Dotwork

      — Он не придет, — уверенно заявляет Сэм, перебирая папки на рабочем столе Джуна, а тот, в свою очередь, просто старается не думать о том, что грязные маслянистые пальцы касаются его вещей. На столе рядом с кактусом стоит полупустое бумажное ведерко острых куриных крылышек.       — Почему ты так уверен? — Намджуну на самом деле плевать, он спросил скорее просто по инерции.       — Потому что опыта у меня побольше твоего, Джон, — с нотками нравоучения говорит мужчина, вытирая свои руки об ядовито-зеленый джемпер и поправляя красный галстук. — Я таких насквозь вижу! Его место в обезьяннике. Такие как он считают, что имеют право избивать людей и красть в магазинах только из-за своей импульсивности и слепого максимализма. Он — бомба замедленного действия. Только и жди, что рванет.       Сэм тянется к ведру и достает последнее крылышко, посмотрев на пустое дно с толикой разочарования. Маслянистые оранжевые пятна поблескивают на джемпере, а крошки панировочных сухариков застревают в мелких ворсинках. Намджуну от одного взгляда на своего коллегу становится дурно, а перед глазами появляются мутно-зеленые всполохи, но в его словах есть доля правды. Ким редко так думает, от слова «никогда», но сегодня, видимо, особенный день, потому что Пак Чимин — ядерное оружие, которое ждет, пока кто-нибудь нажмет на красную кнопку.       — Мы все были такими, — отмахивается психолог, вынимая из верхнего ящика пачку влажных салфеток и принимаясь педантично протирать тетради.       — И что, ты тоже избивал людей? — Мужчина недоверчиво щурится и с протяжным: «Чушь!», пихает психолога локтем в бок. — У тебя то и девушки, наверное, никогда не было. Ты, Джон — ботаник. Я не осуждаю, ты не подумай, просто я бы не удивился, окажись ты девственником. Ты славный парень, но уж больно зажатый. В тебе нет изюминки, нет харизмы, понимаешь? Но мне нравятся люди вроде тебя. Вы постоянны в своем флегматизме и апатичности. Из вас выходят хорошие офисные клерки, а кто-то ведь должен там работать. Это тоже скромный вклад в развитие нашего общества, согласен?       Парень на мгновенье замирает. Его разрывает от желания дико заржать при слове «девственник» и воспоминании о вчерашней ночи с Юнги, и кинуть в голову коллеги канцелярский ножик. Ким успокаивает себя тем, что опыта в сексе у него гораздо больше, чем у этого идиота, который не смог бы перевстречаться с таким количеством людей, даже если бы раздавали купоны «перепих-на-одну-ночь». Не то, чтобы у Джуна был блудливый характер, просто до Юнги он предпочитал как раз купонный вариант, отрезая любые попытки из серии «дашь-свой-номер-телефона?». Но это никогда не будет его поводом для гордости.       — Почту за комплимент, — сухо выдает Ким, поглядывая на наручные часы. Пак должен прийти через пару минут, но Сэм не уходит. Он намеренно сидит здесь, вымазывая пальцем остатки жирного соуса со дна бумажного ведерка и ждет, когда сможет вставить своё мерзкое: «Я же говорил!».       Когда стрелка подползает к заветным «16:00» внутри парня начинает шевелиться маленький гадкий червячок сомнения с мерзким давящим ощущением в области желудка. Так сворачиваются в комок напряженные нервы. Ким хочет закурить, но не может. Правилами запрещается курить, а Сэм не из тех людей, кто закрывает на такое глаза. В руки очень некстати попадает автоматическая ручка. У Джуна пальцы чешутся — так хочется нажать на маленькую кнопочку.       Время «16:05».       Сэм смотрит на часы и уголки замасленных губ медленно ползут вверх, грудь вздымается, воздух складывается блоками в давно заготовленную фразу.       — Ну, я же…       Дверь открывается, заставляя мужчину от неожиданности прикусить язык, и на пороге появляется знакомая рыжая шевелюра. Волосы выбиваются из-под черной кепки, на ногах изношенные мартинсы с красной шнуровкой.       — Здрасте, — коротко бросает Пак и слово застревает на периферии двух воинствующих состояний: скрытого ликования Намджуна и мрачного разочарования Сэма.       — Надо же, мой клиент, — довольно мурлычет психолог, поглядывая на Чимина как кот на сметану. — Прости, Сэм, но конфиденциальность и все дела, вас с опытом ждут в другом кабинете.       Мужчина окидывает рыжеволосого взглядом полным отвращения, взирая на проблемного подростка с высоты своих моральных устоев. Пак не остается в стороне и взбирается на вершину своей горки с развевающимся флагом анархии. Скалится в ядовитой улыбке и ссыт тонкой струйкой на его высоконравственную голову. Он с этим мудаком уже встречался — его прошлый психолог. Продержался всего три дня. Последней каплей стала фраза Чимина: «Меня пиздец как бесит большой и тупорылый кусок дерьма, который я вижу пред собой. И, заметьте, передо мной нет зеркала.».       — До завтра, Джон, — бросает на прощанье Сэм и выходит из кабинета, грубо задев плечом парня.       — Джон? — Вопросительно выгибает брови Пак, как только дверь закрывается за спиной мужчины.       — Рад, что ты пришел. — Ким привычно пропускает вопрос мимо ушей, удовлетворенно наблюдая за тем, как мрачнеет лицо мальчишки, и поднимается из-за стола. — Подожди немного, только возьму свои вещи.       Чимин застывает в недоумении, когда психолог снимает серый кардиган и натягивает поверх белой рубашки черную футболку с белой надписью «IN BLOOM». Закидывает на плечо громоздкую темно-серую сумку и проводит рукой по светлым волосам, взъерошив пережжённые пряди.       — Вы куда-то уходите?       Его психолог с полминуты роется в сумке, напряженно морщась, так, что между бровей появляется складка, и вытаскивает связку ключей.       — «Мы» куда-то уходим, — спешно отвечает Джун, вылетая из кабинета и вытягивая следом рыжеволосого. — Сменим обстановку. Ты же не против?       — Это же опять вопрос из серии «просто формальность»?       Ким смотрит в оливковые глаза и улыбается. Пак смотрит на очаровательные ямочки и у него покалывает на кончиках загрубевших пальцев.       — Именно, — одобрительно кивает психолог и щелкает перед лицом своего клиента ключами.

