Hellsing Russian

- Итак, ещё раз: вы позволили застать себя врасплох в отеле, затем наполовину разнесли его в сражении с Големом, которого после преследовали через самый центр Праги… Лейтенант и Атанатос сидели в кабинете Директора НИИ и выслушивали самый натуральный разнос. Старик – бесстрастно, а Сергей – с обидой. Впрочем, всё меньшей – постепенно ему хватило трезвомыслия и совести чтобы взглянуть на всё случившееся со стороны. - …и, после того как вам удалось прорваться к самолёту с боем и даже каким-то чудом, при незавершенном техобслуживании поднять его в воздух, вы прямым ходом двинулись к границам России, не удосужившись хоть кого-то предупредить! - А что нам ещё было тогда делать? - Вам? Гореть и падать вниз, полагаю. Вы в курсе, что на ваш перехват были подняты истребители? А знаете, чего мне стоило добиться того, чтобы не были пущены ракеты? Я вынужден был связаться по прямому проводу с Ватиканом, говорить с этими мерзавцами, развернувшими против нас необъявленную войну, как проситель… и идти, идти таки, чёрт дери, на уступки! Чтобы теперь ещё хоть раз вы, оперативник Викторович, что-то там говорили мне о победе! Это не успех, а позор! - Лейтенант дрался храбро против опасного врага – он не заслужил упрёка, - подал вдруг голос Старик. Сергей был благодарен за это древнему носферату, тем более, ему казалось что Атанатос по возвращении на родину отчего-то стал держаться с ним довольно отчуждённо. - Да? – буркнул Иван Иванович, - Возможно. Допускаю, что оперативник Викторович в самом деле проявил себя с лучшей стороны. Но ты! – внезапно почти вскрикнул директор, - Ты! Заскучал, родной? Повеселиться захотелось!? Косточки размять!? Только не говори что не знал об облаве, что в самом деле проспал, что почти позволил себя пленить! Не поверю! Зачем ты устроил там эту кровавую кашу!? - На нас напали – мы защищали себя. Я не думал, что мне следует щадить тех, кто палит в меня и моего слугу из огнестрельного оружия. И приказания такого тоже не получал, а потому уничтожил противника – так, как привык. - Ты убил людей без дозволения. Этого уже много. Сделал это без нужды и даже не пытаясь таиться. Никакой цели - одно только фанфаронство! И оно дорого нам обошлось. Слишком. Ты начал забываться, вампир. Если собака рвёт того, на кого укажет пальцем его хозяин, то это хороший пёс. Но если она начинает своевольничать, то её сажают на цепь. Для начала. Надеюсь, ты не забыл, откуда я извлёк тебя – и куда могу поместить снова? Старик улыбнулся – спокойно и почти что тепло: - Помню. Знаю. Воля твоя, господин. Но если бы ты считал это необходимым, то действовал бы, а не грозил. Сергей ожидал, что директор окончательно взорвётся после таких слов, но тот неожиданно, напротив, существенно успокоился и уже деловым тоном продолжил: - Ты прав. Ситуация сейчас никак не позволяет вывести тебя из игры. Я обрисую вам наши… новости. Но сперва хочу закончить с последствиями вашей командировки. Подвести итоги. А они таковы, что вы, де факто, не достигли ничего. - Но, - лейтенант всё же не смог смолчать, это было просто несправедливо, - Голем… - Я уже в курсе ваших ярких впечатлений от успешно окончившейся встречи с первым действительно достойным противником. Да, Ватикан потерял инструмент – довольно добротный, но, уверяю, у Искариотов их ещё много. При этом мы все прошлись по лезвию бритвы глобального провала, раскрытия! Сейчас, к слову, следы заметаются на наши деньги – это одна из тех позиций, которыми я оказался вынужден рассчитаться за услугу с отзывом самолётов. Работа СМИ, куча взяток ответственным лицам, возмещение чешскому правительству материального ущерба за разрушенное здание эпохи грюндерства. - Здание? – Сергей встрепенулся, - Но разве мы… Это звучало глупо – как реплика Шурика про “а церковь тоже я развалил?” из Кавказской пленницы. Директор ответил, выцеживая слова и щедро опрыскивая каждое ядом: - Не вы, нет. Отель подорвали сегодня утром – главный элемент операции прикрытия. Сбежавшие из страны на угнанном бизнес-джете террористы заложили бомбу. Настоящая трагедия. Вся Европа скорбит. У лейтенанта разом пересохло во рту, голос стал будто чужим: - А… люди? Постояльцы? - Как вы сами полагаете? Они очень много видели. В более раннюю эпоху, возможно, ещё был бы шанс что-то сделать. Но сейчас, когда у всех гаджеты, всевозможные средства фиксации информации. Насколько я знаю, положили три верхних этажа, считая ваш – удачно, что над вами уже только чердак, иначе жертв было ещё больше. Остальных вывели, эвакуировали, идёт фильтрация на предмет того кто и что знает – не самый приятный процесс. А тела специалисты распределили так, чтобы после срабатывания взрывного устройства от них осталось поменьше целых частей. Гибельные пулевые ранения, вероятно получены в ходе боестолкновения полицейского спецназа с боевиками – вот всё что можно будет установить, если не проводить подобного и кропотливого анализа. Но его не будет. …Кажется, вы шокированы? Это – цена неаккуратности в нашей работе и стремления чаще поигрывать мускулами, вместо того, чтобы пораскинуть мозгами. Ладно, это – частности, - Иван Иванович слегка побарабанил пальцами по столу, - В общем и целом решённый вопрос. Хуже другое – обрублены все концы. Вы не сумели проникнуть внутрь завода, не установили личности покупателя, если он, в самом деле, был. И теперь, когда Искариоты нипочём вторично не впустят вас в страну, если только не прорываться туда с боем через Карпаты от украинской границы, уже никогда не сможете. Мы ничего не узнали. Лейтенанта будто душило что-то. Мысли путались. Он только всё вспоминал лицо того убежавшего вверх по лестнице мальчика, за которого был так рад тогда. Обречённого. Тем не менее, удивляясь самому