Покайнский лес

      Хосок практически не чувствовал своё тело. Мать причиняла боль, но калечить сильно не стремилась, не желая лишаться интересной игрушки так быстро. Но при этом добавила небольшой элемент новизны в древней, как мир, пытке: удары плетью. Поэтому сейчас ноги и грудь айтвараса украшали багровые полосы, воспалённые и горящие, словно на них просыпали угли. Если бы Хосок не был Мифом, уже давно скончался бы от болевого шока, но мать знала, когда следует остановиться. Она держала его на границе, не давая упасть, и наслаждалась бесконечным потоком силы. Хосок понимал, что долго ему не продержаться. Человеческое тело было слабым, да и поддерживать его с каждым разом становилось всё тяжелее. Хотелось сбросить оковы, перекинуться в истинную форму и сбежать. Да, ему бы не позволили, но Хосок и сам не стал бы пытаться. Убежать значит обозлить род окончательно и подставить под удар не только Чимина и Юнги, но и всех, кого Хосок знал и любил. Айтварасы умели ненавидеть и обожали мстить. Так что единственным выходом оставалось терпеть, сколько возможно, и прятать особенно ценные воспоминания.        — Ты невероятен, сын мой, — раздался рядом голос матери, — твоё тело такое сладкое, а сущность ещё слаще. И мне так жаль, что сейчас ты не в моей постели. Только представь, какими сильными были бы наши отпрыски. Неудержимыми, горячими, сияющими, как Истинный огонь. Играть с тобой одно удовольствие. Но твоё упрямство меня удручает. Покажи мне их, не прячь. И я, так и быть, не убью тебя. Отец твой уже слаб. Его энергии не хватает, чтобы моя сила оставалась на должном уровне, Истинный огонь уже скоро отвернётся от него. А вот ты… Тебя бы я оставила в качестве кормушки. Всё лучше позорной смерти в кубе, не думаешь?        — Иди… к… чертям, — прохрипел Хосок, и его тут же схватили за волосы, оттягивая голову назад.        — Не дерзи. Твоя храбрость и жертвенность — тьфу, даже произносить эти слова — мука — ничего не решают. Я буду пытать тебя, изматывать, ломать столько, сколько потребуется, но добьюсь своего. А потом приволоку твоих зазноб сюда и заставлю смотреть, как их будет трахать весь род. По одному, группами… и не только членами. Представил? Представил, это? Не дёргайся, слабак! Вижу, что представил. И знаешь, что я сделаю перед тем, как посадить тебя в куб? Я заставлю тебя трахнуть их и лично перерезать им глотки или… Да, как я сразу не подумала! О-о-о, да! Ты их трахнешь, а потом им пришьют веки к бровям, и они будут наблюдать, как мы сдираем с тебя оболочку и барьеры, так твой жалкий огонь тухнет. Во все глаза, — рассмеялась мать, довольная своей шуткой. — А вот что я сделаю с ними после этого… Я тебе не расскажу, сын мой. Но поверь, мне будет очень, очень весело!       Хосок зарычал, задёргался в путах, пытаясь дотянуться до матери, но та лишь рассмеялась ему в лицо. Он знал, что нельзя поддаваться, нельзя показывать ей свою боль. Но после предыдущей пытки рассудок помутился, а все чувства обострились. Любое прикосновение стегало по нервам, и мать этим пользовалась.        — Мальчики, отвязывайте его и несите сюда. — Женщина кинула лукавый взгляд на Хосока и демонстративно сорвала кусок ткани с грубо сколоченных досок на возвышении.       Хосок прикрыл глаза. Ему было уже всё равно.       Его отвязали от верёвок, удерживающих в подвешенном состоянии, и бросили на доски, закрепив так, чтобы ноги оказались чуть выше головы. Остальное тело привязали к специальным кольцам не менее прочно, и в итоге Хосок мог шевелить только пальцами. Верёвки давили на свежие раны, и кожа пульсировала, причиняя ощутимую боль, но это хоть немного привело его разум в относительную стабильность.       Мать швырнула ему на лицо плотную тряпку и, несколько раз лизнув хлыстом, начала новую пытку. Вода полилась на ткань, просачиваясь сквозь неё и перекрывая доступ воздуха. Хосок забился, пытаясь вырваться, но верёвки держали крепко, сдирая кожу. Ему казалось, что он тонет, бесконечно, и никак не может утонуть. Вместо спасительного глотка воздуха — удушающий холод воды, до спазмов в горле. Ему было страшно, впервые настолько страшно, что Хосок был готов поддаться и выдать все свои секреты, лишь бы это прекратилось, лишь бы была возможность сделать нормальный вдох. И когда до позорного шага ему оставалось совсем чуть-чуть, перед глазами встало суровое лицо Намджуна.        — Падай!        Хосок, наконец, потерял сознание, спасаясь от ужасной действительности в самом драгоценном воспоминании. Чимин всегда называл их встречу «в лучших традициях романтических фильмов», но тогда Хосоку было не до подобных сравнений.       С Намджуном у них сложились довольно странные отношения, и айтварас не мог понять, кем стал для него домовой. Тот лишь загадочно улыбался, не задавал вопросов, а просто приветствовал Хосока каждый раз, когда тот после двух-трёх дней игнора вновь заваливался в будущую кофейню, делая вид, что проходил мимо. Домовой вручал ему банку краски, кисточку и просил покрасить то стену, то двери, и это было впервые, когда айтварас что-то делал своими руками. Выходило криво, но Намджун никогда не жаловался, только вновь улыбался, как идиот, чем дико бесил, и подсовывал новую работенку. В итоге к концу дня Хосок не чувствовал своих рук и сил не хватало даже на то, чтобы поужинать. Тогда он впервые остался ночевать в пропахшей краской кофейне Намджуна, а поутру сбежал, не предупредив домового.       Ему не нравилось собственное поведение, и мысли тоже не нравились. Он испытывал рядом с Намджуном мерзкое чувство уязвимости, и с этим срочно нужно было что-то делать. Поэтому вечером Хосок выбрался из своего укрытия и отправился на окраины города туда, где располагались парочка хорошо ему известных ночных клубов. Охота должна отрезвить его, вернуть в привычную колею, и, возможно, желание приходить снова и снова к странному домовому пропадёт само собой. В «Ночную Сирену» Хосок входил воодушевлённым, с удовольствием купаясь в энергии различной степени загрязнённости. Но ему было плевать, лишь бы выжать кого-то досуха, почесав по пузику свою тёмную сторону.       Он прошёлся по толпе оценивающим взглядом, выискивая кого-то погрязшего в собственных пороках, и чуть не задохнулся от количества и качества. Выбрав одного сильно пьяного паренька, Хосок взял в баре пару коктейлей и угостил жертву. Тот плохо стоял на ногах, но презент принял, а потом с улыбкой рассказывал скучающему айтварасу, как его задолбала жизнь. Мифу было, в общем-то, плевать, но пришлось дождаться нужного состояния парня и лишь потом тащить в подворотни.       Приметив ещё парочку жертв, Хосок отобрал у спящего парня выпивку, подхватил его под руку и вывел на улицу, сразу сворачивая в тёмный тупик за клубом. Здесь было ожидаемо пустынно. Курящие предпочитали не соваться сюда, опасаясь нарваться на нож или обычный трах между пьяными озабоченными, и Хосока это устраивало.       Он выбрал самый отдалённый участок рядом с баками, скинул на асфальт тело и разорвал у парня рубашку на груди. Айтварасы были чем-то средним между суккубами и инкубами и могли поглощать энергию партнера через секс или прикосновения. Но практиковалось это только внутри рода, а вот у чужаков её забирали одним единственным способом. Хосок огладил грудь в том месте, где у людей сходились все энергетические потоки, и с размаху вогнал туда сильно удлиннившиеся ногти. Чёрный поток хлынул в его тело, и айтварас закатил глаза от удовольствия. Дикое, необузданное поднялось изнутри, заставляя ласкать себя и скулить от невозможности разделить разлившуюся по венам похоть с партнером. Хосок подумал, что этот паренёк оказался настолько полным энергией, что ему вполне хватит и его одного. А остаток ночи можно потратить на развлечения с парочкой девиц или парней. Домовой и его странная кофейня были забыты, и Хосок рухнул с головой в привычный мир, пока в него не вклинились какие-то посторонние звуки.       Айтварас оторвался от жертвы, с сожалением подмечая, что в почти мёртвом теле ещё осталось прилично жизненной энергии, и выглянул из-за бака.       Трое высоченных чертей толкнули к разрисованной граффити стене хрупкого невысокого парня, который почти ласково улыбался им и что-то тихо выговаривал звонким голосом.        — Чё ты ломаешься, долбаная гиана. Чё, сложно, что ли, жопу подставить? Вы, лесные, вечно целок из себя строите, прынцев вам подавай.        — Уважаемые черти, я тут с другом, и мне бы не хотелось конфликтов и разборок. Ничего и никому я подставлять не буду, и молитесь, чтобы мой сопровождающий ваших предложений не услышал.       