Dotwork

      — И ты набил ему тату? — Парень проводит пальцами по пепельно-розовым волосам, цепляя несколько прядок, и вопросительно смотрит на светловолосого. Намджун отрешенно вглядывается в белый потолок, откинув голову на худые ноги бывшего и развалившись на мягкой двуспальной кровати.       — Это была часть терапии, — уклончиво кидает Ким.       — Да? И в чем был её смысл? Залезть в штаны малолетке?       — Отстань, — раздраженно цыкает психолог, обрушивая мягкую подушку на розоволосую голову и откатываясь в сторону. — Так было нужно.       —То есть, хочешь сказать, что это не та татуировка, что ты делаешь, когда…       — Совсем двинулся? — Ким возмущенно бьет парня по ноге. Мин картинно морщится и сгибается в болезненных судорогах. — Он — мой клиент. И мелкий еще…       — Да брось. Ты замутил с тем парнем, когда нам было по семнадцать и ничего, никого не посадили.       Намджун всем своим видом старается показать Юнги, где он видел его «высоконравственные» замечания. Препираться ему лень, а стебаться бывший не перестанет, поэтому Ким поднимается с кровати и идет колотить кофе. Скоро на работу.       «Сегодня придет?» — проносится в голове светловолосого, когда в большую кружку отправляется вторая ложка растворимых гранул. Это его самая нелюбимая часть пребывания у Юнги — утренний кофейный ритуал. Мин его терпеть не может, но всегда покупает баночку специально для Намджуна, только вот выбирает какую-то хрень. Приторная горечь стягивает губы. Хочется выплюнуть, но без кофеина он вырубится уже через пару часов. Поэтому терпит и молча глотает.       — Ну и что планируешь делать дальше? — Юнги подтягивается, голубая футболка задирается вверх, оголяя выпуклые полоски ребер и плоский живот. Бледная кожа впитывает лучи рассветного солнца, пробивающегося сквозь пшеничные занавески.         — С тобой или в целом? — игриво ухмыляется парень, выливая в раковину остатки дерьмового кофе и ополаскивая кружку.       Он подходит к кровати и неспешно опускается вниз, нависая над Мином. Кончики пальцев касаются бархатистой теплой кожи на животе. Юнги вздрагивает. Дыхание учащается и становится прерывистым, когда грубые ладони скользят вниз.         — У нас еще есть полчаса. — Ким выдыхает в приоткрытые губы горький кофе. Мин морщится, но охотно отвечает на поцелуй, цепляясь пальцами за короткие пряди светлых волос.