себе, безэмоционально, но, возможно, от того только и проснулась в нём эта почти машинная, железно-отчуждённая логика, Сергей возразил директору: - Нет. Кое-что мы выяснили. Первое – предатель существует. Раньше мы лишь подозревали, допускали эту возможность, а теперь знаем наверняка. И второе, более важное. Пока что это – предположение, но довольно обоснованное. В рассказе Пражского Голема была неувязка – он не мог внятно объяснить, зачем Искариоты примешали к делу полицию. С его слов выходило так, будто к его хозяевам информация попала не напрямую, а через-какие то вторые руки – вероятно как раз кого-то, кто воспользовался каналами чешских спецслужб. Это означает, что изменник – не агент Ватикана. Он преследует какие-то собственные цели, и только использовал для их достижения Святой престол. - Доказательства? Их нет – это даже если не принимать в расчёт того, что голем мог лгать. - Нет. Они с Атанатосом заключили сделку. Была клятва на крови. Он испугался бы… слишком хотел и дальше жить. И при этом ненавидел собственных повелителей, не испытывал к ним никакой верности. - Допустим. Но к чему мы тогда приходим? Версия с амбициозными действами Искариота против еретиков-схизматиков даёт нам определённое понимание обстановки и схему действий. Предатель, не связанный с Ватиканом, возвращает нас на исходную. Каковы его мотивы? Кто за ним стоит? У вас есть идеи на этот счёт? - Нет. - …Жаль. Что ж, тогда теперь мой черёд рассказывать. За те сутки, что вы отсутствовали, ситуация успела дополнительно осложниться. Новых вампиров по стране стало ещё больше. Это приобретает уже характер эпидемии. 11 случаев за последние три дня – и ещё не факт, что мы успешно засекли всех. Если прирост продолжится в таких же темпах, то скоро счёт пойдёт на сотню за месяц, а то и больше. Это недопустимо. И это ненормально, противоестественно. Никогда прежде подобного взрывного роста популяции ночных хищников в России не наблюдалось – мы подняли наши архивы. У вас намечается очень много работы, но, что несравненно важнее уничтожения той или иной отдельной цели или даже соблюдения секретности, мы обязаны доискаться до сути. Времени на раскачку больше нет. На этом всё. Свободны. В ближайшие дни, последовавшие за этим разговором, Сергей ещё не раз вспоминал это директорское “свободны” с печальной, а то и злой иронией. У Атанатоса и лейтенанта Викторовича не было просто ни минуты покоя. Задание следовало за заданием. Не зря люди говорят, что от работы даже кони дохнут. Да что там несчастные копытные – Сергей на своей шкуре понял, что загонять до невменяемого состояния можно даже бессмертного вампира. Особенно если он не пьёт кровь. А лейтенант просто физически не мог этого сделать. Понимал, что это – путь в никуда, так не может долго продолжаться. Или жажда в конечном счёте согнёт его, скрутит в бараний рог, заставив забыть уже обо всём, о каких бы то ни было принципах и совести, или он весь сломается – потому что и в самом деле больше всего состояние голода у вампира похоже на ломку наркомана, причём усугубляющуюся бесконечно. Но, сознавая всё это, презирая как дешевку истериков, заламывающих руки над “слезинкой ребёнка” в мире, где дети не только плачут, но часто и гибнут из-за неспособности взрослых действовать решительно и переступая иногда через себя, Сергей всё равно был не способен хотя бы на один-единственный глоток. Стоило взять стакан в руку, как представлялся тот мальчишка. И она замирала в воздухе, не желая дальше двигаться ко рту. Перебиваясь гематогеном, Сергей задумывался уже, перебарывая омерзение, о крови животных. Уж лучше так. А вообще… откуда в принципе НИИ берёт человеческую кровь? Он задал этот вопрос бабе Матрёне и та – нехотя, будто кулинар, раскрывающий фирменный рецепт, который прежде держался в строгом секрете – рассказала ему, что часть завозят извне по линии Минздрава – втайне от всех до 5% доноров страны работают на прокорм состоящей на госслужбе братии носферату, а остальное по разнарядке сдают, чередуясь, люди-сотрудники. Это было похоже на правду, но Сергей не был уверен, что нет больше никаких других, сверхплановых источников. Вот, допустим, пришлось убрать энное число людей... Так что же, теперь пропадать бесценной жидкости? Директор – прагматик до мозга костей. Покойникам кровь больше не нужна, а делу может пригодиться… Нет, конечно, это всё была ерунда! Кровь мальчика осталась там же, где и он сам – в Праге. Лейтенант понимал это разумом, мог приводить самому себе доводы. Но только противно было всё равно. От самого себя. Помимо ребёнка, его потрясённого лица, из мыслей не шла и совсем другая физиономия – нечеловеческая, жуткая рожа голема под конец его цепи превращений. И речь монстра о том, как он видит собственное и атанатосово существование. Ненавидя глиняного всей душой, уничтожив его, Сергей не мог не признать за ним некоторой доли правоты. Жизнь вампира – дорога, которая с каждым шагом уводит все дальше и дальше ото всего человеческого, обратного хода на ней нет. И можно только самому, внутренне, считать её восхождением – к чему-то большему, к могуществу, к инобытию, где ты – повелитель муравьёв, которых можешь жалеть, а можешь давить с хохотом – и второе манит всё больше, потому как лучше соответствует сути, или нисхождением, прогрессирующей болезнью, уродством. Отречься с гордостью от людского, или сожалеть о навсегда утраченном. Ненависть напополам с гордостью, или грусть вперемешку со смирением. Лейтенант выбрал сознательно и душой держаться за себя прежнего. И всё сильнее понимал, как много есть такого, чего он лишился навсегда. Чем вообще живут люди? Те, что попроще – столь же незатейливыми удовольствиями. Те, что возвышеннее – мечтами. Очень многие – семьёй. Всё больше в наше время – карьерой. И, как ни крути, везде его, лейтенанта Викторовича, доля, была ущербной. Рацион у него сократился до буквально пары-тройки, а по сути, и вовсе одного-единственного блюда. Алкоголь ему навсегда заказан. Наркотики, хотя он и так едва ли когда-нибудь попробовал бы даже самый безобидный из них, тем более. Прогулки – только в темноте и сумерках. Плавать, как ему успел рассказать на всякий случай Баюн, можно только там, где он ногами достанет до дна - так, чтобы голова возвышалась над водой, а иначе – беда, проклятие. Спорт… Какой ему теперь к чёрту спорт!? Телевизор? Интернет? С таким же воодушевлением он мог бы следить за жизнью марсиан, гномов, выдуманных человечков. Фальшивый, кукольный мирок. Ему и раньше-то так казалось после Чечни – все эти ток шоу, обсуждение каких-то нелепых сплетен, “эксперты”, рассуждающие о глобальных проблемах в перерывах между рекламой собачьего корма и средства против аденомы простаты, яркая круговерть какой-то пляшущей в беспрерывном танце разнокрылой мошкары. А где-то в это самое время люди умирают. А где-то, что даже ещё важнее, они в это время по-настоящему живут… Ну а теперь голубой экран можно было включать только если хотелось посмеяться – громким, звонким, а под конец уже с истерическими нотками смехом. Всё это дешевое потребительство… У вампира, которого звали когда-то Сергеем Викторовичем, не будет ни собственного автомобиля, ни бытовой техники, ни мебели, ни квартиры, которую можно бы было ею обставить. Его карьера началась с гордого звания оперативника НИИ – и им же он останется, пока сохранит в достаточной целости тело и разум, чтобы и дальше выполнять обязанности охотника за неприрученной нечестью. И семьи, друзей вне узкого круга подобных ему, тоже не будет никогда. Не будет женщины – настоящей, подруги жизни с большой буквы, или хотя бы такой, что одаряет любовью и лаской на час. И ребёнка, продолжения рода тоже… Мертвец не может быть отцом, а лейтенант Викторович умер – это только иллюзия, что ему удалось спастись тогда в ту лунную ночь. Смерть пришла и взяла своё, но тогда же родился некто… нечто другое. Сильное. Потенциально – вечное. Но что такое бессмертие, когда нет перспективы, нет выбора? Участь Сизифа. Именно этот образ отчётливее и ярче с каждым разом вставал перед внутренним взором Сергея по мере того, как они с Атанатосом продолжали возвращаться в НИИ со всё новых и новых выездов. Сражений не было – теперь, когда он имел в своём послужном списке такой эпизод, как борьба с Големом, когда видел Старика в его полной мощи (а точно ли во всей?), это сделалось для лейтенанта очевидным. Была нудная работа, сродни той, что у службы очистки, или какой-нибудь дератизации: найти, загнать в угол, прихлопнуть. Или затравить дустом. Или как-нибудь ещё, но в любом случае – это дело техники. Постепенно Сергей стал проникаться если не сочувствием, то пониманием к Атанатосу. Сколько он уже занимается этим? Пару-тройку веков, если лейтенант верно понимает. И что он должен думать и ощущать по поводу всего этого, если его напарнику всё начало смертельно надоедать уже на первом году? Несколько раз Старик пробовал выудить из жертв крупицы информации. Это было то ещё зрелище. Если обычно самый опытный из оперативников НИИ будто тапком таракана размазывал врага по стене, то здесь начинал разбирать его. Неспешно, с фальшивым, конечно, но очень натурально разыгрываемым видом любопытного мальчишки-натуралиста, который отвинчивает мухе крылышки, а после отрывает по одной ножки в первую очередь для того, чтобы посмотреть, что же она после каждой следующей операции будет делать. Но иногда – и Сергей видел, или, скорее чувствовал это, благо между ним и Стариком существовала всё ещё особая связь, из под этой маски прорывалась брезгливая усталость и тоска. А может ему так только показалось? Чужую голову часто пытаешься населить собственными мыслями… Впрочем, и слава богу, если у него всё ещё так – потому что это очень по-человечески. Кровососы-недоноски верещали, выли, один даже попытался сам себе оторвать голову, чтобы все побыстрее закончилось, но только сломал позвоночник, окончательно превратившись в игрушку-марионетку в руках мучителя. Сергей, откровенно говоря, тогда желал оставшемуся для него безымянным вампиру удачи – ему тоже хотелось, чтобы экзекуция, наконец, уже завершилась. Он чувствовал себя остро лишним, ему было мерзко – от вида, звуков, запахов, а ещё – от осознания полной бесполезности происходящего. Даже такой умелец, как Атанатос, ничего не вытянет – потому что нельзя поймать чёрную кошку в тёмной комнате, если её там нет. И Старик это знает, должен догадываться. Но всё равно сегодня, завтра, послезавтра будет делать одно и то же. Потому что таков приказ. Лейтенант не понимал, не мог никак осознать до конца правила, а главное – мотивацию вампира. Гнев ходил в нём ходуном, заставляя всё сознание раскачиваться, как лодка, в которой рыбак пытается вытянуть пойманную на удочку особенно крупную рыбу. Злость – он наблюдал за длинными белыми пальцами Старика, с которых жирными каплями стекала кровь. Кап! Кап!!! На пол. Жажда всё равно жила, росла, развивалась у Сергея внутри – что бы он там про себя ни думал, чем бы ни занимал ум. И всё это его разобранное, тоскливое состояние – оно в первую очередь из-за неё, из-за подавленного желания, основного инстинкта ночного охотника. Чем сильнее истощается организм и слабеет воля, сковывающая его, тем глубже, беспросветнее сплин, чувство безнадёжности – и, соответственно, тем более гадким становится всё кругом, провоцируя на то, чтобы отстраниться, не делать новых шагов в темноту. Замкнутый круг. Голова болела уже практически непрерывно. Стали временами