь, руками гуляя по бедрам и растирая кожу докрасна. Сколько это длилось, сказать сложно, но кончал я с криком, почувствовав удар в область груди, и… резко распахнул глаза.       На мне сидел обеспокоенный Пиздец, топчась на груди, поскуливал, словно невыгулянная собака, и, убедившись, что я пришел в себя, стал тянуть, вцепившись зубами в кисть, в сторону окна. Я предпочитаю двери, если что…       Откинул одеяло, весь мокрый, словно кончил не один раз, между ягодиц было влажно и липко, и будь я проклят… (хотя я уже), но там точно была не моя сперма, а чья-то слюна!       Собирался впопыхах, пока домовой не очнулся, забыл телефон и даже куртку, вспомнив о них уже у тамбурной двери, хотел было вернуться, но почувствовал дрожь в перилах, стоило только задеть их рукой, и выскочил на улицу в чем был.       Было непривычно тепло, даже в футболке, которую расправлял на ходу, оказалось комфортно. Шнурки тоже шнуровал уже на улице, правда, спустившись с бордюра и перенеся Пиздеца, чтобы тот не вляпался в лужу. Наступил в нее сам и провалился по щиколотку. Зверек забавно захихикал, а я молча вылил воду из кроссовка и пошел дальше. На окна посмотрел уже у арки, ведущей к дороге, домовой был у окна, он стоял сложив руки на груди, а глаза его сверкали фиолетовой злостью. Не удержался, показал фак, чтобы неповадно было, и быстро выскочил на оживленную улицу, пока тот не придумал, как затащить меня в свое логово.       В офис заходил низко опустив голову, коллеги кривили рожи, видя мое опоздание, и ни одна гадина не захотела прикрыть.       — Павел, вы решили совсем на работу забить или понемножку? — Голос шефа спровоцировал нехорошую дрожь. — Или ты забухал? — Его крупная рука упала мне на плечо, я присел от давления. — Я вот ничего из вчерашнего не помню. — От него перегаром тащило за километр, а глаза были все еще немного пьяными, хотя он и старался держать марку. — Чья была идея вчера снимать стресс алкоголем, моя или твоя?       Я тупо похлопал глазами, прикидывая, стоит ли удивляться еще хоть чему-то, и просто плюнул на все.       — Твоя. Но я с тобой больше пить не буду.       — Сам не буду. Проснулся утром тут, башка болит, сушняк жуткий. Ладно хоть систему вчера победили, все летает. Ты как? Плохо выглядишь, уставший, трясешься — давление, поди?       Ага, почти угадал, затрахали меня до нестояния, в заднице все до сих пор пульсирует, и кажется — хоть сейчас без подготовки можно снова в бой. От мысли о сексе все внизу живота потяжелело, а в горле встал ком.       — Очень плохо, — признаюсь как на духу, имея в виду моральную составляющую, но судя по тому, что шеф мой с утра хорошо подлечился, перепутав приворот с похмельем, то меня он поймет.       — Иди тогда. Отгул даю. Все равно день впустую. Отдохни. И завтра отдохни. В выходные отработаешь.       — Вот спасибо…       Плетусь не своими ногами, идя куда глаза глядят. Усталость сдавила плечи, и не продохнуть, свежий воздух щекочет обоняние, слышу аромат сырого асфальта и прелой листвы. Город дышит вместе со мной, но все равно чувствую себя не на своем месте.       Порывшись в кармане, выуживаю клочок смятой бумаги. Адрес и так запомнил, но лишний раз убедился — тащиться на конец города, ладно хоть не в глубинку лесную.       Автобус катится со скоростью черепахи после инсульта, меня от усталости клонит в сон, словно не спал несколько суток. Задремав под мерный гул старенького двигателя, очнулся, когда водитель крикнул о конечной остановке. Выйдя на улицу, ненадолго завис, сюда я точно ехать не собирался, но судьба сама решила за меня. Снова.       К месту, где живёт семья, частью которой когда-то был, иду тяжелой поступью, все мое существо отторгает саму мысль вернуться к тем людям, в те стены, но ситуация начинает выходить из-под контроля, и это усиливает инстинкт самосохранения, а значит, притупляет страх, заодно и гордость.       Свои ключи отдал давно, поэтому звоню в звонок и долго жду, пока соизволят открыть. Те же удивленно-огорченные глаза напротив, отец даже не здоровается, убедившись, кто пришел, уходит в свою комнату. Я тоже скучал!       — Мне нужны мои старые документы, — первое, что приходит в голову.       Пока соображаю, что ляпнул, Пиздец просачивается в квартиру и, порыкивая, уходит в кухню, следом слышится шипение, треск, и мать бежит выключать плиту. Я начинаю привыкать к этой меховой катастрофе и даже по-своему уважать.       Стою в коридоре, считая до трех, уже на «два» начинаются причитания, голос повышается по нарастающей и затихает, только когда захлопываю дверь своей бывшей комнаты. Там всего две коробки в углу, больше ничего не свидетельствует о моем присутствии, даже обои поменяны, и не удивлюсь, что стены облиты святой водой.       