***

      Ближе к обеду бар превращается в кафешку. Крапинки пыли поблескивают внутри солнечных лучей, пробивающихся сквозь открытые шторы. Стены помещения темно-зеленые и украшены разноцветными граффити. Под потолком висят ряды дизайнерских светильников в виде бутылок из-под коньяка с продолговатыми лампочками внутри. Барная стойка в форме квадрата располагается в центре зала, окруженная кожаными диванами и массивными длинными столами. У противоположной от входа стены они сменяются барными стульями и круглыми столами на длинной ножке. Там традиционно зона для тех, кому выпить в обед — привычное дело. На нижней панели стойки огромная надпись белой краской «soaked in bleach».       Можно сказать, что Чимин любит это место: отчасти из-за того, что здесь работает Сокджин, отчасти из-за хорошей музыки. Если это не выходной день и на часах меньше десяти вечера, то плейлист всегда «на уровне». Поэтому он ненавидит устраивать здесь драки, но от желания Пака обычно мало что зависит. Этим утром он сидит в «зоне для пьющих», только не за столиком, а придвинув стул к барной стойке, и позволяет Киму с приоткрытым ртом рассматривать свою татуировку.         — Охренеть! — С губ Сокджина срывается одобрительный свист, а пальцы тянутся к щиколотке. Чимину требуется всего пару секунд, чтобы предвидеть пиздец, отшатнуться от друга и отдёрнуть штанину.         — Руками не лапать, — спешно заявляет Пак, глядя на растерянное лицо брюнета.         — Прости, не заметил таблички «Мировое наследие», — Ким насмешливо фыркает и подталкивает к рыжеволосому кружку с пивом. — Так что, ты у нас теперь как Лисбет Саландер*?         — Я, блять, вообще без понятия, кто это.         — В каком веке ты живешь? — Джин стучит по деревянной столешнице и подносит руки ко рту, сложив на манер рупора. — Станция вызывает мозг Пак Чимина! Прием! Есть подозрение, что мы потеряли вас в районе неолита!         — Я же и въебать могу. — Пак опрокидывает в себя содержимое кружки и просит повторить.         — Во-первых, ты сейчас похож на прожжённого мафиози, а во-вторых, тебе еще идти на прием, так что пива с тебя хватит.         — Я не пойду, — резко отвечает Чимин и стучит по стеклянной кружке.         — Что? В смысле? Нет. Стоп. Ты серьезно? — От неожиданности Ким неправильно выбивает подложку. Рюмка с егермейстером падает на пол и осколки со звоном разлетаются в разные стороны.       Несколько минут никто из парней не двигается. Испуганные взгляды посетителей обращены на барную стойку. Воздух наполняется терпкими нотками немецкого ликёра. С губ Сокджина не срывается ни одного грубого слова, пока он берет в подсобке швабру, собирает осколки, протирает пол и вытирает брызги со столешницы. Зато, когда все убрано, а подложка выбита правильно и пузырьки золотистого энергетика смешиваются с темным егермейстером, брюнет словно приходит в себя.       Сокджин не дерется, но по его лицу не трудно понять, что в своей голове он только что от всей души засадил другу в челюсть. Он говорит медленно, не сводя с Чимина гневного взгляда.         — Тебе нужна помощь. — Слова звучат так, словно режут пенопласт над самым ухом.         — Я сам себе помогу.         — По десятибалльной шкале эта хуйня тянет на минус десять. Очнись! Это все в твоей голове, Чимин! Как ты можешь быть уверен, что справишься сам, если то, что происходит в твоем мозгу — это Великий заговор, а?! Масоны и иллюминаты это, блять, ясельная группа по сравнению с тем, что творится внутри твоей серой жижи!         — Остынь. — Пак перевешивается через барную стойку и выхватывает из рук Сокджина бутылку с ликером. — Мне уже лучше. Я… себя контролирую.         — Остынь? — Бутылку забирают обратно, Чимин тянется за ней, но Ким бьет по руке и припечатывает «факом» по носу рыжеволосого. — Ты в детстве головой об столешницу бился, когда под стол ходил? Какого черта ты делаешь?!         — Говорю же, остынь! — Тяжелая рука приземляется на стол. Пак почти уверен, что слышал слабый хруст, но боли он не чувствует. — Сегодня не могу, я… обещал помочь Чену.         — Слушай, Чимин, — Ким говорит, а сам наполняет рюмку ликером и выпивает, — я никогда не лез в твой заработок. Мне плевать, кого и где ты там крышуешь, но… Чен? Серьезно?! Ты же знаешь, что он сам нарывается. Эти ребята просто напоминают ему, где его место, потому что он лучше удавится, чем заплатит.         — Он обещал хорошую накидку. Я на мели.       — Накидку? Отлично! Намотаешь на свою ебанутую голову, а то её, кажется, не слабо продувает.         — Да что ты бесишься? — Пак смягчает тон, примирительно заглядывая в пышущие гневом глаза Сокджина. — Я же не сказал, что бросаю. Просто делаю перерыв. Сейчас мне нужны деньги. У мамы пока туго с заказами, а про зарплату отца ты и сам знаешь. Счета в этом месяце пришли просто невъебенные… Такое, блять, чувство, что в горячую воду ссут херувимы, или сам Папа Римский, и если это не так, то я не ебу, почему такие цены.         — Я бы не стал мыться в моче Папы Римского, даже если бы был агрессивным католиком, — прыскает от смеха Джин, а внезапно образовавшийся лед оттаивает.         — Даже если бы мы были «агрессивными католиками», мы бы все равно горели в Аду. — Чимин слегка приоткрывает рот, упирается кончиком языка в щеку и двигает им в такт с поднесенным к губам кулаком.         — Гореть тебе на голубом костре, грешник. — Сокджин кидает в друга скомканное полотенце и наполняет пивом кружку. — Если Чен сольется, врежь ему и от меня тоже, окей?         — Хочешь, чтобы я добавил какую-нибудь пафосную фразу?         — Нет, просто скажи, что он — пидор.       — Ёмко, — хмыкает Пак, придвигая к себе напиток и слегка сдувая пенку.         — Люблю лаконичность.       Рыжеволосый смеется и прикладывается губами к мокрому краю кружки. Воспаленная кожа слегка пощипывает, но ему даже нравится. Приятное ощущение примешивается к приторно-сладкому ожиданию. Оно струится по нервным окончаниям и замирает на кончиках покалывающим разрядом. В голове просыпается ярко-красный сгусток с темными угольными прожилками; он выпускает тонкие коготки и начинает скрестись об стенки черепа. Чимин слышит слова Сокджина как сквозь толстое пластиковое окно. Бармен заботливо просит не идти в одиночку, и Пак бы рад сказать, что он будет не один, но в ответ лишь скалится безумной улыбкой и прикусывает язык.

Billie Eilish — bad guy.