дрожать руки. Слабость сменялась короткими периодами какой-то внутренней лихорадки, когда ему стоило немалых усилий, чтобы не начать вести себя как белка в колесе или гоняющийся за собственным хвостом щенок. Гиперактивность, от которой мысли прыгали внутри головы испуганными обезьянками по лианам нервных узлов, и попытки поймать их заставляли череп трещать от натуги. Лейтенант, сковывая себя незримыми путами, начал во имя их крепости сбрасывать пар на чём придётся. Он стал раздражительным – и скоро заметил, что не одинок в своих переменах к худшему. В НИИ все сделались напряжёнными и нервными. Работы на них свалилось более чем изрядно, но главным было другое. Директор, обдумав ещё раз доводы лейтенанта, и, вероятно, присовокупив к ним и собственные, окончательно пришёл к заключению, что ключевую роль в происходящих неприятностях играет шпион, действующий в рядах организации. Предатель. И скоро эта убеждённость передалась от начальника всем. Не то чтобы мгновенно установилась совсем уж гнетущая атмосфера тотальной подозрительности, слежки друг за другом и тому подобного. Нет, наоборот, все пытались оставаться дружелюбными, выглядеть также, как и всегда. Здесь и была зарыта собака. В слове “пытались”. Всё в поведении окружающих мигом стало казаться Сергею фальшивым. Даже всегдашнее насвистывание Гамистевы. Даже елейная вежливость Баюна. Разве только Демьян не изменял себе – и был по обыкновению сосредоточенно-мрачным. Лейтенант, пожалуй, хотел бы именно с ним поговорить, но так и не решился — все беседы сейчас не клеились, быстро прогорали и гасли, как брошенный на асфальт папиросный окурок. Никто не произносил вслух, но каждый думал — а чего это ты расспрашиваешь? Зачем тебе знать лишнего? И… сами же поскорее прекращали разговор, чтобы не развивать этой мысли. Очередной выезд был в подмосковные Мытищи. Серые сумерки, брежневка с магазином «Пятёрочка» и заставленным машинами двором, квартира №13 (вот уж правда несчастливое число) — и какой-то совсем ещё пацан внутри. Лет, наверное, пятнадцать, вряд ли больше. Кто-то из новообращённых вампиров — пожалуй, большинство - пытался хорохориться, но таких Атанатос очень быстро спускал на землю. Некоторые, сразу чувствуя исходящую от него ауру силы и угрозы, трусливо стелились перед ним. Этот молчал, забившись после первых выстрелов в угол кухни, и рыча оттуда испуганным загнанным зверем. Там же, на кухне, был растерзанный труп пожилой женщины. Бабушка? Теперь уже не важно. Сергей был со своей бандурой-удочкой и чувствовал себя своего рода почётным эскортом, бесполезным и бессмысленным. Эдаким швейцарским гвардейцем из Ватикана с копьём в руках и разноцветным, как у циркача, мундиром — при том, что, как теперь лейтенант очень хорошо знал, у Святого престола были много более крепкие бойцы. Старик что-то громко вещал, но до Сергея слова доходили словно через толстую пуховую подушку. Он стоял, глядя на тело старухи. Отвращение странным образом, но очень быстро перетекало в вожделение. Даже этот несчастный волчонок преуспел на своей охоте, испил крови — бесполезно, бессмысленно — сейчас всю её выпустят из него назад, растратят зря. Это будет похоже на комара, что всю ночь зудел над ухом, а утром беспечный от сытости, был легко раздавлен, оставив только жирную алую точку на беленом потолке. Я сильнее! Гораздо, гораздо сильнее! Я убил Голема! Я… бездарно, просто так болтаюсь в хвосте у другого ночь за ночью! И как долго? Как долго ещё!!? Лейтенант, будто кормчий в шторм, с усилием, от которого, будь он по-прежнему человеком, выступила бы испарина на лбу, поворачивал поток своего сознания. В нём кипит, клокочет всё! Как долго… как долго ещё будет парнишка кричать!!? Сергей видел, как Старик проткнул тому живот и, о чём-то спрашивая, неспешно вёл лезвие меча всё выше и выше… Вот он чуть перехватил рукоять, сдвинул оружие правее, обходя до времени сердце жертвы. Вот твоя жизнь и служба, лейтенант Викторович! Зритель, вольнослушатель в пыточном застенке! Быстрее, ну! Ну!!! ...Мгновение спустя произошло то, чего Сергей сам не ожидал и в чём не до конца отдавал отчёт. Старик не отказал себе в удовольствии выпить кровь, скопившуюся в желобке клинка. Он делал это без особенной страсти и Жажды, не пытаясь кому-то что-то этим показывать — просто хотел и мог. И это спокойствие, эта внутренняя цельность… Лейтенант вскинул своё оружие — так быстро, что, наверное, никто на свете не успел бы среагировать должным образом и… ...разнёс одним выстрелом голову маленького вампира, разом обрывая его агонию и окатывая Атанатоса мириадами красных брызг. Старик неспешно повернулся, взглянул внимательно на Сергея — и его отбросило, буквально распяло на противоположной стене. Древний носферату приближался, сверля ледяными глазами лейтенанта, который подумал, что сейчас его вторая жизнь оборвётся на том же месте, на котором окончилась и первая: лысый череп, громадные зубы, укус — и конец. Он не был зол или обижен на Атанатоса. Куда более сильной эмоцией была досада. Волна страха накатила на костёр ярости, чтобы вместе они уравновесили и как-бы аннигилировали друг-друга. Лейтенанту было жалко, что всё оказалось бессмысленным и глупым. Просто паузой, заминкой. Его, меняя всю суть и природу, выдрали из лап смерти, чтобы что? Ради этой возни в заплёванных подъездах спальных районов, с которой Старик справился бы и один, даже если бы ему руки сковали за спиной кандалами. Ради Праги и Голема? А так ли велика была твоя роль в этом «подвиге»? Директор ведь ясно сказал — ничего бы вообще не было, если бы Атанатос предпочёл сразу заметить подкрадывающихся к ним спецназовцев. Он не сделал этого сознательно. Решил развеяться, только и всего. Развлечение. Не им ли было и