Dotwork

      Пак терпеливо топчется у дверей аптеки в ожидании светловолосого. Его психолог настырный, как реклама в приложении из App Store пока не купишь месячную подписку. Хочешь пользоваться в свое удовольствие и без сбоев — просто согласись. У Чимина упрямства на двоих хватит, но он совсем не против, когда что-то за чужой счет. На оплату страховки он бы, конечно, не согласился, но если Ким хочет потешить свой альтруизм, то, пожалуйста, радужный флаг в руки. К тому же Намджун не похож на тех людей, которые потом через три года вспоминают одолженный когда-то карандаш и требуют за него твоего первенца.       Рыжеволосый щелкает языком, упираясь влажным кончиком в скользкое нёбо, и откидывает назад голову, устремив взгляд в ежевичное небо. Искусственные огни заглушают холодные отблески звезд. Пак знает, что они где-то там, за пределами его досягаемости, прорываются к земле своим мертвым остаточным светом как письмо в бутылке, что долгие месяцы дрейфовало на иссиня-черных волнах, прежде чем прибиться к суше. По грудной клетке разливается несвойственная ему лирическая меланхолия и он, часто моргая, возвращает свой разум в пределы душных городских улиц.       Чимин любит звезды. Космос. Галактики. Бесчисленные пятна искрящихся вселенных. Он перечитывал «Автостопом по Галактике» более десяти раз и трепетно любил труды Хокинга. Но это было давно. Груз проблем заставил его мыслить более «приземленно». Все насущное сжалось в плотный мегалитический каменный блок и обрушилось ему на голову.       — Чего завис? — Намджун трясет перед носом рыжеволосого белым герметичным пакетом с аптечкой и из-под джинсовой куртки вырываются осколки жидких минералов*, впитавшихся в кожу.       — Зря покупали. — Чимин трет ладошкой кончик носа и громко шмыгает. — Я в порядке.       — Я вижу, — с иронией хмыкает светловолосый, окидывая оценивающим взглядом парня. — Ты в ПОЛНОМ порядке.       — Об этом я и говорю. Зачем повторять?       — Чтобы ты понял, насколько это тупо звучит. — Ким впечатывает пакет в грудь Чимина, заставляя того болезненно сморщиться и сжать аптечку. — Если больно, то выпей таблетку. Или сходи в больницу. Этот вид комнатного геройства меня раздражает.       — Тогда просто свалите. — Пак надрывает краешек упаковки и бегло оглядывает содержимое. — Я вас не держу.       Психолог сжимает челюсть до скрипа. Он кажется раздраженным, но на самом деле это скорее состояние тотального замешательства. Потому что мальчишка прав. За пределами его кабинета их отношений не существует. «Вроде» знакомые. «Вроде» неплохие. Под ребрами у Намджуна не печет от оливкового взгляда, а легкие Пака не давятся никотиновым яблоком. Они должны существовать раздельно, но это как вляпаться в подтаявшую жвачку рельефной подошвой ботинка; сколько бы ты не пытался её отодрать, она все-равно будет липнуть. Между ними прослойка из двустороннего скотча и Ким без понятия откуда она появилась, и почему продолжает тянуть его к этой рыжей проблеме.       — Может хотя бы скажете, куда мы идем? — Пак делает широкие шаги, стараясь не отставать, но светловолосый намного выше и ноги у него длиннее.       — Увидишь. — Ким вскрывает очередную пачку сигарет и щелкает зажигалкой.       — Откуда мне знать, что Вы меня не прибьете, а? Вы же работаете на тех уебков. Это что, местная «Cosa Nostra»*? — От такого заявления терпкий дым просачивается не в то горло, и психолог заходится в приступе кашля.       — Ты что пересмотрел боевиков? — Лицо Намджуна покраснело и потеряло свою бесстрастность и отрешенность. Теперь Ким выглядит растерянным и… более живым, реальным. Чимину это нравится.       — Я не смотрю фильмы. — Пак чувствует сладость маленького триумфа и старается подавить рвущуюся наружу улыбку. — Так что? Психолог, татуировщик и… мафиози? Не многовато ли для одного смертного?       — Не усложняй. Все куда прозаичней, — усмехается Джун, сворачивая к ближайшему гипермаркету. — Я — психолог. Татуировщиком пошел, чтобы оплачивать обучение в универе. Мой отец тоже занимается татуировками, так что к концу школы я в этом неплохо разбирался. Кофейня — семейный бизнес старого друга. Подвал я арендую. Вот и все.       