      Он накидывает капюшон белой толстовки на ядовито-рыжие волосы и невольно представляет, как красиво кровавые брызги будут контрастировать с огненными прядками. Возможно, он даже не будет стирать её после. Даст багровым подтекам высохнут и потемнеть акварельными разводами, облачая его в состояние чистого психоза. Чимин считает, что у засохшей крови цвет карамели и вкус кисловато-солёного железа. Ему под ребрами становится тесно, когда он думает об этом, а пыльная дорога расходится слоями и вибрирует под палящим летним солнцем. Он останавливается в ожидании своего экспресса в его личную «Alice: Madness Returns»* перенесенную в реальность. Там нет места доброй сказке с легким налетом безумия, лишь сумасшествие в его первозданном виде. В детстве Пак обожал, когда мама читала ему перед сном. Он разглядывал яркие, шершавые, похрустывающие страницы, вдыхая запах спрессованных опилок и типографской краски. Мать была уверена, что взращивает в сыне добро и любовь, но его Шляпник всегда носил лакированные туфли и смирительную рубашку, а его руки пахли книжными страницами, когда ржавая пила кромсала человеческие кости.       Автобус останавливается и двери с шипением разъезжаются. Чимин неспешно идет вдоль рядов и ловит на себе любопытные взгляды. В своих черных джинсах и толстовке среди шорт и коротких маек он как изгой на нудистском пляже. Рыжеволосый останавливается возле одиночного места и забивает ушные раковины изогнутыми капельками наушников. Сидящая на этом месте девушка задерживает на нем косой взгляд и шумно вдыхает, начиная нервно наматывать длинные волосы на тонкие пальцы. Подобная реакция забавляет Пака и короткий смешок срывается с губ. Теперь ему хочется поиграть. Совсем немного. Выплеснуть маленькую часть переполняющего его тело возбуждения.       Он опирается на спинку её кресла, едва касаясь пальцами оголенного плеча. Девушка вздрагивает и жмется к пыльному приоткрытому окну. Ветер треплет её пшеничные волосы, а солнце вычерчивает золотистый контур на смуглой коже. Пак придвигается ближе. Наблюдает за девушкой лишь краем глаза, отдавая все свое внимание проплывающей мимо улице. Теперь она может чувствовать запах цветочного мыла и арбузной жвачки. Он видит, как трепещут её маленькие ноздри. Случайное движение и палец подцепляет лямку облегающей майки. Малышка буквально подскакивает на месте, во все глаза уставившись на Чимина. Он делать вид, что просто не удержал равновесие и робко улыбается.       Она успокаивается и отворачивается к окну. Быстро. Безэмоционально. Не интересно. Желание «поиграть» куда-то улетучивается, и дело даже не в девушке, дело в самом Чимине. Ему нужна другая реакция. Другого человека. Другого пола. Потому что в ней есть цвета, есть наполненность; она пахнет морским бризом и невинными фиалками. Такая же мягкая и чистая снаружи, как и внутри. Её чистота напоминает ему о розовых комнатах и широких кроватях с узорчатыми балдахинами. Пак хочет холодную комнату, голубой свет от флуоресцентной лампы и едкий запах формальдегида, прилипающий к горлу, и поцелуи со вкусом зеленого яблока. Он хочет захлебываться жженной карамелью и вдыхать сочащийся через поры космос. Эти мысли выбивают из него все настроение, всю игривость и все предвкушение. Они заставляют его кулаки сжаться до белеющих костяшек, а грудь развернуться от глубокого вдоха.       По динамику объявляют нужную остановку. Люди начинают медленно подниматься со своих мест и тянуться к выходу, шелестя раскрытыми сумочками в поисках проездной карты. Девушка тоже поднимается и неловко застывает. Пак не двигается с места. Смотрит сквозь нее. Он кусает губы и не может остановиться. Ему кажется, что рот принадлежит кому-то другому, кому-то, кого он даже не знает. Она робко окликает его, мнется на месте растерянно моргая, а у Чимина в переносице собираются фиалки. Парень поддается вперед, впечатывая ладонь одной руки в стекло, а второй цепляясь за хрупкую талию. Малышка успевает лишь испуганно пискнуть, когда влажный шершавый кончик его языка слизывает клубничный блеск с её пухлых липких губ. Она не на много младше его. Он уверен, что они почти ровесники. В его расписании на сегодня не было пункта «вытворить дичайшую хуйню», но он понимает, что жестко проебался, когда её губы двигаются испуганно и неуверенно под его напором.       Чимин отскакивает от девушки как ошпаренный и буквально вылетает из салона под шокированные взгляды окружающих. Нужно быть конченным уродом, чтобы вот так просто расхерачить «первый поцелуй» случайной девушки из автобуса. Поэтому Пак готов без раздумий принять, что он просто отбитый ублюдок. Он собирает во роту слюну и сплевывает. Привкус такой, словно облизал баллончик цветочного освежителя. И во всей этой химической вязкой смеси нет и намека на ебучее зеленое яблоко.

***

      — Не пришел? — От удивления Кана отпускает педаль, и машинка в её руках затихает.       — Угу, — сквозь маску мычит Намджун, перебирая пузырьки с краской. — Я думал, что Сэма разорвет от гордости и мне придется оттирать от стен его ошметки.       — Может не получилось? — с надеждой предполагает девушка, вновь надавливая на педаль. — Вчера пятница была, мог просто перебрать. С похмелья идти к психологу так себе занятие, знаешь ли…       — Ты меня сейчас подбадриваешь или унижаешь?       — Не злитесь, Директор Ким, — раздается дружелюбный голос из-за ширмы рядом с Каной. — Вы же сами знаете, что от Вас так просто не уйдешь.       Высокая брюнетка со спортивным телосложением и россыпью бабочек на правой руке выплывает из-за ширмы в обнимку с увесистым ящиком. На ней спортивные черные штаны с белыми полосками по бокам и голубой обтягивающий топ, а шоколадные волосы собраны в две плотные косы и тянутся вдоль соблазнительной талии.       — Этот может, — едва слышно выдыхает Намджун и задумчиво проводит языком по внутренней стороне щеки. — Сонми, не таскай сама ящики. Сказал же, что позже расставлю.       — Не надорвусь. — Девушка опускает ящик около стены. — У Вас сегодня настроение явно не для работы.       — Поддерживаю! — Кана вскидывает вверх свободную руку. Клиент испуганно вздрагивает и, похоже, начинает нервничать за качество своей татуировки.       — Нормальное у меня настроение, — уклончиво отвечает Ким и опрокидывает бутылек с оранжевой краской. Жидкость растекается морковным пятном на темной столешнице.       Намджун себя отлично чувствует. Лучше некуда. Просто идеально. Так хорошо он себя не чувствовал с тех самых пор, как узнал, что Сэм иногда сморкается в его полотенце для рук, когда пользуется умывальником в его кабинете. После этого он пришел домой и с матами обливал руки разбавленным спиртом. Сейчас он тоже был не против облить себя спиртом, только изнутри, потому что ему вроде совершенно плевать, а вроде обидно. Ему не нравится неопределенность. Забивать себе голову мыслями «придет/не придет» — не в его характере. И он не забивает. Они забиваются сами. С громким хрустом проламывая череп и впиваясь в мозг.       Парень размазывает закатное небо на лакированном дереве влажной салфеткой и думает, что могло пойти не так. Ким не избегает сложностей, у него от них фатальная зависимость. Он всегда полностью и на пролом. Только Намджун никак не ожидал, что это «сложность» будет избегать его.       Новый клиент занимает его внимание ровно на два часа. Работа притягивает его автоматически, вставляя на место выпавшие шестеренки. Часы показывают почти восемь вечера, когда Намджун убирает свое рабочее место, стягивает футболку и надевает белую майку, накидывая поверх голубую облегающую джинсовку. Он неспешно подтягивает черные джинсы с прорезями на коленях, затягивает шнурки на белых кроссовках и закидывает на плечи черный рюкзак. Бросает короткий взгляд на маленькое зеркало, поправляя спадающую на глаза челку, и стягивает черную маску, закидывая в карман куртки.       — Меня подожди, я с вами! — Кана спешно отключает машинку и достает из ящика защитную пленку.         — На разборки? — Намджун удивленно вскидывает брови, застывая возле лестницы.         — Это не разборки. Джей просто попросил тебя помочь, — парирует Кана, попутно выдавая клиенту заученные рекомендации. — Вообще-то он обещал подкинуть нас с Чонгуком до кафешки, так что, нет. Сегодня повеселитесь без меня, мальчики.         — Значит, свиданье с мелким? — Джун криво усмехается, а девушка смущенно кивает, натягивая кожаную куртку и распуская волосы. — Бей его по рукам, если полезет в трусики.         — Заботишься о моем целомудрии? — Он хочет пошутить про то, что заботится уже не о чем, но в ответ лишь пожимает плечами и открывает дверь, пропуская девушку вперед.