спасение безвестного мента, который попался на пути Старика во время исполнения очередного рутинного, а потому отчаянно нудного задания? Игра в псевдо-напарника и псевдо-наставника. Разнообразие. А теперь она окончится. Как же похабно то, а… И ведь он сейчас все эти мысли читает! Ъ! Ну, если так, то просто бей сразу, слышишь! Не хочу как таракан под каблуком! Одно движение мечом — и всё! Но Атанатос не стал рубить Сергею голову. Он вообще не сделал ничего, просто придвинулся на расстояние буквально в палец к лицу, а после разом отпустил, разжал незримую хватку, заставив лейтенанта упасть на пол. Было муторно и как-то странно, так что Сергей не был уверен до конца, но ему почудилось, что едва слышным шёпотом, похожим на тихий вздох, Старик сказал что-то вроде «Эссе омо». А затем в молчании вышел вон. Уже на улице, где ветер играл какой-то рваной газетой и недовольно каркала ворона, Атанатос громко произнёс в голове у лейтенанта: - Слуга, неспособный принять дарованную господином свободу. Голодный, что из последних сил отказывается от легко доступной ему сытости. Ревнуешь к чужой мощи, но не выносишь, когда сила куражится на слабостью, хотя бы вторая и заслужила того. В тебе — переплетение противоречий. И не мне разрешать их. Лишь две вещи я скажу. Первое — с сегодняшнего дня наши дороги сквозь ночь расходятся, по крайней мере на время. Я, как ты верно заметил, не нуждаюсь сейчас в помощнике. Директор даст тебе задание, если посчитает это нужным. Второе — твое обращение не было случайностью. И, как я теперь вижу всё отчётливее, не стало оно и ошибкой. - Но зачем, какую цель ты преследовал? — собственная мысль отозвалась в уме Сергея даже мощнее, чем голос хозяина. Однако Старик уже двигался к ожидавшей их машине. Неделю с момента этого краткого разговора лейтенант Викторович не делал ничего. И не только в том смысле, что ему так и не дали своей самостоятельной миссии, но практически буквально. Он сидел у себя сычом, одновременно сконцентрированный и праздный. Жажда обострилась после истории в Мытищах, сделавшись похожей на болячку, которую — врач тебе ясно это сказал, да ты и сам знаешь — нельзя трогать, расковыривать. Но именно по этому особенно сильно хочется. Стоило только попытаться ему заняться чем-то другим, или даже только об этом задуматься, как разум окольными тёмными дорожками всё время выводил его на одну и ту же опасную тропу. Это же так просто — пойти, спуститься вниз в столовую. И всё. Никаких бед и треволнений. Но лейтенант чувствовал — если сейчас сдастся, то потеряет что-то очень важное навсегда. Он сменил тактику. Сергей сам постоянно и целенаправленно стал думать о том, как пьёт кровь — и раз за разом мысленно сдерживаться, отступать назад, одерживая первую, пятую, десятую и десятитысячную победу над собой, над тем худшим, что внутри у него поселилось. Лейтенант очень много спал, но отдыха это почти не давало. Грёзы были тяжёлыми и какими-то душными, как старые пропылённые шторы. Часто — что-то старое, ещё из детства. Он сидит, прислонившись спиной к холодной стене. Его только что поколотили. Больно, но больше обидно. Это он должен был победить! Его дело было правым! Он не жалел себя, не отступал. И всё равно побит. Не справедливо! Полузабытые лица, голоса. Именно в один из таких снов ворвалось строгое дробное «тук-тук-тук!». Сергей ещё поразмышлял недолго в мире видений — а где же дверь? Как её открыть, если её попросту нет? Развёл в сторону руками, повёл ухом (когда-то маленький Сережа Викторович гордился тем, что умеет шевелить ими), а после проснулся. - Войдите! На пороге в ту же минуту возник Баюн. - Иван Иванович вызывает вас к себе. - А? Что? Директор? - Да. Я могу подождать и проводить вас, или сами справитесь? - Конечно сам! - Тогда до свидания. Уже после того, как Кот ушёл, Сергей понял, что тот на сей раз совершенно обошёлся без похожих на мягкое заикание словоерсов и прочего, делавшего его речь как бы смазанной маслом. Если лейтенант ещё что-то помнил, то это было признаком особой сосредоточенности. И отсюда следовало, что порученное ему элементарное дело — разбудить да привести — Баюн счёл очень серьёзным. Что-то тут не так… Быстро закончив одеваться и на мгновение пожалев, что, в отличие от Старика не может путешествовать прямо через кирпичи стен, Сергей отправился знакомым но не так чтобы часто хоженым маршрутом к кабинету директора НИИ. Памятуя о прошлом опыте, лейтенант нарочито громко постучал в двери — и немедленно услышал в ответ: - Проходите, лейтенант Викторович! Директор ждал своего самого молодого оперативника с лицом, по которому совершенно невозможно было понять, злится ли он, или просто нейтрально-собран. У Сергея от всех новостей и раздумий начала всё сильнее болеть голова, так что он решил включить автопилот и продемонстрировать начальству отточенную службой до уровня рефлексов выправку, попутно собирая мозги в кулак. Вытянувшись в струнку, он приготовился было уже рапортовать о своём прибытии, когда услышал: - Не стоит. Не нужно шума. Думаете только у вас мигрень от всех событий последнего времени? - Но как вы…? - Как я узнал? Во-первых, это написано на лице. А во-вторых, лейтенант, такая уж моя работа — многое знать. Во всяком случае о своих подчинённых. Но оставим… Я неделю позволил вам бездельничать — это в тот момент, когда НИИ находится в состоянии перманентного аврала. Как думаете — почему? - Я… продемонстрировал недостаток дисциплины на последнем задании. Застрелил вампира, которого Атанатос допрашивал. Он отказался работать со мной дальше. На этом Сергей примолк. Поведение Старика, его загадочные слова — они занимали ум лейтенанта всё время, что он не боролся с голодом. Могущественный носферату, царь ночи, открыто