***

      Серый Hyundai плавно скользит по ровным улицам Сеула. Когда Пак усаживался на пассажирское сиденье, то бросил одобрительное: «Хорошая тачка, док». Джун тоже думает, что не плохая, но он в этом мало что понимает. Он хорошо разбирается в «тачках», но не таких. По большей части ему плевать на технические особенности машины, пока она едет. С её помощью он не зарабатывает деньги, а просто может комфортно перемещаться из одной точки в другую, и все.       — Ты подумал над тем, что я вчера говорил?       Психолог потирает затекшую шею и жмет на тормоз, когда загорается красный. Чимин отрешенно повис на дверце, высунув голову наружу и наблюдая за спешащими пешеходами. Длинную процессию завершает какой-то паренек в растянутой футболке и синих спортивках. Он беспорядочно поправляет спадающую с плеча лямку рюкзака и жует огромный гамбургер.       — Фаст-фуд, — неожиданно произносит парень, когда Джун уже не надеялся получить ответ. Загорается зеленый. Машины из соседнего ряда медленно трогаются, в то время как серый Hyundai стопорит свою колонну.       — Фаст-фуд? — переспрашивает Ким и растерянно вдавливает педаль газа, когда водители позади начинают нервно долбить по сигналкам.       — Фаст-фуд, — утвердительно кивает рыжеволосый. Намджун ждет продолжения, но его подопечный молчит, щурясь от солнечных лучей, пробивающихся сквозь лобовое стекло. Теплый свежий ветерок заполняет салон, перебирает невидимыми лапками рыжие прядки и высушивает влажный блеск на пухлых губах.       Нужно просто спросить. Любой нормальный человек не играл бы в гляделки, нервно постукивая пальцем по рулю, а просто спросил: «Почему?». Потому что никому нафиг не надо усложнять такие незначительные ситуации, но Ким, он любит сложности. Обожает. Он чертов мазохист в плане усложнения.       — Вы никогда не задумывались, что это самое грустное проявление одиночества?       Пак обрывает мучения светловолосого одним вопросом и одновременно с этим заставляет впасть в легкий ступор. Именно в этот момент Намджуну хочется отпустить руль, послать дорогу к черту и обратить все свое внимание на мальчишку, чтобы успеть уловить каждую крупицу эмоций, проскальзывающих на его лице. У него внутри даже появляется слабое чувство раздражения и злости на Чимина, который решил, кажется, разоткровенничаться в такое неподходящее время. Сам же Пак просто захотел озвучить проскользнувшую мысль. Ни больше, ни меньше. И идея высказать её своему психологу не кажется ему такой уж плохой. К тому же он сам спросил.        — Когда я был мелким… — парень замолкает и спешно добавляет, — еще меньше, чем сейчас, мама собирала мне в школу боксы. Не просто один ланч-бокс с рисом и какой-нибудь заправкой. Накладывала продуктов так, словно я ухожу на неделю. Меня это жутко бесило, потому что таскаться с этим пакетом было охренеть как неудобно, а она каждое утро поднималась в пять утра, чтобы приготовить все это. Понимаете, о чем я?       — Хочешь сказать, если человек ест фаст-фуд, значит никто ему не готовит? — озвучивает свою догадку Ким.       — Именно, док.       — Иногда ведь люди могут есть такое вместе. Семья может пойти в Мак, как и парень с девушкой. В наше время это обычная ситуация, потому что это дешевле, чем кафе или ресторан.       Чимин смотрит отрешенно на проплывающую мимо серую облицовку офисных зданий, на случайных прохожих, на зеленые вереницы деревьев, шелестящие обновленными после долгой зимы листьями, и мысли сами вытекают из его головы и соскальзывают с языка.       — Почему мама не приготовила для семьи ужин? А если она устала, почему никто из семьи не помог ей? Или почему девушка не сделала это для своего парня? Совместная готовка — одно из проявлений близости. Момент единения. А купленный в Маке фаст-фуд — это еда, приготовленная каким-то левым чуваком, порядком подзаебавшимся под вечер и мечтающим свалить домой. Заботой и любовью здесь и не пахнет.       Парень смахивает рыжие пряди со лба и разворачивает кепку козырьком назад. Разговор закончен. Лимит откровения исчерпан. Намджун хочет что-то добавить, загнуть какую-нибудь высокопсихологическую речь, но если бы он опустился до такого, то не был бы собой. Самое последнее, что нужно делать, когда кто-то изливает тебе свои мысли — это отвешивать дебильные замечания.       Ким думает, что мальчишка прав, потому что он тоже постоянно есть фаст-фуд, и, временами, чувствует себя ужасно одиноким.