***

      Намджун закидывает рюкзак себе под ноги, когда забирается внутрь красного кроссовера и пожимает руку сидящему за рулем Джею. Парень выглядит сонным и растрепанным; черные волосы торчат в разные стороны, редкая челка спадает на глаза, серая кофта с широким воротом сползает с одного плеча, открывая ключицы и изгибы крепких мышц, а на ногах обычные спортивки и черные шлепанцы. Он запускает руку в копну волос и пропускает жесткие пряди сквозь растопыренные пальцы. На пластмассовой подставке стоит картонный стаканчик с приоткрытой крышкой, через которую просачивается кофейный пар. К приборной панели прикреплена ретро-фигурка хула девушки, при малейшем движении качающая своими бедрами, облаченными в желтую юбку.         — Выходной слился? — сочувственно кидает Намджун, пока Чонгук с Каной забираются на задние сиденья.         — Да, — обреченно тянет Хосок. — Пришел с клуба, упал спать, а тут дядя с этой херней. Меня так клинит — это пиздец просто. Если надолго затянется, то я откинусь. Серьезно.         — И че мы стоим? — раздается сзади голос Чонгука. Парень упирается белыми подошвами своих серых кроссовок в водительское сиденье и перекатывает во рту шарик ананасового «Чупа-чупса».         — Ждем Ван Гога. — Джей резко откидывает свое кресло, прижимая ноги брата. — Еще раз тронешь кресло, я тебе ноги через шею перекручу и в окуляры затолкаю, понял?         — Я тебе ночью мошонку суперклеем залью, — не уступает младший, нагло прикусывая зубами леденец и скалясь в улыбке.         — Рядом с девушками не говорят слово «мошонка», — пассажирская дверь открывается и в салон вваливается Тэхен, — но если это Кана, то пофиг.       Кёнха возмущенно открывает рот, но резкий гул двигателя заглушает её голос. Младший Ким окидывает девушку абсолютно безразличным взглядом, расстёгивает верхние пуговицы на винной рубашке и подкатывает рукава. Вытягивает из кармана кожаных брюк пластинку фруктовой жвачки и закидывает в рот.         — Ты с нами? — Намджун открывает рюкзак и достает пачку сигарет. Хосок опускает окно и кидает другу зажигалку. Никотиновая дымка устремляется к потолку, заполняя салон табачным смогом.         — Да, Принцесса готовится к концерту, так что я свободен.       Кана рядом с Тэхеном брезгливо морщится, но благоразумно молчит. Её от подружек Кима воротит. Она чувствует себя максимально некомфортно рядом с его «цветочными девочками». Неправильность До Кёнхи сталкивается с вычурной идеальностью кофейных блузок и отглаженных юбок, сминая к чертям её самоуверенность. Чонгук замечает это и не теряет возможности, вальяжно приобнимая девушку за плечи. Она особо не возражает, но и ближе не придвигается. Намджун смотрит на младших и с легкой улыбкой приникает к фильтру.         — Хён, а куда вы, собственно, собрались? — Чонгук с хрустом раскусывает леденец и осколки кислотно-желтого солнца прилипают к нижней губе.         — Дядины ребята опять сегодня подчищали магазин Чена, а этот хитрожопый засранец нанял какого-то психопата. В общем, парни его скрутили и теперь не знаю, что с ним делать.         — Вот сам бы и разобрался, — недовольно фыркает младший, закидывая согнутую трубочку в пепельницу.         — Он два часа назад вылетел в Киото. — Джей устало трет глаза и делает большой глоток кофе. — Мы там в три головы быстро разрулим. Просто утихомирим этого отчаянного и домой. Сука, как же я хочу спать.         — За дорогой следи, — хмыкает Джун и делает глоток из бумажного стаканчика. Американо. Пережжённый, что аж в глазах слезится. Здесь хоть с чем смешивай, все равно гадость. Вкус сгоревшего хлеба оседает на языке. Ким отжимает у брата пластинку жвачки и блаженно откидывается на сиденье. Ночь сегодня теплая, тихая, на небе ни облачка, и в голове больше нет мыслей. Наконец-то спокойствие.