признал, что имел конкретную цель, когда не позволил тогда ещё неизвестному ему толком стражу порядка погибнуть от своего посеребренного меча. Сергей для чего-то нужен ему. Как только не ломал лейтенант голову над этим, но так и не пришёл к определённому умозаключению. - Отказался и, вероятно, также и вам доложил о происшествии. И вы меня отстранили. - За одну только чуть раньше срока разнесённую голову того, кому и так было с необходимостью предназначено умереть? - Вы могли подумать, что это было сделано намеренно, чтобы скрыть какую-то информацию. Что я… - Шпион? Полно вам! Разве тогда вы мариновались бы неделю в комнате, когда у нас были бы и возможности и острая необходимость поскорее развязать вам язык? Нет. Дело не в этом. Вы вновь отказываетесь пить кровь — и это опасно. А причина теперь не в простом физиологическом во многом, обусловленном прежним опытом отторжении, а в сознательном, почти философском выборе. Вот это — опасно вдвойне. Новообращенный вампир, которого в лепешку плющит жажда, одновременно утративший жизненные ориентиры и понимание что и для чего, во имя чего он должен делать. Вы решили, что по минутной прихоти чужого, больше того, чуждого существа попали в вечную круговерть чуть меняющихся повторов. В День сурка, если вы смотрели этот довольно занятный фильм. И выхода нет и никогда не возникнет. - Вы… тоже умеете читать мысли!? — Сергей был поражён. - Хм. Я мог бы попробовать набить себе цену, приписав собственной персоне возможности и могущество, которым не обладаю, но сейчас в этой беседе превыше всего должна быть честность. Так что нет. Я не обладаю способностями телепата. Атанатос рассказал мне о том, что вы думали в тот момент, когда были с ним. И когда спонтанно решили нажать на курок. Лейтенант дёрнулся как от ожога. Это было обидно. Очень. Слежка — любая, вплоть до непрерывной фиксации каждого действия на камеру — пусть. Это тяжело, это унизительно, но подобное Сергей ещё мог бы принять. Но такое хладнокровное, анонимное и регулярное заглядывание ему внутрь, в самую глубину души… Старик спас его и имел, пожалуй, в силу этого кое-какие права. Но отчего то он был уверен, что древнему вампиру хватит деликатности и специфического его благородства на то, чтобы никому не говорить о том, что он читает у слуги в голове. А, оказывается, едва ли не доклады регулярные на директорский стол ложились! Уж хоть разок бы для разнообразия его самого спросили! Мерзко быть… собственностью. Даже в сознании не иметь своего угла. - Успокойтесь, — произнёс Иван Иванович мягко, — Вы, кажется, решили, что имело место быть банальное доносительство и вините в этом Атанатоса. В действительности же он весьма щепетилен на свой манер. Будьте уверены — никто, кроме меня, не узнает о вашем потаённом. - Но вам Старик всё рассказал, верно? - Да. По прямому приказу. И не всё, а только то, что было необходимо. Он пришёл ко мне, сказав, что вас нужно отпустить на известный срок в свободное плавание. Я согласился с ним, но потребовал больше информации. И то, что я узнал, мне не очень нравится. - Да? И что же, мне теперь и за мысли отчитываться? Накажете меня за сомнения — ведь инструменту рассуждать нельзя? Как вы там, помнится, говорили? Дрессированный тигр… - Присядьте, Сергей Фёдорович, — лейтенант заметил, что директор едва ли не впервые обратился к нему по имени-отчеству, — У вас, к сожалению, сложилось превратное представление обо мне и моей роли в НИИ. Я не рабовладелец и не ментор. Как по вашему, в чём суть обязанностей диктора? Зачем я здесь нужен? - Странный вопрос. В каждом учреждении и вообще в любом деле есть свой руководитель. - Возможно. Но, открою вам тайну, я полный профан в финансовых и организационных вопросах. Ими занимаются другие люди с профильным образованием и предрасположенностью к такого рода работе. Реально я управляю в первую очередь оперативниками. При этом сам никакими сверхчеловеческими способностями не наделён и в бою бесполезен. Назвать себя великим стратегом я не могу. Детектив? Где уж мне — я бы тогда столько не сидел над текущей нашей загадкой. Так что же? Я нужен лишь чтобы озвучивать в нужное время команду «Фас!»? Это мог бы делать кто угодно. Какой-нибудь генерал из спецслужб, или даже напрямую президент — современные технологии позволяют осуществлять общее руководство и в таком, удалённом режиме. Нет, Сергей Фёдорович. Суть иная. Моя главная профессия — это своеобразный, специфический, но психолог. Я вижу тень удивления у вас на лице, а всё, в общем-то, просто и даже очевидно. Всякую организацию можно рассматривать как коллектив, состоящий из индивидов. У них, несомненно, есть свои личные цели и мотивы, которые какими-то гранями совпадают, а какими-то нет со служебными задачами. Замотивировать свои кадры, расставить их так, чтобы они усиливали друг друга, а не путались под ногами, а то и ставили палки в колёса — вот задача любого управленца, где бы на свете он ни работал. Но. Есть явление текучки кадров. Если кто-то выпадает из коллектива, или даже противопоставляет себя ему, то с ним прощаются. Человек будет уволен, либо уйдёт самостоятельно, когда намёками, либо просто самой ситуацией его вынудят это сделать. А на его место придёт новый. Которого тоже нужно будет вписать, отыскать для него оптимальное место и функцию, ошибки тут лучше не допускать — но в принципе они поправимы. Есть коллективы особые, закрытые, изолированные силой обстоятельств. Экипаж субмарины, или космического корабля, например. Знаете ведь поговорку «куда ты денешься с подводной лодки?», не так ли? Там отбор жестче, а цена брака в нём — выше. Выбор узок: профессионалов-подводников мало, космонавтов — ещё меньше, но какое-то поле для манёвра сохраняется и здесь. Специалистов