Ким неспешно блуждает между рядами и скидывает продукты в корзину; несколько баночек пива, пакет чипсов, пачка «Orbit» со вкусом дыни и мяты, две пачки яблочных «BOND street» и, подумав с полминуты, бутылку сладкого вермута.       — Тогда что Вы делали вместе с этими ребятами?       Рыжеволосому неуютно под холодным светом люминесцентных ламп на фоне чистого белого кафеля, в окружении ровных рядов педантично расставленных товаров. Он неосознанно придвигается ближе к своему психологу, практически прилипая к его спине, когда они подходят к кассе. Намджун молча расплачивается, обезоруживая юную кассиршу очаровательной улыбкой, и выходит. Пак ощетинившимся щенком плетется следом. Тесные душные магазинчики со стариками за прилавком нравятся ему больше. В них постоянно сломаны кондиционеры и пахнет соленой рыбой, а в жару вообще невозможно продохнуть, но там ему спокойней.       — Дядя Хосока глава небольшой ганпхэ*. Ребята из тех кругов часто делают татуировки, а Джей умеет находить с ними общий язык. Это прибыльно. Иногда он занимается «семейными делами» и я помогаю. Не участвую. Просто слежу за тем, чтобы все проходило спокойно и в относительных рамках закона. Как… сторонний наблюдатель, понимаешь?       — И никакого криминала? — Чимин недоверчиво выгибает рассеченную бровь.       — По сравнению с тобой, я — ангел во плоти. Мои руки абсолютно чисты, если ты об этом.       — Значит просто психолог и татуировщик? Сочетаете несочетаемое?       — «Сочетать несочетаемое» — это то, что мы сегодня будем пить. Все остальное — дело вкуса.       На долю секунды Чимин видит, как карамель обугливается в карих глазах и отблески тонут в изгибах хитрой улыбки. Рыжеволосый неосознанно потирает тыльную сторону правой руки, словно только что приторно-сладкие брызги попали на его кожу, застыв янтарными каплями и просочившись сквозь поры. Это похоже на смертельный респираторный вирус, от которого у Пака нет иммунитета. Он может проникнуть в его тело только с летальным исходом для обоих.

***

      Пепел вздымается вверх от теплого ветра, гуляющего меж каркасов нерожденных зданий. Серая хрупкая пыль тлеющих углей оседает на одежде, волосах, пропитанной потом коже и ободке алюминиевой банки. Жар от огня опаливает мелкие волоски на руках и лице. Костер полыхает посреди заброшенной стройки, а вместе с ним постепенно сгорает все дерьмо чиминовой, укуренной до бессознательного состояния, жизни. Градус алкоголя медленно повышается и уже сложно понять; щеки пунцовые от вибрирующих тепловых волн, или от выпитого пива. Внутри черепа сворачиваются клубки ваты. Чимином полностью овладевает чувство ложного спокойствия и полной отстраненности от внешнего мира. Он ощущает лишь этот момент, и одновременно с тем считает его похожим на сон. Ему хорошо. Чертовски хорошо. И в этом он абсолютно уверен.       Он стягивает с себя толстовку, бросает её на бетонный фундамент и падает сверху, допивая остатки теплого пива. Ветер пробирается под ткань красной футболки и остужает тело. Намджун сидит рядом, привалившись спиной к огрызку развалившейся стены, и неспешно потягивает вермут, припадая губами к горлышку бутылки. Его щеки тоже покрыл румянец, но взгляд остается осознанным. Ким кажется более напряженным. Он пьет алкоголь, чтобы хоть на несколько секунд сорвать все ограничители, но у него не выходит. Нездоровая тяга к излишнему контролю диктует свои правила, устанавливает строгий, нерушимый порядок. Чимин смотрит на светловолосого, на складку между бровей, на плотно сжатые губы и в голове лишь один вопрос: «Зачем?». Намджун держит себя на коротком поводке, а красные капли остаются в уголках губ и стекают по подбородку.       — Твои родители, — неожиданно выдает психолог, отставляя бутылку в сторону и подкармливая пламя сухими ветками, — какие они?       Чимин сминает в руках баночку, игнорируя ноющую боль в костяшках, и откидывает в сторону. Кусок алюминия со звонким хлопком отскакивает от бетона.       — Родители, — задумчиво тянет Пак, не совсем понимая, для чего Намджун решил начать этот разговор. — У меня идеальные родители.       — И все? — Ким поудобней разваливается у стены и касается носком своих кроссовок коленки школьника.       — А чего Вы ждете? Слезной истории об отце тиране и гулящей матери? Трагедии с человеческим лицом? Если да, то отъебитесь.       — Я ничего не жду. Я спрашиваю.       Пак какое-то время молча впитывает летящие искры. Блаженно потягивается и заводит руки за голову. Что-то жесткое упирается ему в бок, и он только сейчас вспоминает о пакете с аптечкой, который запихнул в карман толстовки. Было бы неплохо протереть лицо спиртовой салфеткой, чтобы кровавая корочка не стягивала кожу. Он тянется к упаковке и вываливает содержимое на грязную ткань под ногами. Находит маленький квадратный пакетик из плотной фольги и вскрывает. В нос ударяет слабый запах медицинского спирта.       — Мама работает в библиотеке, иногда подрабатывает редактором. Она обожает книги, — медленно начинает рыжеволосый, проводя мягкой тканью по лицу. — Отец отучился на химико-биологическом, но вкалывает на заводе по производству зубной пасты. — Чимин с легким налетом горечи улыбается собственным мыслям и шипит от боли, когда спирт проникает в маленькие ранки. — Зубная паста, док. Он чертовски умный. Начитанный, образованный, с прекрасным воспитанием, как и мама. Им бы растить прилежного парня в выглаженной рубашке и джемпере с ромбами, а достался я…       Намджун поднимается с места и подходит к школьнику, по-турецки усаживаясь перед Чимином. Придвигает к себе содержимое аптечки и смахивает со лба рыжие пряди. Пак ощущает щадящее тепло его тела, выделяющееся на фоне агрессивного жара от пылающего костра.       — Отдай. Только все размазал. — Ким забирает из рук парня салфетку и осторожно сжимает длинными пальцами его подбородок, слегка притягивая к себе. — Тебя это волнует?       — Что я такой приебнутый? — Пак недовольно морщится, когда ткань проходится по синяку на скуле, оставляя за собой освежающий спиртовой след. — Вы видели шизофреника, который переживает, что он шизофреник?       Перепачканная салфетка отправляется обратно в пакет. Намджун открывает баллончик с антисептиком в форме спрея и разрывает упаковку с пластырями. Огонь потрескивает за его спиной, очерчивая прожорливыми оранжевыми бликами смуглую кожу. Оливковый взгляд блуждает по россыпям родинок на шее, замирает на слабо пульсирующей коже под яркой линией челюсти, впитывается в рыжие отливы внутри капелек пота.       Пак настолько увлекся, что буквально заваливается на спину, когда в лицо летят брызги прозрачного спрея, но рука психолога мгновенно возвращает его на место. Ким становится еще ближе. Теперь их дыхания смешиваются, и у Чимина от этого плывет перед глазами. Кислота от пива и терпкая сладость красного вермута. Едкий запах спирта и тлеющих углей. Обжигающий воздух из чужих легких поглощающий частицы его собственного дыхания, которые рыжеволосый тут же вдыхает обратно. Дыхание, которое неосознанно — одно на двоих. Все эти «косвенные поцелуи» через горлышко бутылки — бред. Это всего лишь слюна. Она собирается внутри нашего рта и не содержит в себе ничего, кроме перечной мятной отдушки зубной пасты и, может быть, частичек еды. Но дыхание — совсем иное. Кислород циркулирует по всему телу, дает ему жизнь, заставляет функционировать. Чимин наполняет себя своим персональным космосом и хочет захлебнуться от переизбытка, медленно скончавшись от гипероксии.       — Тогда, о чем ты переживаешь?       Намджун продолжает расспросы, а Пак смотрит помутненным взглядом и пытается сохранить как можно больше «чужого» внутри своих легких. У него пересыхает во рту, и он тянется к бутылке, делая несколько жадных глотков. Горло обволакивает смесью полыни, мяты, кардамона и мускатного ореха, но в носу почему-то начинает свербеть от запаха ромашки и ванили. Он с титаническими усилиями отрывает взгляд от красноватых губ своего психолога и пытается складывать слова в фразы.       — Я — конченный. Вот о чем. Хер я на это клал, если бы это не касалось других. Мне плевать на то, какой я, меня злит то, что я появился у таких людей, как они. Это не то, чего они заслуживают.       — Ты действительно так думаешь? — Намджун аккуратно накладывает пластырь и слегка отстраняется, но все еще продолжает сидеть напротив своего подопечного и смотреть тому прямо в глаза.       — Знаете, о чем я сейчас думаю? — Чимин задумчиво трет переносицу и облизывает влажные от вермута губы; от алкоголя пить хочется еще сильней. — Здесь просто пиздец как не хватает музыки.       — Музыки? — светлые брови вопросительно ползут вверх, когда рыжеволосый зажимает в руке зеленую бутылку и, пошатываясь, встает.       — Музыки. У вас есть телефон? — Пак натужно пыхтит, в попытках стянуть коричневые мартинсы наплевав на шнуровку. Ботинки поддаются не сразу. Парень несколько раз заваливается на бок, но не падает, успевает вовремя удержать равновесие.       — Собираешься танцевать? — Намджун наблюдает за подопечным с неприкрытым интересом, вытаскивая из кармана джинсов телефон.       — Именно, — с готовностью кивает Пак, опускаясь босыми ногами на теплый пыльный бетон и приникая губами к круглому горлышку, ловя языком сладкие капли. Часть вермута проливается, расползаясь темными пятнами по футболке, и стекает по оголенным рукам.       — Не знал, что ты умеешь. — Психолог ведет пальцем по экрану, включая первый попавшийся трек       — А кто сказал, что я умею? — Рыжеволосый проводит тыльной стороной руки по губам, смазывая широкую улыбку и начинает медленно покачиваться в такт музыке.

WDL — Monster vs. Angel.

      Звуки эхом разлетаются в утробе спящей стройки и сквозь цементный рупор устремляются к небу. Чимин хочет танцевать до жжения между лопатками. Чтобы его тело плыло в слепящих искрах обволакиваемое ночным ветром, как тлеющий обрывок страницы, вырванной из случайной книги. Ему хочется гореть. Дышать пеплом и крошиться истлевшим деревом. Звуки пульсируют под его кожей вместе с градусами алкоголя. Ему нравится чувствовать, как его тело податливо выгибается в отсветах распаляющегося костра, как тени следуют за его плавными гибкими движениям. Всполохи пламени тонут в зеленых глазах цвета оливы и вздымаются вверх своими невесомыми языками.       Ступни Чимина скользят по теплой шершавой поверхности, оставляя за собой нечеткие контуры. В его теле достаточно изящества; худоба в сочетании с неплохо развитой мускулатурой и врожденной пластичностью. Он погружается в переливы, вереницы слов и звуков, улавливает мельчайшее изменение тембра и плывет по течению в его направлении. Вскипающий внутри алкоголь тихо шепчет ему, что он делает все правильно. Рыжая челка спадает на глаза, а пальцы цепляются за пояс джинсов, слегка оттягивая вниз. Он сжимает край футболки и задирает вверх, обнажая покрытый влажной испариной торс. Ведет плечами из стороны в сторону. Вскидывает руки и выгибает кисти навстречу тусклому лунному свету.       Свобода тянется бархатным шлейфом вслед каждому движению. Она в запахах. В ветре. В звуках. Покрасневших щеках и затуманенных от возбуждения глазах. Чимин так явственно ощущает её покалывание на кончиках пальцев, рассекающих плотный горячий воздух, что ему хочется кричать. Так сильно, чтобы собственный голос прорезал слизистую и рвал в клочья связки. Нет ненависти. Нет пустоты. Нет злости. Лишь чистая эйфория со вкусом полыни и ароматом ромашки. Не хватает лишь одной детали — завершающего штриха, который продолжает сидеть рядом на грязно-белой толстовке и, слегка откинув голову, наблюдать.       Чимин хочет свой приземленный космос — Чимин его получает.       