***

      Пак сплёвывает плотный сгусток крови на бетонный пол подвала и ерзает на жестком стуле. Грубые кожаные ремни впиваются в запястья, растирая кожу. Струйка из рассеченной брови пересекает лицо засохшей алой дорожкой. Кровавые подтеки распускаются на его теле дикими цветами. Белая толстовка покрыта грязно-бардовыми разводами и пахнет потом. Рыжие волосы колтунами топорщатся в разные стороны, присыпанные цементной пылью; один из уродов приложил его мешком по голове и Чимин потерял равновесие. Лишь на минуту вышел из строя, но этого времени хватило, чтобы скрутить его и примотать к табуретке.       Их было всего трое. Один из них, конечно, громила, но по сравнению с Паком медленный, как электричка при морозе в минус сорок. Он не хотел так проебываться, но после гребанного автобуса у него весь настрой съехал. Пока дополз до китайского магазинчика в квартале Мокдон желание бить кому-либо рожи сошло на нет, и любимое чудовище внутри его головы свернулось калачиком и мирно заснуло. Захотелось просто куда-нибудь упасть. Например, на бледно-желтый диван. Подтолкнув оранжевую подушку-антистресс под голову. В идеале — под обнаженного Ким Намджуна.       Блять.       Один из отморозков разговаривает с кем-то по телефону и с опасением поглядывает на Чимина. Рыжеволосый кривит губы в приторно-сладкой улыбке и дергает руками. Мужчина в желтой нелепой кепке испуганно отшатывается, но убедившись, что ремни закреплены надежно — расслабляется. Паку становится скучно. Он сидит, широко расставив ноги, и плюет. Прокладывает дорожку из собственных харчков к застывшему напротив громиле. Целится прямиком на его изношенные ботинки. Втягивает щеки, собирая побольше слюны и, вобрав носом воздух, плюет. Точное попадание. Наказание приходит стремительно и незаслуженно агрессивно, как кажется парню. Пыльный ободранный носок ботинка со стекающей по нему белесой струйкой врезается в живот. Воздух выходит из лёгких с глухим хлопком, как пробка из бутылки с шампанским. Желудок прилипает к диафрагме и Пак мысленно выпивает за упокой.         — А по каким критериям у вас в мафию набирают? Кто сильнее вмажет или как? — сквозь пекущие слезы с улыбкой хрипит Чимин. — Просто, ты — вообще сосешь.       Он либо самоубийца, либо мазохист. Пак думает, что два в одном плюс долбаеб. Последнее идет бонусом к первому и второму. У него мозг съеживается до размеров грецкого ореха от боли, когда крепкий кулак прилетает в челюсть, и зубы смыкаются на языке заполняя рот кровью. Но ему так хорошо. Так свободно без яблочно-голубых мыслей с привкусом никотина, что он не сдерживается и смеется.       Его состояние — чистая эйфория. Его диагноз — законченный психопат.       Громила ошарашенно замирает, потирая мясистую руку. Желтая кепка подходит к нему и что-то тихо бормочет. Пак не слышит. Он и видит то с трудом сквозь мельтешащие перед глазами мушки. Откуда-то сверху доносится скрип железной двери и раздаются спешные шаги по железной лестнице. Один из шайки, высокий парень в светлых джинсах с протертыми коленями и с железным колечком на нижней губе злорадно ухмыляется.       — Босс прибыл. Готовь прощальную речь, обсосок.       — Не, спасибо, — скалится Чимин, — это у тебя тут рабочие десна. Глубоко берешь, а, лапа?       Осознание того, что ребята здесь нервные приходит с новым ударом. Печатка на пальце рассекает скулу. Снова. Синяк будет еще похлеще, чем в предыдущий раз. Смотрится, конечно, красиво, но спать неудобно. Парень, похоже, взбесился основательно. Второй удар прилетает в живот. Рыжеволосый даже не пытается сплевывать кровавый кисель — он сам вытекает из приоткрытых губ. Чимину определенно нужен будет врач. Или священник, если этот мудак не перестанет вколачивать свои худосочные пальцы в его тело.       — Развлекаемся? — от тихого хриплого голоса помещение замирает. Психованный отпускает толстовку рыжеволосого и отшатывается в сторону.       Пак жмурится. Бровь пронзает острая боль. Засохшая кровь стягивает кожу. Напротив него стоят трое. Голос принадлежит высокому парню с замученным, заспанным видом. Он выглядит отрешенным, почти скучающим, но взгляд вбивается в глазницу заостренным орбитокластом* и рассекает мозг, превращая тебя в безвольный овощ. Чимин почти уверен, что видел его раньше, но состояние отправляет информацию с задержкой и мозг включается не сразу. Из-под коротких рукавов серой кофты проглядываются очертания знакомой татуировки. Рыжеволосый пытается вспомнить имя. Кажется, Джей. Или это кличка? Черт его знает. Паку, в общем-то, по фиг, как его зовут. Он просто приваливается к спинке стула и старается тихонько не откинуться, пока эти парни ведут «светскую беседу».       — Хён, а это не твой? — Ноздри Чимина щекочет химичаская отдушка фруктовой жвачки и аромат духов со сладкими нотками манго и горького имбиря. Над ним склоняются черные мачты кораблей с красными брызгами. Ван Гог.       Более чем логичный вопрос: «Какого хера?» повисает в голове Пака подсвеченной изнутри табличкой. Он тяжело выдыхает, выпрямляется и, щурясь от яркого белого света лампы, оглядывает собравшихся. Народу стало многовато для сравнительно небольшого подвального помещения, большая часть которого завалена коробками.         — Мой, — низкий голос заползает в уши озоновой дорожкой.       