можно подготовить. Вас — нельзя. Сохранившие разум готовые служить людям вампиры, уникумы, вроде рода Гамистева или Лиха. Вас таких невероятно мало. Пытаться создавать вас искусственно — чудовищно рискованно и в целом контрпродуктивно. Критерий отбора — случайность, прихоть истории и, если она есть в мире, божественной воли. Нечеловеческие, а порой уникальные, не имеющие никаких аналогов мотивации. И вы должны при этом быть в состоянии плодотворно работать вместе. Десятилетия и даже столетия! Без открытых ссор или тайной вражды. Без неприязни. Невероятно сложная задача. Но руководство НИИ решает её. Я не просто любопытствую, а прямо обязан точно знать психическое состояние каждого из своих подопечных, быть в нём уверенным до конца, потому что у любого из вас разрушительный потенциал мегатонной бомбы. Особенно с учётом того, что, в отличие от примитивных порождений ночи, вам досконально известны наши методы работы. Надеюсь, теперь вы меня понимаете? Сергей, помедлив, кивнул. - Хорошо. Тогда попробуем сделать вот что. Мне многое известно, это так. Но, действительно, глупо не давать вам самому высказаться. Что вас гнетёт в первую очередь? Что беспокоит? Лейтенант задумался. Как хорошо, что директор всё же не может проникать ему под черепную коробку! Потому что он сейчас был полон сомнений. Ему хотелось сказать и о собственной неприкаянности, и о том, что вбуравливается ему всё сильнее и сильнее точно между лобными долями загадка Атанатоса и его выбора, его плана. Но в итоге Сергей озвучил другое — потому что решил: именно об этом сказать в беседе с Иваном Ивановичем будет наиболее правильным. - Прага. Когда мы выполняли задание там… В отеле во время схватки с големом нас случайно видел ребёнок. Мальчик. Он... - Мальчик жив, неожиданно прервал его директор, — Мы не убиваем малолетних, лейтенант. Во-первых, они – те, кому не исполнилось ещё 12-13, не начавшие превращаться в подростков, безопасны. Никто из взрослых не поверит их рассказам о том, что это порождения тьмы, а не банальные террористы или криминальные банды выясняли отношения с оружием в руках у них на глазах. И, что даже важнее, они сами с годами смогут убедить себя в том же – что это плод распалённого шоком детского воображения. Фантазия. А до того едва ли сумеют организовать собственное расследование или хотя бы его подобие, которое сумело бы создать достаточно лишнего шума. Во-вторых, у нашей организации, помимо строго прагматизма, есть свои принципы. Вы не задумывались, лейтенант, о том, что у меня лично, или у предшествовавших мне директоров и начальников структур, существовавших до НИИ, есть все возможности для того, чтобы стать теневым, а то и открытым правительством, взять в свои руки верховную власть? В самом деле, кто и как остановил бы нас? Оперативники почти наверняка остались бы верны мне, а если бы даже и нет, то хватило бы одного Атанатоса, который твёрдо в моих руках – не будем сейчас вдаваться в подробности почему. Возникшие из ниоткуда – ведь про нас очень мало знают даже те, кто сами в свою очередь ведёт дела под грифом Секретно – мы могли бы легко обезглавить всю действующую политическую и военную структуру прежде, чем они поверили бы, осознали до конца с чем имеют дело – и обнаружили бы, что их давно забытые страхи времён, пожалуй, ещё до младших классов школы, оказались чистой правдой. Допустим, найдётся несколько достаточно умных, смелых и везучих, кто попытается сопротивляться. Но как останавливать вампира? Они не знают методов и приёмов, не имеют специального оборудования и оружия. Сбросить атомную бомбу? Хм, разве только это и поможет – но ведь выходит чистой воды пальба из пушки по воробьям – причём с хорошим таким шансом, что птаха все же успеет улететь прежде, чем удар её настигнет. А одна неудача – и все уже скованны страхом, парализованы им, потому что враг начинает казаться вовсе неуязвимым… Разнести всё в труху, в радиоактивный пепел – или же покориться? Ммм, что же будет проще…? Ну как, правдоподобное описание? И ведь это могло бы стать реальностью даже не из-за какой-то совершенно неуёмной жажды господства или примитивного гедонистического стремления оказаться на самом верху пищевой цепи – и пусть миллионы зашуганных рабов строят тебе пирамиды. Нет. Причина могла бы быть самая благородная. Взять в свои руки бразды правления, чтобы окончательно, раз и навсегда искоренить угрозу, врага человечества, таящегося в ночной тьме. Ведь всё это поддержание секретности – оно же сжирает массу сил и ресурсов, препятствуя главной цели. А вот была бы у нас полная мощь государственной машины – учёта, контроля, подавления – и, глядишь, последний кровосос оказался бы прибит показательно осиновым колом к стене. Но… нет. Ни я, ни мои наставники и предтечи не пытались никогда совершить ничего подобного. А ведь есть и чистая политика. Мы же не в вакууме живём. Были, допустим, 90-е. Разваливалась ко всем чертям страна. Но мы дозволяли событиям идти так, как идут. Во всех возможных случаях НИИ исходит из, если угодно, презумпции невмешательства. И надежды. Мы готовы смириться со сложностями и дополнительным объемами работы, благо и наша мощь, и запасы времени велики, если есть шанс, что люди сумеют справиться без нас. Потому что это бы было идеальным вариантом – если бы нас не существовало вовсе. Человечество прекрасно обойдётся без вампиров, вернее с ними в виде исключительно подростковых страшилок, романтического дамского кино и связанного с тем и другим мерчендайза. А вот им без людей – гибель. Они – паразиты. Все. В том числе и те, что способны ещё держать себя в руках, обуздывая страсти. Наша организация в самом прямом смысле слова сосёт кровь из страны. И это не может не накладывать своего