Он резко останавливается, крепче сжимает бутылку и с размаху выплескивает остатки красного напитка. Намджун запоздало прикрывается руками и ошарашенно вскакивает. Вермут стекает по лицу, светлым волосам, разрастается цветущими пионами на белой майке. Ким во все глаза смотрит на мальчишку и хочет в недоумении закричать: «Какого хрена?!», но не успевает. Чимин откидывает бутылку в сторону и осколки разлетаются с переливчатым звоном. Он в два шага преодолевает разделяющее их расстояние, хватает светловолосого за ворот джинсовки и тянет на себя. Всего секунда. Для Чимина — практически вечность, для Намджуна — стремительная вспышка. Пак даже не задумывается о том, что ему все равно приходится привстать на носочки. Он вообще перестает думать о чем-либо, когда накрывает своими губами намджуновы. Его сердце панически стучит в каждом атоме дрожащего тела.       В груди.       В горле.       В опустошенных карманах.       В горячих ладонях, сжимающих грубую ткань куртки.       Его пульс просачивается наружу в унисон звукам из маленького динамика и бьется-бьется-бьется. Ветер усиливается, одичавшие развалины высоток оживают под напором чужих эмоций. Чимин обычно уверен в своих поцелуях, но сейчас он потерян посреди густого медового океана, лишенный даже тусклого спасательного маячка. Он захлебывается собственным дыханием и вязкой слюной, когда одна рука Намджуна властно притягивает его за талию, проскальзывая под футболкой и касаясь горячей потной кожи, а другая скользит вдоль шеи, задевает ушную раковину и опускается на затылок. Пак прижимается сильнее. Упирается кончиком языка в упругие пухлые губы, в неконтролируемом желании углубить поцелуй, но натыкается на леденящую сдержанность. Из его горла вырывается нечто, напоминающее жалобный скулеж.       У Чимина внутри — термоядерная реакция в десять миллионов градусов вскипает алкогольными гранулами. Его эмоции свертываются подгоревшим молоком в районе солнечного сплетения и болезненно пригорают. Чувства Намджуна как точка абсолютного нуля в «-273, 15˚С». Он агрессивно заталкивает их в коробочку тотального контроля и не выпускает. Отвечает на поцелуй, но держит на расстоянии. Выстраивает блядскую стену отчужденности и заставляет парня жалобно прижиматься к ней щекой, и стирать в кровь пальцы.       — Издеваешься? — хрипло выдыхает Чимин, судорожно глотая спертый воздух. Он едва отстраняется, утыкаясь взмокшим лбом в грудь светловолосого. Ослабляет хватку и неловко цепляется за мягкую ткань майки. Его легкие горят и во рту застыл металлический привкус.       Намджун молчит, продолжая придерживать школьника за талию. Он чувствует себя законченным садистом и мазохистом в одном лице, потому что только что раздавил мимолетный порыв мальчишеских чувств, навеянный неудачным смешением алкоголя, и при этом получил от этого удовольствие. Не от того, что оттолкнул Чимина, а от его реакции. Растерянный взгляд, стиснутая челюсть, распирающее изнутри возбуждение и… мольба. Пак был настолько выбит из реальности, что возьми Джун его прямо здесь, на осколках из битого стекла с грязной толстовкой под головой — он был бы не против. Намджун тоже не против. Совсем. Он абсолютно не против закрыться с этим рыжим сумасшествием в своей квартире и не выходить оттуда до тех пор, пока у обоих каждый миллиметр тела не будет вопить от боли. Но он не может. В своей фантазии — пожалуйста, но не в реальности. Потому что так нельзя. И хер знает, почему, но если Ким даст слабину, то это долбанное «нельзя» раздавит его бетонной плитой с надписью «моральные нормы».       — Пора домой. — Намджуна тошнит от самого себя, когда он упирается рыжеволосому в плечи и отталкивает. Прожорливый ветер моментально отнимает у него остатки чужого тепла, оставляя лишь жар собственного тела.       Пальцы скользят по дисплею телефона.       «Спасибо за Ваш заказ! Водитель прибудет через 10 минут. Пожалуйста, ожидайте!».       Костер наспех потушен песком. Грязная толстовка висит на поясе. Остатки алкоголя выбиваются из организма вместе с дыханием. Чимин отгораживается от своего психолога упрямым молчанием, которое длится до тех пор, пока машина не останавливается напротив маленького частного дома. Пак напоследок хлопает дверью, а Ким с сожалением смотрит на последнюю сигарету и просит водителя сменить конечный адрес. Набирает короткое смс и отправляет Юнги. Домой ему сегодня не хочется.