Пак не хочет смотреть на своего психолога. Он не хочет видеть, как под обтягивающей майкой бугрятся соблазнительные мышцы. Не хочет смотреть в глаза, цвет которых разливается сладкой патокой по его венам. И, уж точно, не хочет вдыхать блятское зеленое яблоко, пытаясь уловить в нем табачные нотки. Потому что это бесит — его собственная реакция и вновь появляющиеся мысли. Откуда они? Зачем? Почему? Они толкают его в переполненную кипятком ванну и нависают сверху, наблюдая за тем, как его тело плавится от невыносимого жара.       Грязно. Пыльно. Душно. Больно. Снаружи. Внутри. Он корчится в фантомной агонии, а желание смешивается с омерзением и растлевает стерильного Намджуна на холодном бетонном полу в окружении малознакомых людей. Он нервно ерзает на стуле и ведет себя так, будто у него летальная стадия сперматоксикоза, а Ким подходит почти вплотную и давит своим цементным спокойствием.         — Вопрос остается открытым, — Джей широко зевает, обращаясь, в основном, к громиле с харчком на ботинке.         — Мы должны были встретиться здесь с Ченом, но китаец не пришел. Прислал вот этого, — бугай брезгливо кривится и тычет своим толстым, похожим на переваренную сосиску, пальцем в рыжеволосого, — но мы его быстро скрутили.         — Быстро, говоришь? — с какой-то издевкой хмыкает психолог, опускаясь на корточки рядом со своим подопечным и поддевая длинными пальцами окровавленный подбородок. — А это вы просто разминались?       Громила принимает это за шутку. Когда он смеется, то его нижняя губа оттопыривается, обнажая почерневшие гнилые зубы, и капли слюны летят в разные стороны. Чимина тянет блевать, голова уплывает на встречу бетонному полу, но мягкие пальцы удерживают крепко. Он раздраженно дергается, вырываясь из хватки, и сплевывает скопившейся во рту сгусток на чужие ботинки. Крупное одутловатое лицо с жирной поблескивающей кожей и полоской жиденьких усиков под огромным носом покрывается пунцовыми пятнами. Намджун смотрит на парня с толикой нездорового любопытства, а Пак удовлетворенно тянет разбитые уголки губ вверх.         — Как все интересно складывается. — Ван Гог проводит рукой по шее, слегка сжимая тонкую пигментированную кожу. — Хотя с теми парнями из антикварного было как-то… энергичней.         — Не хватает адреналина? — лениво тянет Джей. — Не помню, чтобы тебя вставляло от разборок.         — Я люблю хорошие шоу, — пожимает плечами младший, переводя свое внимание на брата. — Что будешь делать? Ему бы в больницу.       Психолог скользит по подопечному оценивающим взглядом и коротко кивает. Обходит его со спины и освобождает затекшие руки. Чимин чувствует волну коликов, когда кровь ускоряется внутри вздувшихся вен. Ощущение приятное, но жжение от веревок ему нравилось больше.         — Подбросить? — Джей жестом приказывает шайке убрать помещение и те моментально подчиняются. Пак думает, что из этого парня получился бы не плохой Крестный отец, который мог бы хладнокровно вышибать мозги, а потом добивать всех фразой: «Этот урод испачкал мне туфли своей кровью».         — Нет, спасибо, вызову такси.       Чимин встает, пошатываясь, и вытирает лицо рукавом некогда белой толстовки. Красный цвет пропитывает светлую ткань и приобретает нежно-розовый оттенок.         — Если бы я был таксистом, то он бы ехал в багажнике.         — Так говорят все начинающие маньяки, Тэхен. — Намджун просто стоит возле брата и наблюдает за тем, как Пак пытается поймать нужную параллель с полом и пересилить чертовы законы гравитации. У него выходит лишь с четвертой попытки и за все это время он не произносит ни слова. Разминает затекшие плечи, отряхивает брюки от пыли, но в итоге лишь размазывает грязь.         — Что будешь делать? — Ким вытягивает из кармана телефон и открывает приложение, обращаясь к Хосоку.         — Ты сам все сделал, — пожимает плечами Джей и трет ладонью слипающиеся глаза. — Со всем остальным будет разбираться дядя. Ты бы объяснил своему мелкому, что не надо лезть во взрослые разборки. Не для его возраста игрушки.         — Ну простите, — язвительно выплёвывает Пак, накидывая на голову капюшон, — не накопил на анальные шарики.       Его замечание старшие пропускают мимо ушей. Ему плевать на других, но вот отсутствие какой-либо реакции со стороны психолога поддевает фантомным крючком паковское самолюбие. Он не считает себя кем-то вроде топовых стендап-комиков, просто ему нужно ощущать слабую тень эмоций со стороны светловолосого. Взгляд. Улыбка. Вздох. Что угодно, только не это вот вселенское «похер». Оно как-то мерзко давит на его грудную клетку, словно внутри разрастается пульсирующая опухоль и прижимает сердце к шершавым ребрам.         — Тэхен, ты с нами или с Джеем? — Намджун оформляет вызов такси.         — С Джеем. Мне сегодня еще лезть на второй этаж, чтобы спасти свою Принцессу из заточения. — Парень довольно жмурится и облизывает губы.         — Сейчас блевану, — шипит рыжеволосый, изображая рвотные позывы и приваливаясь к железным перилам. Он в душе не ебет, почему не может просто заткнуться. Ван Гог смотрит на него так, будто заталкивает его безмозглую голову в блендер и нажимает на кнопку, выкручивая на полную мощность.         — Идем. Машина подъехала. — Ким убирает телефон в карман и прощается с парнями. Проходит мимо Чимина. Даже не смотрит в его сторону. Оставляет за собой дымчатое яблоко как след из хлебных крошек и поднимается по лестнице.