***

      Машина сворачивает в очередной поворот и Чимин замечает на одном из зданий надпись «Квартал Мён». Они проезжают немного вглубь, разрезая пыльный асфальт вдоль бесчисленных магазинчиков центральной торговой улицы. Горизонт покрывает пепельно-розовая вечерняя дымка и огни от магазинных вывесок разливаются по шершавой дорожной глади. Часы показывают «17:00». Намджун в очередной раз выкручивает руль, и Hyundai послушно останавливается у небольшого магазинчика. Со стороны черный фасад здания напоминает антикварный магазин. На широкой стеклянной витрине красуется золотистая надпись «ALICE» — это кофейня. Внутри горит свет. Уютная тепло-желтая атмосфера, приправленная гудением кофемашины, запахом свежей выпечки, аниса, гвоздики и меда. Из посетителей всего пара человек: компания из трех девушек, пожилая пара и одинокая бизнес-леди, которая неспешно потягивает кофе из бирюзовой чашки и не отводит взгляд от своего айпада.       — На выход, — командует психолог, глуша мотор и выскакивая наружу. Пак неохотно следует за ним, оставляя свою кепку висеть на подголовнике. Сюрпризы он тоже не очень любит, но ему любопытно.       Душный летний вечер, пропитанный плотной влагой, окутывает парня вместе с тихой музыкой, доносящейся из-за приоткрытой двери здания.       — Если это свидание, то я пас. — Пак замирает, недоверчиво поглядывая на психолога.       — Расслабься и проходи. — Светловолосый легонько пихает парня в спину, а сам снимает круглые очки и закидывает в сумку. У Кима зрение стопроцентное, просто очки дают бонус к диплому психолога.       Группа девушек резко затихает, когда они входят в кафешку. Они перекидывают заинтересованные взгляды с одного на другого и о чем-то восторженно перешёптываются. Одна из них, с длинными обесцвеченными волосами и в женственном бежевом платье незаметно фотографирует Чимина. Возможно, она попытается найти его страницу в фейсбуке, если не наберется смелости подойти, но что-то подсказывает Киму, что даже если такая милашка напишет рыжеволосому — он проигнорирует. Почему-то этот факт приносит Джуну какое-то странное удовлетворение.       За низкой деревянной стойкой, скрытый от посетителей витринами с выпечкой и подставками с рекламными буклетами, сидит парень. Он задумчиво облизывает губы, задевая языком маленькое железное колечко. Из-под капюшона толстовки цвета хаки, накинутой поверх форменного черного фартука, выглядывают кончики пурпурно-красных волос. В руках он сжимает томик «Шипудена», а на запястье болтается железный браслет с эмблемой Конохи.       — Я знаю, что ты прячешь за обложкой порнушку, — едва слышно выдыхает Ким, перевешиваясь через стойку. Парень даже не шевелится. Лишь черные зрачки больших глаз скользят вслед за перелистывающейся страницей.       — Опять приходил тот мужик с геометрией на ладошках. — Спустя несколько минут цветастый отрывается от манги и откладывает томик в сторону. — Я сказал ему, что ты не будешь обновлять.       — А он что? — Джун беззастенчиво тянется к вазочке со сливочными конфетами и загребает полную жменю.       — Попросил другое тату. Угадаешь? — Парень смотрит с какой-то ироничной усталостью в глазах и кладет перед психологом восемнадцать тысяч вон.       — Эм… волк?       — Да.       — На плече?       — Да.       С губ Намджуна срывается нечто похожее на «блять» и он обреченно запихивает купюры в карман. Все это время Чимин наблюдает за развернувшейся сценой и ровным счетом ни хрена не понимает. Он с имитацией живейшего интереса разглядывает ретро-постер фильма «Доктор Джекилл и мистер Хайд» 1931 года, какого-то черта висящий рядом со шкафом с сиропами. Рядом с английским джентльменом в цилиндре изображена жуткая зеленоватая рожа обезьяноподобного мужика с широкой клыкастой улыбкой. Сокджин этот фильм просто обожает, а Пак отчетливо видит себя в образе обезумевшего Джекилла. У него внутри тоже сидит Хайд, только лицо у него чиминово и покрыто размазанной кровью.       — Ты же сказал ему нет? — с плохо скрываемой мольбой в глазах спрашивает Ким, а губы цветастого в ответ тянутся в широкой паскудненькой улыбке.       — Я сказал, что мастер скоро подойдет.       — Бесишь. Просто знай это. После такой подставы я очень надеюсь, что твоя лишняя хромосома останется с тобой до конца твоей жизни.       — Ну и пусть, — безразлично бросает парень, — не хочу, чтобы ты чувствовал себя одиноко, Хён.       — Слышал, у Каны слабость к одиноким мужчинам, — ловко парирует Ким и удовлетворенно улыбается, когда в темных глазах младшего вспыхивают грозные искорки.       Цветастый находит под рукой увесистый темпер и с силой кидает его в старшего. Джун успевает метнуться в сторону подсобки, утянув за собой Пака до того, как железная таблетка с деревянной рукоятью впечатывается в стену.

***

      Перед стальной серой дверью в подсобку — маленький коридор. Здесь антрацитовые обои и на стенах висят несколько плакатов. Пак понимает, что за этой дверью что угодно, но только не подсобное помещение, когда приглядывается к черным буквам на красно-желтом фоне.       Надпись на одном из плакатов гласит:

«YOU MUST BE 18 TO GET A TATTOO».

      И чуть ниже приписка:

NO DRUGS NO DRUNKS NO BULLSHIT

      Рядом висит еще один такой же плакат, только гораздо больше.

NO CATCALLERS CREEPERS LURKERS PERVERTS ASSHOLES DOUCHES SCUMBAGS LOW LIFES FUCK BOYS JERKS KIDDING

      На двери маленькая подсвеченная табличка:

WONDERLAND tattoo studio

      — Серьезно? Студия в кофейне? — Пак смотрит и не верит своим глазам. Даже если бы он был в хламину пьяный, никогда бы не подумал, что можно запихнуть тату-салон в подобное место.       — Судишь книгу по обложке? — хмыкает светловолосый, отдергивая край футболки и подворачивая рукава. Белая ткань обнажает ветви сумрачного леса. На правой руке пусто. Чимин с неприкрытым разочарованием взирает на смуглую идеально-чистую кожу, на которой нет ничего, кроме парочки едва заметных родинок.       — Если на руке ничего нет, почему сразу не сказали?       — А кто сказал, что там ничего нет? — хитро щурится Джун, неосознанно мазнув по губам кончиком языка.       — Знаете, док, до этого момента Вы меня не особо бесили, но я готов изменить свое мнение.       — Отлично! Значит мы на верном пути.       — То есть, для Вас это нормально? А как же «дружеские взаимоотношения» с клиентами?       — Плохое восприятие — тоже восприятие. Я придерживаюсь принципа: «Лучше что-то, чем ничего». — Намджун добродушно пожимает плечами и беззаботно улыбается.

The Weeknd — Party Monster.