***

      Звук будильника — максимально мерзкий. Его трель приглушенно доносится откуда-то снизу. Он вибрирует и ерзает по гладкому прохладному линолеуму. На часах семь утра, Чимин заснул всего два часа назад. Он вскакивает с кровати, и тело пронзает парализующей волной. По коже пробегают разряды тока, медленно разливаясь тошнотворным пятном внутри. Подобное чувство панического страха приходит, когда ты проваливаешься в сон достаточно глубоко и не помнишь о собственном существовании, не говоря уже о заведенном заранее будильнике. Покрасневшие глаза слезятся и смыкаются от сильной рези, словно мелкий песок перекатывается по слизистой. Воспаленный мозг пульсирует плотным нарывом и давит на черепную коробку. Дико хочется пить и рот заполняют вязкие кислые слюни. Волосы, подушка и простынь пахнут дымом, потом и Намджуном. Одеяло одиноко валяется на полу рядом с кучей грязных вещей, под которыми продолжает надрывно звенеть телефон.       Он вернулся домой около трех часов ночи. Родители спали; отец в спальне, а мама на диване, прижавшись щекой к пульту от телевизора. Холодный голубоватый свет очерчивал её хрупкую укутанную в мешковатые одежды фигуру. На экране мелькало лицо седовласого Ричарда Гира в компании очаровательной темноволосой Вайноны Райдер. «Осень в Нью-Йорке» — её любимый фильм. Обычно она смотрит его не отрываясь, но в этот раз работа и волнение вымотали её слишком сильно. Чимин бережно прикоснулся к её плечу, забирая из рук пульт и, не переставая бормотать извинения, отвел в комнату. «Не забудь постирать свои вещи» — вот и все, что она сказала ему сквозь сонную пелену, когда её голова опустилась на мягкую подушку, а худые пальцы вскользь коснулись чиминовой руки.       Душ вместе с чистыми вещами пошел к черту, когда босые ноги перешагнули порог комнаты. Пак просто стащил свои вещи, скинув их на пол вместе с одеялом, и упал на кровать. Он хотел заснуть. Остро ощущал, что в данный момент сон — это все, что необходимо его телу. Но не вышло. Мысли обступили его со всех сторон и впились своими острыми зубами в мягкую кожу. Эти безжалостные стервятники набивали свое брюхо чужими нервами, пока за окном, пробиваясь сквозь плотные занавески, не забрезжил рассвет.       Чимин поднимается и садится на край кровати. Горбится, опускает на руки тяжелую голову, сжимая пальцами грязные волосы, и тихо стонет. Он чувствует себя так, словно оказался в открытом космосе; губы стягивает от жажды, горло сжимает от рвотных спазмов, сердце бьется, как в припадке неконтролируемого бешенства, лицо распухло, кожа побледнела, и при этом — жутко холодно. Если ему не изменяет память, то примерно через девяносто секунд он должен откинуться. Поэтому он ждет. Нервно шевелит пальцами на ногах.       Он не чувствует, что его тело — его. Чимин не хочет, чтобы оно принадлежало ему. Именно в этот конкретный промежуток времени. Кому угодно. Совершенно любому человеку, кто нуждается в крепком и относительно здоровом сгустке плоти и костей, но только не ему.       «Это была случайность».       «Это все алкоголь».       «Между нами ничего не было».       «Куда я убрал свой список самых всратых отмазок после очередной совершенной херни?».       Будильник срабатывает по второму кругу. Организм истерично требует воды, и Пак, нехотя, поднимается. Тащится вниз как разваливающийся на куски зомби, но, к сомнительному счастью, все еще живой.       Отец уже ушел на работу; из-за пробок он вынужден вставать ближе к шести утра, чтобы ровно в семь выйти из дома. Пока Чимин мешает себе растворимый кофе с пакетированным молоком и тремя ложками сахара, он думает о том, что его старик, должно быть, ненавидит свою работу. Он бы точно ненавидел. Ему бы хотелось, чтобы когда-нибудь у него просто было достаточно денег, чтобы его родители могли сидеть дома, а он каждый раз пополнял им счет банковской карты.       Наскоро запихивает в себя бутерброд, борясь с подступающей тошнотой и приказывая своему желудку не выпендриваться. Вливает едва теплый от холодного молока кофе и выскакивает из кухни, попутно чмокнув в щеку появившуюся в дверях мать. Женщина сонно кидает в спину: «Доброе утро!», снимает с крючка фартук и сильнее затягивает собранные в хвост волосы.