Присев на корточки, ковыряюсь в куче бумаг, часть — тетради со школы, пара карточек из детской поликлиники, я жил тут не так долго, когда началась неразбериха с моими мозгами, походы по психиатрам не приносили пользы, а родственники стали бояться оставаться со мной одни, тогда меня забрала к себе бабушка. Плохо помню то время, после последней госпитализации была частичная потеря памяти, и как раз период с шестнадцати до семнадцати лет выпал из памяти, но что-то же должно мне помочь. Почему они после забрали меня обратно? Помню, как они перестали общаться с бабушкой, запретив и мне даже звонить ей. У меня тогда начался переходный возраст, плюс я понял о своей ориентации и заодно встретил парня, который нравился мне техникой исполнения минета и отсутствием болтовни…       — Почему вы перестали общаться с ней? — Ее старая фотография была у меня в руках, грела теплом воспоминаний, в то время как лица родителей, кажется, постаревших за пару лет на десяток сразу, исказились и побледнели. — Почему?!       В коробках не было моих дневников, я помню, что вел их, и сейчас смутно припоминаю: после того, как нас с бывшим застукали, отец сжег их под нашими окнами, чтобы уничтожить все прошлое, только вот меня уничтожить не было возможности — уголовно наказуемо.       — Она всегда тебе потакала, — начала мать, интонация стала грубее, но спокойнее, словно все силы ушли на испепеление меня взглядом, или они устали все это держать в себе. — Всегда была на твоей стороне, наверно, потому, что тоже видела этих… всяких. Все звали ее ведуньей, но особой силы лечить или помогать людям у нее не было, а вот желание доказать, что есть — еще какое. Соседи считали нас сумасшедшими, так продолжалось, пока мы не переехали. Потом ты заболел.       — Это была не болезнь! Иначе бы ее вылечили.       — Психиатр говорил, что ты сам не хотел лечиться. Ты верил ей. Верил во все эти бредни, хотя в тебя и запихивали лекарства горстями! Мы думали, это наша вина, нас так наказывают, но после того…       — Чего?.. После чего вы решили от меня отказаться? После того, как узнали что я гей?       — После того, как поняли, что тебе нельзя помочь, ты окончательно сошел с ума, теперь уже не просто в своей голове, а перекинулся на людей, испортил того мальчика… — Я закатил глаза, объяснять, что трахал меня он, а не я его, было бесполезно. — Пока ты верил в своих воображаемых друзей и призраков, мы держались, но когда ты пожил у нее, когда стал… Во сне, ты вел себя как наяву, мы не могли помочь. Ты…       — Что?!       — Ты каждое утро просыпался… — Она покраснела и вылетела из кухни, я переглянулся с отцом, буквально пригвоздив его к месту, может, хоть у этого смелости хватит.       — В сперме и со следами засосов. Как они появлялись, мы не знали. У нас росла младшая дочь… И хоть мы тогда и жили то в новостройке, то там, с тобой и бабкой, но терпеть это было выше наших сил. Забрали от нее, думали успокоишься, в себя придешь, а оно вон как вышло, ты сам в это полез. Уходи, Паша. Мы и так много пережили, дай хоть старость дожить спокойно…       Ноги перестали слушаться, как только зашел за угол дома, сполз по стене и спрятал лицо в ладонях. Начал накрапывать мелкий дождь, и, несмотря на жару, трясло от холода, а кожа, покрывшаяся мурашками, стала синей. Медленно и с неохотой картина моей жизни, нарисованная кривыми линиями, стала приобретать очертания. Возможно ли, что в прошлом, когда меня после последнего обследования признали здоровым… во мне тогда проснулся актерский дар, и хотя за плечами у врача стояли двое в черном — врал ему на все вопросы, говоря то, что он хотел услышать? А потом переходный возраст, и примириться с собой оказалось куда сложнее, чем съесть горсть разноцветных пилюль. У меня от успокоительных разжижался мозг, пил их уже сам, просто зная, где можно достать, и единственный человек, которому было не наплевать, забрал меня к себе и помог, поставил на ноги, три года были как в раю. Хотя они говорят, что жили с нами, их я не помню совершенно. Последние два из трех прожитых лет я плохо спал. Это помню. Не знаю, что она подсыпала в чай, но только ее трава помогала уснуть, а потом уходило почти что полдня, чтобы расходиться и обнаружить себя в пространстве. После всего пережитого это казалось мелочью, но сейчас, сопоставив… твою ж! Этот мудак трахал меня раньше! Из-за него предки меня забрали, из-за него все это и получилось, я просто не видел интереса в женщинах, уже получая удовольствие с мужчиной. Из-за него я так бездарно спалился, хотя был уверен, что они уехали на дачу, и из-за него меня выперли из дома, вычеркнув из родословной! Зачем?!       Желание набить ему лицо было бредовым, но жизненно необходимым. Не пугала даже разница в силе. И даже если хотя бы часть из моих догадок верна, то он все равно виноват, как ни крути. Осталось выяснить, кому я так насолил, что со мной стараются свести счеты. Если это ведьма, то лично сверну ей шею, хотя последнее время она мне стала даже нравиться — своей искренностью, что ли, или прямолинейностью.       Зверек прыгал у моих ног, заглядывал в глаза и топтался от нетерпения. Пришлось собирать себя в кучу, придержав разошедшуюся нервную систему, последнее время и так сдающую, и снова тащиться на остановку. Начинало темнеть, и вовсе не от времени, небо затянуло тяжелыми тучами… Нехороший признак.