      Они подходят к двери и рыжеволосый чувствует вибрацию от работающих сабвуферов. Губы пересыхают. Пальцы неосознанно тянутся к образовавшейся язвочке на месте недавней ранки. Так всегда бывает, когда его охватывает состояние нервозности и беспокойства. Он не знает, откуда оно появляется. Это просто реакция на что-то новое. Пак морщится от острой режущей боли, когда ноготь в очередной раз разрезает воспаленную плоть. Кровь слабо сочится, расплываясь по внутреннему контуру и собираясь солоновато-приторным комочком на языке.       Ким видит это; алеющие и припухшие губы, и то, как зрачок стремительно расширяется, скрывая зеленую радужку. Он видит, как сжимается четко очерченная челюсть и выступают пульсирующие венки на шее, и как напрягаются мышцы под тесной рубашкой. Намджун хочет зарыться собственными мыслями в рыжие волосы. Уловить ту единственную секунду, за которую сознание мальчишки приобретает бордово-гранатовый оттенок. Понять, почему это происходит, и сколько в этот момент внутри стройной телесной оболочки остается настоящего Пак Чимина.       Эти смазанные всполохи дикой одержимости он заметил еще вчера. Они расцветают внутри парня маковыми бутонами, посыпая черными зернами дорожку из желтого кирпича, по которой неспешно шагает Ким. Слишком рано для того, чтобы делать определенные выводы, но вполне достаточно, чтобы с уверенностью сказать: «Чимину приятен вид собственной крови». Он наслаждается этим. Абсолютно извращенное и сумасшедшее удовольствие. Намджуну это тоже нравится, но одновременно с этим вводит в тотальное замешательство. Потому что он не может контролировать поток собственных мыслей. Потому что вид окровавленной кожи Пак Чимина выкручивает солнечное сплетение и осушает от горячего воздуха пульсирующие легкие.       Он толкает мальчишку к стене, хватает за запястья и прижимается всем телом. Его рука дергает за край рубашки. Пуговицы со звоном падают на пол, вместе с остатками самообладания. Его крупицы впитываются в холодный кафель. Ким тянется к каемке кожаных брюк, пробегая горячими пальцами по бледной мягкой коже ощущая подушечками жесткую дорожку коротких волосков. Ремень ему тоже мешает. Ему мешает вся одежда на теле Пак Чимина, потому что это то, что явно было создано не для него. Все эти тряпки кажутся Намджуну противоестественными, кощунственными, ярыми еретиками в стенах его священного храма. Но он не торопится срывать их. Облизывает губы и оставляет влажную дорожку от яблочного дыхания на выступающих ключицах, касаясь языком ямочки между ними. С губ рыжеволосого срывается прерывистый свист. Под ладонью Намджуна отчаянно бьется сердце, готовое в любой момент проломить грудную клетку и остаться в его зажатой руке. Светловолосому это нравится. Черный прилив безумия затапливает его тихую гавань, когда он целует Чимина. Это солоноватый привкус жидкой ржавчины с нотками ментоловых сигарет и полного отсутствия здравого смысла.       Намджун не любит сразу пускать в ход язык. Его поцелуи нежные. Мягкие. Осторожные. Они где-то на грани чувственного, с налетом первой робости, но с приторно-сладкими нотками абсолютного безумства. Пока ниточка слюны смешивается с кровью, оставляя подобие невинного трепета, руки настойчиво блуждают по разгоряченному телу в поисках разврата. Он растягивает эти ощущения как жидкую горячую карамель, как хрупкий податливый хрусталь на раскаленном пруте, вытягиваю форму железными щипцами. Ким хочет сделать Чимина несовершенным искусством в своих объятьях. Его бедро касается парня в области паха. Рыжеволосый не похож на невинного мальчишку, но возбудился за пару мозговыносящих секунд. Намджун пробегает пальцами одной руки по груди, едва касаясь сосков и впитывая возбужденную дрожь через поры, а другой смазывает капельки пота со лба Чимина и зарывается в жесткие волосы. Он сжимает прядь на затылке и тянет вниз, заставляя парня прогнуться. Сминает мягкие губы и углубляет поцелуй, проводя шершавым языком по острым зубам. Пак извивается в его объятьях и прерывисто дышит сквозь хриплые стоны.       Этот контраст ощущений, желаний и глобальной неправильности вкупе с томными вздохами в глубине теплого тесного горла Чимина — сводит с ума. Он заполняет Кима полностью. Мелкой дрожью пробивает тело, впитывается в венозную кровь и вливается адреналином ускоряя пульс. У Намджуна возбуждение и удовольствие граничит с паникой. Он не понимает, что заставляет его мысли течь в подобном направлении, а тело желать всего и без остатка.       — Так мы входим или просто приперлись возле двери потусоваться? — Парень смотрит на своего психолога, вопросительно выгнув брови и засунув руки в карманы брюк. На рукаве рубашки смазанное кровавое пятно. Чимин по ебанутой привычки вытер ей прокусанную губу. Теперь хер отстираешь.       Намджун втягивает воздух носом и растерянно кивает. Пару минут назад он практически отымел своего подопечного в своих же мыслях. В этом самом коридоре. Возле Чонгука и посетителей кофейни. И он может поклясться беспросветной тупостью Сэма в том, что раньше с ним такого не было. Да было возбуждение, было помутнение реальности и гулко долбящее в виски сердце со спертым дыханием, забивающим легкие. Но полного отруба от реальности — никогда. Это совершенно ненормально для него. Нечто за пределами его собственной зоны контроля. Намджуну это абсолютно не нравится. Он собирает клочки мыслей обратно, сминает их и запихивает в верхний ящик стола, закрыв на ключ. Он достанет их вновь, когда окажется дома, и спалит на ледяном костре рациональности.