***

      В такси душно и пахнет гвоздикой. Такой приторный терпкий запах, въевшийся в мягкие кресла, от которого голова Чимина раскладывается на атомы и осыпается на пыльный резиновый коврик под ногами. За окном мелькают расплывчатые пучки света на макушках городских фонарей, и мелкая россыпь дождливых капель оседает на тонированном стекле.         — Эм… и куда мы едем? — Пак ловит свое отражение в маленьком зеркале заднего вида и ведет рукавом по подбородку, в попытке стереть засохшую кровавую пленку.       Намджун, словно через силу, поворачивает голову в сторону своего подопечного и напряженно сжимает губы. Его лицо выглядит так, словно его разрывает между желанием выкинуть Чимина на улицу и забыть его имя, и чувством профессионального долга, которое не позволяет ему грубо избавиться от рыжей проблемы.         — В больницу, — коротко бросает психолог.       Сквозь сгусток ночного города, под пеленой летнего тумана, прорываются огни люминесцирующих витрин. Большой палец светловолосого скользит по колёсику серебристой «Zippo» и оранжевый огонёк захватывает темноту салона. Ким подносит трепещущее пламя к сигарете и открывает окно. Водитель, похоже, совершенно не возражает, лишь вежливо просит воспользоваться пепельницей. У него на приборной панели лежит томик «Виргинцы» Уильяма Теккерея, а на зеркале болтается бутылек масла с хвойной отдушкой, с примесью той самой терпкой гвоздики. На нем выглаженный коричневый джемпер и круглые очки в тонкой металлической оправе. Таксист выглядит как профессор университета, и до жути напоминает Чимину отца.       Паку от этого становится как-то паршиво на душе. Он думает о том, что такие люди могли бы вершить большие дела. Не обязательно великие, просто значимые. Им определенно есть, чем поделиться с обществом, но нет для этого нужных качеств. Они либо слишком скромны, либо зажаты, либо потеряны в стенах своей робкой гениальности. У них мозги функционируют как адронный коллайдер, а они работают таксистами или пашут на заводе по производству зубной пасты за мизерную зарплату.       Рыжеволосый вспоминает стопку счетов и количество черных нулей на белой бумаге, и болезненно морщится. Не столько от физической боли, сколь от гневного бессилия. Родители из последних сил тянут его приемы у психологов, которые совершенно не помогают, и от которых лучше становится лишь самим псевдо-врачам, получающим деньги за тупой треп. Они просто хотят помочь своему сыну, но правда в том, что помощь нужна им самим. Об оплате страховки не может быть и речи. Даже если ему оторвет руку, он, скорее всего, просто присобачит её на мебельный степлер и обмотает изолентой, но даже не подумает о больнице.         — Остановите машину, — хмуро выдает рыжеволосый, слегка наклоняясь к водителю. — Я выхожу.         — Не нужно, — обрывает психолог и закидывает истлевший бычок в пепельницу.       Пак пристально смотрит на парня и закусывает изнутри щеку. Его просто начинает дико выбешивать все происходящее. Он думает о том ужасе и беспокойстве, которые увидит на уставшем лице матери, когда придёт домой. О немом разочаровании в её тусклых карих глазах и о том, что до завтра как-то нужно склеить себя по кусочкам и вкинуть побольше обезболивающего, чтобы снова найти какую-нибудь маленькую «подработку». О том, что заканчивается срок его отстранения и придется с утра тащиться в школу только для того, чтобы занести кипу справок о том, что в данный момент ему вправляют мозги. Ему нужно думать о многих вещах и сразу, и во всей этой смеси обязанностей нет и намека на Ким Намджуна.         — Это не Ваш кабинет, док. Не ваша студия. Сейчас не часы приема, и, если брать в расчет все это, то мы с Вами — даже не хорошие знакомые. Так что, не Вам решать, что мне делать.       Чимин снова обращается к водителю и тот послушно останавливает машину возле тротуара. Парень сильнее натягивает белый капюшон на рыжие волосы и выбирается из салона, хлопнув за собой дверью.

Ben Howard — Small Things.