***

      — Мам, а где порошок?! — В горле ерзает комок наждачной бумаги и голос хрипит. Чимин открывает кран и пьет большими глотками.       — Там же, где и всегда! — Голос у мамы вкрадчивый, мягкий и расслабляющий. Он успокаивает головную боль лучше, чем любой кофе.       Пак пытается сосредоточиться и постирать свои вещи. Не уверен, получится ли хотя бы наполовину отстирать толстовку, но все равно закидывает её внутрь блестящего барабана. Он говорит себе: «Думай о стирке. Думай о порошке. Чтобы найти порошок, нужно стать порошком». Чимин приникает щекой к холодной поверхности стиральной машины и пытается представить себе, как должен думать порошок. Разумная часть его сознания мягко намекает, что он занимается херней, но рыжеволосый тут же отметает её в сторону, потому что она явно не способствует процессу. Сейчас ему лучше ощущать себя массой измельченных твердых веществ, обладающих свойством сыпучести, чем ебнутым на все голову подростком, который в порыве тотального гормонального передоза засосал собственного психолога.       Перед глазами белый свет от лампы горит на глянцевом кафельном умывальнике всполохами костра. На какой-то момент Чимину кажется, что его лицо вновь обдает жаром, а длинные нежные пальцы спускаются к пояснице. Внизу живота собирается вяжущий дрожащий сгусток и бедра невольно прижимаются к дверце стиралки.       «Думай как порошок!»       С кухни доносится шипение растительного масла на раскаленной сковороде и стук ножа по разделочной доске. Дверь ванной слегка приоткрыта и звуки просачиваются внутрь через длинный рупор коридора.       — Мин-Мин, нашел?!       Тело прошибает током от неловкости и блядского смущения, которое отпечатывается пунцовой пленкой на худых щеках и выступающих скулах. Потому что это мама, и ей можно называть его идиотскими «Мин-Мин» или «Минни». Плевать, насколько его это раздражает. Она называет его так, и до сих пор видит перед глазами толстенького карапуза в костюме божьей коровки. В то время как нынешний Пак Чимин готов скулить в голос от того, как затвердевший член трется сквозь ткань пижамных штанов об ебучую дверцу. Его губы печет от воспоминаний о поцелуе. В носу свербит от едкого запаха бытовой химии вперемешку с сыростью. Он явственно осознает, что его накрыло с головой и в одночасье, но ослабленное похмельем и побоями тело не в состоянии противиться желанию.       Шумно втягивает воздух и шипит сквозь стиснутые зубы. Перед глазами расходятся разноцветные круги, как пятна бензина по мутной луже.       — Где… где всегда… это где? — Он старается. Правда старается говорить ровным и спокойным голосом, но дрожащие руки сами тянутся вниз и сдавливают сочащуюся смазкой головку. На периферии боли и блаженства маячит одна единственная мысль: «Что я, блять, делаю?!».       — Возле машинки стоит! — Стук ножа затихает и подошвы домашних тапочек глухо шлепают по паркету. — Ну там же пакет, солнце!       Он прикусывает кулак, чтобы не взвыть от отчаянья, когда осознание настигает его тикающими секундами. Это всегда было самым мучительным — прерваться, когда твой мозг уже заспиртован в жидком возбуждении, а дыхание сбивается в такт скользящей вверх-вниз руке, и оргазм уже клокочет на своем пике. Нужно остановиться. Наполнить легкие до отказа воздухом и оборвать самые мозговыносящие секунды. Чимин слышит, как шаги приближаются, но тянет до последнего. Держит ниточка адреналина, прежде чем отскочить в сторону и выдернуть из штанов руку, когда за спиной скрипят дверные петли.       — Говорю же, возле машинки! — Мама гордо проходит мимо, к вешалке с полотенцами, и снимает с крючка черный полиэтиленовый пакет. — Вот же висит!       Она протягивает его Чимину, но он не двигается с места. Он не может дотронуться до бледных рук матери своими испачканными ладонями. Только после того, как тщательно вымоет их под горячей водой. С мылом. Раз двадцать. Поэтому он кивает на машинку и бормочет что-то невнятное, смутно напоминающее благодарность.       — После душа полотенце тоже закинь. Боже, посмотри на свои волосы! Почему они такие грязные? Заканчивай и иди кушать. Я почти закончила с рисом. — Мама треплет его по рыжим спутанным волосам и мягко хлопает по щеке.       Это все такое приторное. Переслащенное. Но до ужаса искреннее и всеобъемлющее, что Паку хочется разрыдаться от скопления перемешанных чувств. Чимин ощущает себя коктейльным шейкером с надписью «взболтать, но не смешивать». Мама выходит из ванной, оставляя за собой шлейф безграничной любви и заботы, а у него в голове лишь два вопроса: «Как из-за ёбанного Намджуна не додрочиться до кровавых мозолей?» и «Почему, сука, на вешалке?!».       Он тянет за черные ручки и открывает емкость для порошка. Из пакета веет тем самым едким запахом, которым пропитана ванная. На мягкой упаковке в углу надпись «с ароматом ванили и зеленого яблока». Чимин хочет впасть в истерику, забившись между умывальником и туалетом. Долгую, изнуряющую, иссушающую все эмоции до последней капли истерику. Не потому что он сожалеет, а потому что не понимает. Прокручивает в голове образ высокого блондина и не может уловить ту самую секунду, после которой все превратилось из четкого, понятного и привычного, в какую-то дичайшую вакханалию.       Не то, чтобы до этого в его жизни царил порядок и гармония с размеренными подъемами в семь утра, и чашкой кофе ближе к восьми с тремя ложками сахара и поджаренным тостом. Был отруб к рассвету и пробуждение к вечеру с дикими головными болями, и состоянием полной раздавленности. Стабильная апатия и мысли из серии: «Мне нравится этот трек, значит сегодня не суициднусь». Были бесчисленные психологи, куча просранных денег, шаблонные фразы от учителей и, периодически, сдержанные беседы с родителями на кухне, потому что: «Любой конфликт нужно решать спокойной беседой, а не криками». Это его личный вид повседневной анархии; он не исключает наличие хаоса, а взаимодополняет моментами спокойствия. Все в меру. Все уравновешено и разложено по кривосколоченным полкам.       Чимин из тех людей, которые предпочтут сделать, а после думать о последствиях, чем стоять в нерешительности наблюдая за тем, как жизнь проплывает мимо. Он любит спонтанность, живость, те короткие мгновенья между: «А может…?» и «Нахуя?!». Только любит он их «после», в размытых, слегка искаженных, но насыщенных и сентиментальных воспоминаниях. Когда все плоды последствий пожаты, а на губах играет легкая улыбка с налетом удовлетворения из-за того, что это было.       Сейчас совсем иное. Пак не хочет разбираться с последствиями. Вариант отрицания ему нравится больше. Мысль о том, что он может просто не идти на следующий сеанс одновременно греет и сжигает. По многим причинам. И одна из них является в максимально честном, простом и четком осознании — либо он поимеет Ким Намджуна, либо достанет из пакета мерную ложку и будет впихивать в себя горсти горьких белых гранул до тех пор, пока желудок не заполниться плотной кровавой пеной с яблочной отдушкой.