***

      Внутри студии свет приглушенный. От двери вниз спускается короткая лестница, ведущая в просторный холл, разделенный на зоны. По центру серого потолка висят длинные флуоресцентные лампы, отражаясь холодными бликами на темном паркете. Их света не хватает, чтобы осветить все помещение на сто процентов, но в этом нет необходимости. По краям от импровизированного коридора расположены небольшие ниши, огороженные друг от друга черными и красными ширмами — шесть рабочих зон. В каждой зоне свой автономный источник света в виде светильника с регулируемой яркостью и теплотой.       Стены черного цвета. Такой универсальный цвет для тату-студий. Только украшены по-разному, как и ширмы. Здесь нет ресепшена — его прекрасно заменяет Цветастый, а записи по клиентам каждый мастер ведет самостоятельно. Повсюду весят ретро плакаты. У противоположной стены стоит огромная стереосистема, музыка из которой заглушает жужжание тату-машинок.       Сейчас работают три мастера: два парня и девушка. Чимин с нескрываемым любопытством оглядывается по сторонам и медленно плетется за старшим. Ким подходит к первой от входа зоне, с левой стороны. Здесь красная ширма в японском стиле: изящные иероглифы переплетаются с черно-белыми цветами сакуры. Над рабочим столом висит полка с красками. Несколько бутыльков стоят на железном передвижном подносе, который покрыт защитной пленкой. Рядом с полкой пустой участок стены, завешанный эскизами.       Девушка сидит рядом с огромным черным креслом, чем-то напоминающим кресло в кабинете дантиста, и сжимает маленькими ручками в черных перчатках машинку. В кресле, прижавшись щекой к синтетической простыне, мирно посапывает мужчина. Его рука надежно зафиксирована на подставке, которая обмотана пленкой. Паку кажется, что со стороны все это действительно выглядит как прием у врача: безупречная стерильность с примесью непонятных запахов. Даже на стенах висят белые коробочки осушителей воздуха.       Ким подходит молча. Подзывает младшего к себе одним движением руки и ждет, пока девушка закончит выводить линию и поднимет голову.       — Намджун! — Она щелкает кнопку на маленьком блоке и отодвигает ногой педаль. — Твой клиент сейчас подойдет. Вышел в туалет буквально пару минут назад.       Та часть Чимина, которая еще не похоронила окончательно свою гетеросексуальность под голубой пыльцой, отмечает, что девушка в его вкусе. У нее длинные фиолетовые волосы с редкими бирюзовыми прядками, собранные в небрежный хвост и маленькое аккуратное лицо. Черты мягкие, женственные, но в глубине медовых глаз хватит стали, чтобы с одного удара вынести Пака. Лямка черной майки спадает с худенького плеча, покрытого изящными переплетениями черных узоров, и она спешно поправляет ее. На лбу выступает легкая испарина, а щеки приобретают нежно-персиковый оттенок.       — Да, парень с волком. — Тень вселенской скорби проскальзывает по лицу психолога.       — Сочувствую. — Она говорит, и Чимин ни на минуту не сомневается, что так и есть. Её эмоции поразительно ярко отражаются на красивом лице. — А это твой подопечный, да?       — Да, это Пак Чимин. — Ким подталкивает рыжеволосого вперед, заставляя неловко поклониться. — Чимин, это До Кёнха. Мы с ней одного возраста, поэтому можешь звать её нуной.       Кёнха возмущенно морщит пухлые губки и окидывает Джуна недовольным взглядом.       — Не слушай его. Терпеть не могу, когда меня называют «нуной», — обращается она с милой улыбкой, — зови меня просто Кана. Приятно познакомиться, Чимин!       Ноги рыжеволосого прирастают к полу. Подошвы вколачивают в чистый поблескивающий паркет одной единственной деталью — его именем. Девушка произнесла его без тени неловкости или смущения, не пытаясь добавить неуклюжую приставку, которые привыкли пихать другие. Они говорят: «Чимин-и», и вот это несчастное «и» вынуждено встать рядом с его именем. Тогда в воздухе повисает чувство дискомфорта, потому что все смотрят на Пака, заглядывают в пустые зеленые глаза и давятся попыткой превратит его в нечто милое. И все из-за одной единственной буквы, которая мечтает просто куда-нибудь выпасть.       Слова застревают где-то в кармане брюк, вместе с разодранными костяшками, поэтому в ответ Чимин лишь коротко кивает.       — Я почти закончила. — Кана обводит пальцем тату в индонезийском стиле на предплечье мужчины. — У тебя нет упаковки лишних пятнашек? У меня закончились.       — Где-то было несколько пачек. — Джун задумчиво потирает подбородок и хмурит брови, а потом, словно осенённый мыслью, кидается к зоне напротив и вытаскивает из верхнего ящика стола маленькую коробочку.       — Ты — мой спаситель! — Девушка облегченно выдыхает с благодарностью принимая пачку иголок. — У Ван Гога не допросишься, а Джей сам у всех таскает.       — Вот поэтому я и просил составлять списки, — Ким тянет Чимина к своему рабочему месту, продолжая ворчать. — Просто запишите на лист все, что вам нужно и отдайте Чонгуку. Он все равно сегодня должен ехать за держаками.       Ким быстро подготавливает рабочее место. Если у Каны все было просто стерильным, то у психолога это рай для самого лютого ипохондрика. Если подойти совсем близко и прислушаться, то можно услышать, как звучит чистота. Этот звук похож на трение губкой по стеклу, и пахнет вишнево-сливочной отдушкой. Паку от этого становится дурно. Как-то все слишком идеально: блестящие столешницы, отполированный пол, аккуратно намотанная пленка, линии на симметричных эскизах, развешанные с манией перфекциониста, и в окружении всего этого — идеальный Ким Намджун.       У парня пересыхает во рту и тянет в солнечном сплетении. На долю секунды он хочет открыть все бутыльки и выплеснуть краску на стены. И на светловолосого. А после стоять и смотреть, как пестрая густая смесь стекает по невозмутимому спокойному лицу и пухлым приоткрытым губам.       Если бы в этот момент Пак мог описать себя цветом, то он бы вывел белой краской на черной стене: «У Пак Чимина рыжие волосы и голубые мысли».       Отправление состава в глубокий и темный тоннель прерывает открывшаяся дверь — пришел «парень с волком». Лицо Намджуна — образец дружелюбия, но в глазах цвета жженной карамели худощавый и короткий мужчина, похожий на кукурузную палочку с соломенными, обесцвеченными волосами, горит на костре. Ким сидит рядом, подкидывает веточки и с дикой ухмылкой шепчет: «Будет тебе, сука, ебучий волк на ебучем плече». Чимин думает, что такой вот поток ругательств не свойственен его психологу, но в его голове это выглядит забавно и он едва сдерживает улыбку.       Мужчина тычет грубым шершавым пальцем в экран смартфона и увлеченно жестикулирует. На его ладонях поблекшие переплетения татуировок напоминают расплывшийся маркер. Намджун просит своего подопечного подождать, пока он закончит работу. Рыжеволосый, в общем-то, не против. Ему здесь нравится. Он не имеет ни малейшего понятия, какого хера вообще здесь делает, но ему нравится. Ощущение совсем не то, что в баре или клубе: пахнет приятней, музыка не такая раздражающая и спокойствия намного больше.       — Он быстро закончит. — Кана смазывает татуировку своего клиента полупрозрачным кремом и приклеивает к ней специальную пленку. Дает мужчине несколько наставлений по уходу за тату и начинает убирать рабочее место.       — Давно вместе работаете? — Чимин облокачивается на столик рядом с девушкой и кидает мимолетный взгляд на своего психолога. Намджун склонился над плечом мужчины: лицо сосредоточено, светлая челка падает на глаза, нижняя губа поджата. Когда длинные пальцы крепче сжимают держак тату-машинки на руке проступают напряженные мышцы с прожилками вен.       — Ммм… лет пять уже. Это ведь его студия, а кафешка на верху принадлежит его другу, зовут Юнги, кажется. Они арендуют помещение на пару, так что у нас тут все слаженно, как видишь. — Кана улыбается, стягивает с рук перчатки и кидает в мусорное ведро. Поправляет хвост и облокачивается на стол рядом с Паком. От девушки приятно пахнет белым шоколадом и корицей.       — А остальные? — Парень кивает в сторону двух других ширм, где полным ходом идет работа.       — Вон тот парень рядом с Намом — это Ван Гог. Он вообще не против такой клички, но лучше называй его Ви или Тэхен. Работает у нас уже три года, с тех пор как закончил полное среднее. В колледж не пошел, решил работать рядом с родней. Тэхен младший братец нашего «Директора Кима». — Кана вкладывает в последнюю фразу как можно больше официальности и закидывает в рот сливочную конфету. — Жуткий засранец и единоличник, честно говоря. Любит устраивать разборки со своей девушкой, но я подозреваю, что ему в тайне нравится, когда кто-то подъебывает ему мозги. По праздникам бывает нереальным душкой. Я серьезно. Только по праздникам. В остальные дни хочется выбить ему мозги цифровым блоком. Ким «Младший» у нас спец по акварели и реализму — набьет тебе картину Ван Гога на всю грудь и бровью не поведет. Отсюда и кличка.       Ширма у Тэхена черная с белыми подтеками, как будто кто-то плеснул ведро краски. Эскизы на стене могут спокойно висеть на какой-нибудь мега популярной арт-выставке. Каким бы «засранцем» не был этот парень, но руки у него точно растут из нужного места. Его клиент — молодая девушка. Она не сводит с него восхищенного взгляда и, кажется, временами забывает дышать, когда обтянутая черной перчаткой рука касается нежной кожи с внутренней стороны бедра.       «Боль и наслаждение в одном флаконе» — мысленно ухмыляется Пак. Он такую смесь обожает.       Молодой парень, закрепив молочно-кофейные волосы черной банданой, сосредоточенно выводит плавные растяжки апельсинового цвета внутри слабого контура, промакивая салфеткой выступающую кровь. На его руках всего пара обрывочных татуировок, не связанных между собой по стилю, но из-под ворота черной футболки с принтом в виде белого черепа на подушке из желтых цветов, выбиваются красно-черные всполохи. Они тянутся к подбородку искривлёнными разрядами молний и напоминают мрачные тени от мачт заброшенных кораблей, усыпанные брызгами крови.       Есть что-то отчаянно-дикое в этих резких линиях. Пожалуй, Чимин сделал бы себе нечто подобное. Выбил бы акт сумасшествия на собственном теле.       — Следующий — Джей, — увлеченно продолжает Кана. — Можно Хоуп, Хоби, Чон Хосок, Сенсей, Мистер «у-меня-супер-обалденная-задница-которая-никогда-не-достанется-тебе-до-кёнха»…       — Последнее длинновато, — усмехается Пак, принимая из рук девушки конфету и закидывая в рот. Мягкий пломбир тает на кончике языка.       — Не длиннее, чем мои бесконечные попытки затащить его в койку, — совершенно спокойно и непринужденно вздыхает девушка. — Джей работает в традишке, иногда делает мафиозные татушки в стиле «чикано», но вот в чем он действительно хорош — это old school. Он берет вдохновение из истоков. Олдфаг до мозга костей. Сейчас бьет рисунок главе какой-то местной шайки. Другой бы на его месте не взялся, но Хосока в их кругах уважают. Чонгук-и как-то сказал, что их дядя тоже вроде из этих… типа мафиози. Они, кстати, тоже братья. Пришли сюда практически вместе со мной. Младшенький тогда еще в среднюю школу ходил и работал на полставки. Кофе у него получается потрясный, а татушки он бить не умеет, хоть и рисует не хуже нашего Ван Гога, поэтому работает в основном наверху.       Рыжеволосый следит за взглядом девушки. Рядом с Тэхеном за ярко-красной ширмой стоит кушетка, возле которой сидит молодой парень. Его лицо скрывает козырек черной кепки. Из-под красной футболки выглядывают витиеватые татуировки, покрывающие обе руки: сплетения геометрических рисунков с вкраплениями цветов и символов, вроде знака иллюминатов. Они не вызывают у Чимина такого восторга, как татуировка Джуна, но что-то есть в этих четких линиях, что орет во все горло: «Мы — часть этого парня».       На эскизах изображено нечто из пиратской и морской тематики, а на спине огромного жилистого мужика, с которым работает Хосок, в изгибах объемных черепов распускаются игральные карты. Черный пигмент бугрится на многочисленных шрамах. Пак не видит лица мужчины, но уверен, что его рожей можно тормозить поезда на полном ходу, а он даже не поморщится.       — У вас здесь «семейный бизнес»?       — Почти. Я здесь, как видишь, сама по себе. Еще есть Сонми и Мэй, но они сегодня не работают. Сонми у нас по части new school, а Мэй бьет трэш-польку. Тату на шее Тэхена на самом деле покрывает всю грудь — это Мэй ему делала, еще в то время, когда пыталась за ним приударить. Но Ван Гог у нас любит «цветочных девочек», тех, что по воскресеньям ходят в церковь и возвращаются домой не позже десяти вечера. Грязные ручонки всегда тянутся к чистому полотенцу.       — А что на счет тебя? — Намджун почти закончил, и Пак внимательно наблюдает за тем, как он оставляет завершающие штрихи черной краской.       — А что я? Я на счет парней не особо задумываюсь. Нравится, значит нравится, а нет, так нет. Ты вот тоже ничего, но для меня мелковат. — Кана видит на лице Чимина озадаченность вперемешку с возмущением и тут же со смехом добавляет: — Я про возраст.       — Вообще-то я имел в виду стиль.       — Этника, — емко отвечает девушка. — Тоже своего рода традиционка. Кельтика, «хайда», «маори», короче все, что можно увидеть на картинках учебника истории — мое.       — А он? — Рыжеволосый продолжает наблюдать за тем, как Ким прощается с клиентом и убирает использованные материалы, заменяя на новые.       — Блэкворк, геометрия, но лучше всего — «дотворк». Намджун любит кропотливую работу. Он привык постепенно докапываться до сути. Тебе кажется, что он сквозь тебя смотрит, когда разговаривает, но проходит пара недель и он уже знает о тебе такие детали, которые ты сам не всегда замечаешь. У меня от него иногда мурашки по коже, но под своей скорлупкой он — добрая плюшка. Только ему об этом не говори. Да, и никаких «милашных» кличек. Его мало чем можно вывести, но все эти милости — код красный.       Намджун меняет иголки и выкидывает остатки черной краски, а сам искоса поглядывает на младшего. Он знает, что оливковые глаза пристально сканируют каждое его движение. Нормальный психолог подумал бы: «Отлично! Я смог чем-то заинтересовать его! Теперь можно приступить к своему плану по вправлению мозгов из ста пятидесяти на хер никому ненужных пунктов!». Джун считает себя не плохим психологом, и внутри его распирает от бурлящего чувства. Но это вовсе не радость за своего клиента, это неконтролируемое желание разбиться об эти вот глаза. Вдребезги. Разлететься на мелкие кусочки по паркету и сказать за это: «Спасибо!».       Намджуну внутри некомфортно и странно. Ему стыдно за содеянное в своей голове, поэтому щемящее чувство «грязности» и неправельности с мерзким скрипом промывает его мозги. Он — психолог. Лечащий врач. Наставник. Благодетель. Альтруист на поприще нескончаемых проблем бурлящей юности. Для Пак Чимина он кто угодно, но только не любовник. Ему хочется вынуть это навязчевое желание и раздавить как мельтешащее насекомое. Ким просто должен выполнять свою работу. Ничего больше.       — Пойду хлебну кофейку. Кому-нибудь что-нибудь принести? — Кана ждет пару секунд и, не получив внятного ответа, уходит.