      Белесый туман налипает плотной пленкой на стены бежевых зданий и растекается молочной пенкой по кромке влажного асфальта. Ночной город пахнет прослойками застывшего пеногерметика и пыльными, прогретыми за долгий солнечный день листами рубемаста, который черными коврами покрывает крыши. Ассиметричные ряды прохожих проплывают мимо Пака смазанными всполохами ярких футболок; оранжевые, белые, черные, с принтом и без, глаженные, мятые. Кепки. Панамы. Шорты. Платья. Белая кожа. Загорелая кожа. Низкие и высокие. Толстые и худые. Мужчины и женщины. Он не видит их глаз, но чувствует, как они отшатываются в стороны, обходя его по широкой дуге. Запах пота, духов, дыма, кофе из пластиковых стаканчиков. Запах сладкого сиропа, обжаренных зерен и кипяченного молока. Суета на остановке. Гудки автобуса. Смех. Бормотание. Угрюмое молчание и задумчивый взгляд под ноги.       Чимин трет глаза грязным рукавом и отрешенно наблюдает за тем, как тротуар накрывают избитые носки старых мартинсов. Провода белых наушников переплетаются вокруг шеи тонкой петлей, и меланхоличная музыка проникает в ушные раковины сквозь силиконовые амбушюры. Волосы мокрыми прядями прилипают ко лбу. Пот стекает струйками по спине и пропитывает футболку под плотной тканью толстовки. Воздух спертыми волнами вырывается из-под воротника, смешанный с жаром тела, и проскальзывает в забитые ноздри. Головная боль давит на виски и отдается под ребрами, окаймляя желтым багровую синеву свежих гематом. Лицо по ощущениям напоминает один воспаленный сгусток.       Он эмоционально обезвожен до критической отметки. Хочется шагнуть в сторону протекающей в центре реки и упасть лицом вниз, перевалившись через бортик. Лежать там, чувствуя, как железные монеты впиваются в тело холодными резными боковинами и проглатывать грязную воду с привкусом чужих мечт, надежд и желаний. Смыть с себя все глупые и бессмысленные мысли, позволяя им просочиться сквозь пропитанную илом кладку. Чимин чувствует, будто его разум находится вне оболочки. Болтается пульсирующим сгустком где-то сверху, смотрит на идущую фигурку и говорит: «Нет, парень, я не вернусь. Мне здесь хорошо, а ты там сам как-нибудь».       Парень дотлевает ярким цветом спелого красного яблока и осыпается катышками засохшего гемоглобина. Тело отзывается на каждый шаг тупой болью, но Пак не обращает на неё внимание. Потому что ему все равно. На языке застыло приторное чувство усталого безразличия и опустошенности. Нечто среднее между желанием исчезнуть и пугающим осознанием принадлежности себя к себе.       Он останавливается напротив тонированной витрины, вглядывается в свое помятое отражение и спрашивает сам у себя: «Какого черты ты делаешь?». Отражение молчит. Отзеркаленному Пак Чимину нет дела до проблем настоящего. Рыжеволосый смотрит с кривой издевательской ухмылкой на пухлых губах и в очередной раз повторяет себе, что он — абсолютное ничтожество. Ему от этого так тошно, просто невыносимо. Пак хочет скомкать себя пожелтевшим клочком бумаги и бросить в дотлевающий костер. Представить, что его никогда не существовало. Потому что стать кем-то другим — невозможно. Ему никогда не увидеть в зеркале кого-то другого. Весь промежуток своей жизни в «н»-ое количество лет он будет Пак Чимином.       И это то единственное и постоянное, что он действительно ненавидит.        Он разворачивается, делает музыку чуть громче и вновь вливается в вибрирующий поток прохожих. Трещины на тротуаре между квадратной плиткой ощущаются сквозь жесткую прорезиненную подошву. За спиной раздаются спешные тяжелые шаги, и широкая ладонь опускается на плечо, вынуждая остановиться. Чимин втягивает носом смесь знакомых запахов и впитывает властный тембр низкого голоса.         — Далеко собрался?       Парень молча стряхивает руку, даже не взглянув на своего психолога, и идет дальше. Кима бесит это бессмысленное юношеское упрямство. Оно сразу накрывает образ подростка такой заезженной извечной обыденностью с ореолом дешевых мелодрам. Намджуна тошнит от этой банальности, потому что мальчишка перед ним слеплен из совсем другого теста. Еще сильнее его раздражает тот факт, что он не нанимался в няньки, но почему-то совести не хватило плюнуть на все с высокой колокольни и спокойно уехать домой. Он обходит школьника, преграждая ему дорогу, и упирается в грудь указательным пальцем.         — Пиво пьёшь? — абсолютно обыденно выдает психолог и смотрит на своего подопечного так беспристрастно, что Пак от неожиданности теряется.         — Чё? — Наконец выдает школьник, удивлённо моргая и вытаскивая из ушей наушники.       — Не пьёшь? — все также спокойно спрашивает Ким, как бы между делом отряхивая легкими похлопываниями пыль с толстовки.         — Пью, — сконфуженно кивает рыжеволосый, не сводя прищуренного взгляда с Намджуна.         — Прогуляться не хочешь? — Светловолосый с какой-то отеческой заботой поправляет одежду Пака и вопросительно выгибает брови в ожидании ответа.       Чимин не знает, что сказать. Все слова слиплись в горле комком переваренных макарон. Он мысленно прикидывает степень панического вброса со стороны матери, когда он вернется домой, и неуверенно кивает. Он думает, что это плохая идея. Ему нужно просто проигнорировать этого парня, отказаться от приема, успокоить родителей и вычеркнуть этот странный период из своей жизни, оставив лишь маленькую татуировку на щиколотке. Так будет правильно. Так было бы правильно, если бы не проскользнувшая в голове мысль: «Хуже не будет». Ему ведь нечего терять? Вообще проблематично потерять что-то, что еще не приобрел. У Чимина за душой черный вакуум. Пустые слова. Пустые мысли. Пустые поступки и обещания.       Поэтому, хуже точно не будет, ведь так?