отпечатка. Психологического следа. Паразиты не должны властвовать. И вершить судьбы своих доноров-носителей тоже не должны. Это против природного закона – и человеческого представления о справедливости. Во всех случаях, когда можно минимизировать наше влияние, я буду это делать – и надеяться, что нам не придётся в дальнейшем пожалеть об этом. Именно по этой причине жёсткий, бескомпромиссный прагматизм. У нас ограничены ресурсы. Не деньги или оружие, вы, надеюсь, понимаете меня, а набор возможных действий и опций. И права на ошибку тоже нет – уж очень дорого за неё после расплачиваться. Я для этого сделал при вас акцент в разговоре на том, что часть постояльцев отеля пришлось убить. Потому что для вас это всё ещё важно, это урок – Атанатос же, спусти я его с цепи, без малейших колебаний перебил бы всю Прагу. В вас много человека, лейтенант – и это похвально. Постарайтесь сохранить его подольше. Вы будете пить кровь – потому что иначе наступит день, возможно не скоро, я верю, что вы сильный, когда это напряжение разом обрушит вас, вашу личность в состояние невменяемости, помутнения, которое будет опасно для всех. Этого я не могу допустить. Но, пропуская стаканчик, помните, за чей счёт банкет. Вы должны людям. Много, неоплатно. А теперь – к делу. - Я почему то знал, что вы позвали меня не только для того, чтобы дать урок морали и провести дополнительный психологический анализ. - И это хорошо, лейтенант. Вы способны рассуждать и делать самостоятельные умозаключения, а это часто куда ценнее, чем готовность и умение чуть что палить направо и налево. Ситуация такова. За время вашего бездействия, т.е. за последние шесть с половиной суток, количество жертв нападений молодых вампиров, как мы их условно называем, возросло до более чем полутора сотен. В смысле скрытности нас выручает только рассредоточенность эпизодов по всей России — но она же нас погубит, если нынешняя тенденция сохранится. Никто не поверит в десятки одновременных терактов, включающих в себя малые города и райцентры. Прорабатывается вариант с фальшивой эпидемией, которая позволит вводить меры карантина, но это — моя головная боль. В ряду прочих выделяется один особенный эпизод с нападением. Целью вампира стал детский дом. Вижу как неприязненно скривилось ваше лицо, но нет. В этом и есть неясность. Похищен один ребёнок, но ни одного трупа! Это ненормально. Противоестественно для голодного ночного хищника. Он должен был выпить кровь из всех, до кого только мог дотянуться. Похищения же в текущей волне случаев — вообще первый прецедент. - Если нет разорванных на части жертв, то как вообще определили, что это был вампир? - В яблочко! Отличный вопрос, лейтенант! По косвенным признакам и описаниям. Естественно, речь шла о маньяке — мы мониторим все сообщения о них в сводках МВД. У «психопата» все характерные признаки. Описывали дети, но они всё равно читаются. Сверхъестественные физические способности. А ещё нападавший был в плаще и, кажется, бинтах. Всё вместе складывается в очень интересную картину. Некто пожелал остаться персонально неузнанным, но вот свою природу для специалиста показал очень хорошо и ясно. Погибших нет — я даже думаю, что и тот единственный ребёнок жив — но наше внимание привлечено. Это сообщение. Предложение выйти на контакт. Во всяком случае моё чутьё и логика разом подсказывают это. Отправляйтесь и разберитесь на месте. - Почему именно я? Сергею показалось, что Иван Иванович мгновение повременил с ответом. - Допустим, остальные оперативники сейчас заняты. Это правда — заданий у всех очень много. Тут требуется не столько боевые навыки, сколько готовность включать голову. Вы, как я уже говорил, это умеете. И ещё — это рубеж, который вы сами должны взять. Я не имею права позволять вам и дальше пребывать в состоянии перманентного голода. Всё, что я знаю о вампирах, да и Атанатос тоже, это подтверждает, говорит о том, что срыв может произойти в любой момент. Причём чем сильнее вы будете сжимать пружину, тем мощнее она разогнётся. Контроль окажется полностью утрачен. Это будет сомнамбулическое состояние. Морок, аффект, приступ — как угодно. В этой ситуации вы можете наброситься на первого встречного. Меня. Сотрудника НИИ. Дети — не исключение. Я мог бы опять отдать приказ. Или даже насильственно влить кровь в ваши вены. Но хочу, чтобы это был акт сознательный. Всё началось с ребёнка. Пусть ими же ваше упрямство и наваждение и завершиться. Вы готовы, лейтенант? - К чему? - К тому, чтобы сейчас и впредь делать необходимое для службы. - Что изменят мои чувства, если выбор всё равно отсутствует? - Многое. И вы сами отлично это знаете. Это не должно всякий раз превращаться в проблему. Нужна система. Для других — Атанатоса, даже Демьяна с его ненавистью к вампирам, это естественно. У вас не так. Будет идеально, если вам удастся свести всё в конечном счёте к долгу, строго регулируемой необходимости — и так держаться всегда. Действительно превосходно. Но, если таких сил в вас нет, то не доводите до крайности. Даже перенапряженный металл трескается - Я может и не стародавнее чудовище, я только учусь, — сказал Сергей с легким сарказмом, — Но я прочнее, чем вы думаете. Если позволите, я пойду навещу Матрёну Ивановну. - Хорошо, — директор улыбнулся — много теплее, чем лейтенант мог от него ожидать, — только… Сергей обернулся уже в дверях. - Лейтенант, есть и ещё одна причина, по которой я хотел бы, чтобы вы взяли на себя это дело. Я сказал, что нападению подвергся детский дом, но не уточнил какой именно. Догадка заставила Сергея вздрогнуть, будто острое осиное жало (осиное – осиновое, какие многозначительные теперь для него созвучия) впилось ему в грудь. - Да, - подтвердил директор, - вы всё верно поняли. Он ваш.