***

      — Сможешь подогнуть брюки? — неожиданно спрашивает Джун, когда Чимин отталкивается от стола и подходит к нему. Рыжеволосый вопросительно выгибает брови, одну руку запустив в карман, а другой проводя по жестким волосам.       — Если ты подкатаешь штанину, она не будет передавливать кожу? — Ким объясняет медленно, как маленькому ребенку, но до Пака все равно не доходит. — Просто твои брюки выглядят… узкими. Если будут сильно давить, то крови будет больше, тогда придется снимать.       «Че, блядь?» — красноречиво отражается на лице парня. Сейчас он четко улавливает ту часть, где с него собираются снять штаны. Расправляет плечи, твердо фиксирует ноги на паркете и слегка вскидывает подбородок в излюбленной позе «подойдешь — въебу». Еще никто насильно не залазил Паку в штаны. Только с личного приглашения. Только по собственному желанию. Чимин не помнит, чтобы озвучивал хоть что-то из этого.       Намджун демонстрирует зажатую в руке «тачку» и несколько раз жмет на педаль. Машинка жужжит, двигая острым рядом иголок.       — Тату хочешь?       Послышалось? Парень уверен в этом где-то на восемьдесят девять и девять процентов. Был бы уверен, если бы так внимательно не смотрел на губы своего психолога, которые в этот момент точно шевелились.       Иногда он о таком задумывался: поработать, поднакопить и сделать себе что-нибудь символичное. Год назад прям горел идеей. Встал с утра пораньше, чтобы успеть на запись в тату-студию, а потом принял душ, постоял возле зеркала, разглядывая тело, испещренное шрамами, и решил, что «на хер». Но Намджун ждет ответ, и Пак соглашается. Стягивает мартинсы вместе с носками, свободно подкатывает брюки и усаживается в кресло.       — Только денег у меня нет, — усмехается рыжеволосый, сцепляя руки на груди в замок. Джун недовольно щурится, а Пак смотрит на него с немым укором: «Сам предложил — сам плати».       — Да плевать мне на твои деньги, — хмыкает Намджун, подталкивая стул и усаживаясь в ногах парня. — Руки расцепи. Нечего сжиматься как на допросе, я тебя на бутылку сажать не собираюсь.       — Я могу выбрать эскиз? Картинку с Google? Нарисовать? — парень пропускает замечание психолога мимо ушей, но руки разжимает. Слышал он обо всей этой психологической херне из раздела «замыкаться в себе». Только вот ему плевать, в каком положении его руки. Внутри они всегда сцеплены. То, что у Пака внутри — остается там.       — Нет. Это моя студия и, конкретно в твоем случае, я сам решаю, что бить.       Любой другой клиент при таком заявление закатил бы истерику, послал Кима на все посылательные стороны и ушел, но Чимину все равно. Он кидает безразличное сухое: «Окей» и откидывает голову, прикрывая глаза.       Пак Чимин знает свое тело на сто процентов. В обычном состоянии. Когда дело доходит до секса он знает свое тело на девяносто девять и девять процентов, оставляя этот единственный процент для излюбленного: «Удиви меня!». И каждый раз эта жалкая единица весит в воздухе, потому что никого не удивишь разовым спешным перепихоном. Никаких чувств. Никаких эмоций. Просто трешься своей плотью о чужую и от этого трения приходит разрядка. Для Пака это чисто механический процесс, как работающие поршни у машины. Кого волнует, с какой скоростью они трутся, когда машина едет? Секс для него — то же самое. Он без понятия какие у него там эрогенные зоны, чувствительные места и всякие там точки. Не имеет особой разницы, какие эмоции кто испытывает и где при этом касается. Пока можно снять напряжение более приятным способом, чем потение в спортзале — его все устраивает.       Он смутно помнит свой первый раз в шестнадцать, но до сих пор ощущает тот пиздецкий стыд, когда у тебя не встает и ты вообще без понятия что делать с девчонкой. А потом через полгода он в «ничто» укушался в баре и переспал с барменом. Теперь Ким Сокджин — его лучший друг, а сам Чимин — гей. Временами очень агрессивный, способный спокойно въебать любому натуралу и не поморщится.       Пак всегда держался за этот гребанный процент, потому что без понятия, что скрывается за его чертой. Эмоции, чувства, страсть… любовь? Ничего из этого ему не нужно. С эмоциями он еще более-менее справляется, но вот остальное, нет, ему точно не подходит. В омут и с головой — не для него. В рожу и об асфальт — вполне.

Amber Run — Stranger.

      Он расслабляется, слабо ощущая легкое касание бритвы, чуть выше щиколотки, и его мысли медленно расползаются по кожаной подушке, уступая место дремоте. Слегка вздрагивает, когда кожу протирают холодным влажным спонжем со специальным средством с мягкой мыльной отдушкой и прикладывают кальку. Не особо обращает внимание на то, как Ким шмыгает носом и включает машинку. Рыжеволосый не боится боли, поэтому, когда мелкие иголки вонзаются в кожу, он даже не морщится, а потом Намджун пододвигается ближе. Без задних мыслей. Просто для удобства. Наклоняет голову и свободной рукой сжимает щиколотку, мягко проводя пальцами. Теплое дыхание вырывается из его груди и впитывается в поры Чимина.       «Дождался» — с широкой улыбкой выдыхает один процент и разъебывает табурет об лицо Пака.       Кто-то срывает внутри клапаны. Воздух с оглушительным хлопком выходит наружу, парализуя. Переливы космоса смешиваются с сумрачным лесом и тонут внутри Чимина. Или это Чимин топится в них. Он еще не решил.       Кажется, в районе солнечного сплетения, только что болезненно вздернулись остатки его натуральности. Внутри грудной клетки разливаются теплые голубые мечты, которые превращаются в серную кислоту, стоит Киму выдохнуть чуть сильнее. Если бы Намджун хотя бы на секунду почувствовал то, что ощущает Чимин. Если бы отбросил в сторону машинку и пробежал чуть выше по голени, смазано касаясь бедра и слегка сжимая внутреннюю сторону. Если бы просто положил свою широкую ладонь на напряженную промежность — Пак бы кончил. Как самый настоящий девственник, который спускает на собственную футболку, а потом пытается оттереть пятна, прежде чем кинуть в стирку.       Чимин не боится боли. Он не дает зажить сбитым в мясо костяшкам и постоянно разжевывает собственные красные и воспаленные губы, чтобы слабое пощипывание напоминало ему о чувстве, которого он не может избежать. Но во время этого сеанса он впервые готов был взвыть, закусывая собственную ладонь, чтобы не сорваться на крик. А все потому, что Ким Намджун касается его щиколотки и обжигает своим глубоким яблочным дыханием. Потому что Пак никогда бы в жизни не подумал, что чертовы щиколотки — его эрогенная зона.       Когда Ким отвозит его домой после сеанса и рыжеволосый устало ползет до своей кровати, его ноги дрожат. Свежий ночной воздух слегка остужает помутившийся рассудок и ослабляет напряжение. Вопрос: «Какого хрена?!» медленно вгрызается в черепную коробку. Теперь он прилипнет к нему уродливой пиявкой и будет напоминать о себе каждый раз, когда Пак будет встречаться со своим психологом.       А будет ли?       Он стягивает вещи, идет в душ, а после натягивает пижамные штаны и заваливается на кровать. Остывшие капли стекают с волос на подушку. В голове проскальзывает мысль о сигаретном дыме, но Пак не курит. Этот тонкий шлейф сочится из воспоминаний с примесью яблочного ароматизатора. Струйка дыма соскальзывает с влажных пухлых губ и падает на темный паркет. Теплое дыхание щекочет бедра. Кончик языка приближается к самому чувствительному месту, окутанный прозрачной никотиновой дымкой. Карамельный взгляд прожигает больной рассудок. Чимин неосознанно тянет руку вниз, оттягивая резинку штанов. Он внутри мыслей. Его больше нет в пределах комнаты — он захлебывается пульсирующим космосом. Крепкие руки вновь сжимают его щиколотку. Проводят по изгибам свежей татуировки. Надавливают на воспалившуюся кожу.       На ноге Чимина маленький круг. В нем стоит потерянный силуэт посреди пустынной дороги, а по нечеткой каемке крохотная надпись аккуратным каллиграфическим подчерком — «be as you are».       И в тот момент, когда собственные пальцы, измазанные мутной смазкой, сжимаются сильнее, причиняя слабую боль, Пак думает, что он максимально не в себе. Просто, блять, даже не рядом. Он пытается вернуть себя… в себя, прокусывая нижнюю губу и слизывая хлынувшую струйку крови. Не помогает. От соленого железного привкуса возбуждение лишь нарастает, а зрачки заполняют пыльно-зеленую радужку. Он зарывается пальцами свободной руки в волосы и оттягивает их с такой силой, что слезы выступают в уголках глаз.       Чимин хочет прийти в себя, но вместо этого начинает подталкивать свой таз вперед, проскальзывая в зажатую ладонь, сминая кончиками пальцев горячую тонкую кожу.       Чимин не хочет больше ходить на приемы к психологу, но, прежде чем зубы впиваются в мокрое полотенце, а плотная ткань заглушает рык, срывающийся на жалобный стон, в голове всплывает вывеска — «WONDERLAND».