Хосок скептически осмотрел пустой переулок и мысленно согласился с рассмеявшимися чертями. Если бы у милашки был парень, вряд ли он оставил бы его одного в таком месте. Айтварас повнимательнее присмотрелся к гиане, впервые встречая этот вид, и задохнулся от сияния чистейшей, незамутненной пороками энергии приятного цвета молодой листвы, что струилась по телу Мифа. Он вышел из укрытия, влекомый редким деликатесом, не замечая этого, и очнулся только тогда, когда его грубо пихнул один из чертей.        — Ты кто такой? Ты чё выперся? Сидел в своем уголке, ну и сидел бы дальше. Вали… кто ты там есть?       Чёрт отодвигал его назад, толкая в плечо, но Хосок игнорировал это. Его взгляд был прикован к хрупкому Мифу, что тоже не отрываясь с удивлением смотрел на него.        — Пошёл, пошёл, — шипел чёрт и сильно ударил айтвараса в грудь.       Тот поморщился, бросил на него быстрый взгляд и всадил удлинившиеся ногти в грудь, откачивая немного энергии и обездвиживая.       — Какая же у вас мерзкая начинка, — сплюнул он на землю и приблизился к обескураженным чертям.       — Спасибо, что вмешались, но не стоило, — с мягкой улыбкой покачал головой гиана. — Мой парень…       — Какого хрена?! — раздался громоподобный рык, и на опешивших чертей сверху приземлился гигантский лев с крыльями орла на спине. — Вы страх потеряли, суки, моё трогать?       Мощная лапа придавила одного чёрта к земле, давя его черепушку, как спелый помидор, а второго отбрасывая на стены.       — Юнги, спокойно, спокойно! — кинулся ему наперерез гиана. — Я в порядке. Ничего не случилось. Давай, оборачивайся.       — А если бы я задержался? — рычал лев, но облик человеческий принял.       Хосок с любопытством его рассматривал. Такой же невысокий, белокожий, с длинными вишнёвыми волосами, заплетёнными в косу. И на фоне гианы он выглядел ещё более хрупким, что с оглядкой на его истинный облик было довольно странно.       — У меня уже был защитник, когда ты появился, — и гиана указал на Хосока, — так что я был в большей безопасности, чем ты думаешь.        — Ну, спасибо, что ли, э-э-э-э?..       — Хосок.        — А меня зовут Чимин, — представился гиана, — а этого сварливого сфинкса — Юнги.       Айтварас заторможенно кивнул, рассматривая легендарное существо перед ним и невольно любуясь сильной, обжигающе прекрасной жизненной энергией.       Это было невероятно. Хосок переводил взгляд с одного на другого, только сейчас подмечая тонкие нити, опутывающие этих двоих. Сосредоточения их энергетических центров пульсировали в унисон, и айтварасу даже показалось, что в каждый из них вплетены нити другого. Эти Мифы были парой, определённо.        — Насмотрелся? — грубо поинтересовался Юнги, обрывая исследования Хосока. — Спасибо тебе, конечно, но слюни на нас пускать не стоит.— Он кивнул в сторону торчащих из-за бака ног, но Чимин положил свою небольшую ладонь ему на грудь, призывая к спокойствию.       — Уверен, Хосок ничего не замышляет, — улыбнулся Чимин. — Не хочешь с нами выпить?       В груди что-то потянуло. Что-то такое, что ворочалось там каждый раз, когда рядом был Намджун, и Хосок в ту же секунду просто развернулся и как можно быстрее покинул подворотню.

***

      Это было похоже на сумасшествие. Многомиллионный Сеул враз стал не больше вымирающей деревни. Хосок встречал Чимина везде, куда бы ни пошёл. Тот даже каким-то образом прознал о его убежище и ежедневно таскал туда утрами булочки и кофе.       Так что айтварас нисколько не удивился, когда Чимин и Юнги объявились на пороге ещё не готовой кофейни Намджуна, прикрываясь знакомством с айтварасом. Домовой почему-то тоже особо удивлённым или раздражённым не выглядел, хохотал над шутками Чимина и вёл философские беседы с Юнги. Хосок же хмурился, но бросал на гиану и сфинкса взгляды, когда его никто не видел, и… забывался. Глупо было отрицать, что его влекло к необычным энергиям этих Мифов. Чимина хотелось заклеймить, очернить, нагнуть и заставить кричать. Хосок никогда не лгал себе и понимал, что Чимина хочется подчинить.       А вот Юнги хотелось подчиниться.       Такие разные, они и привлекали Хосока по-разному. И никогда не видящий проблемы в том, чтобы взять не своё, здесь он каждый раз отступал.       Эти двое принадлежали друг другу, и лишние проблемы ему были не нужны.       Резкая пощёчина привела его в чувства, болезненно выдёргивая из спасительного забытья. Он попытался сфокусировать взгляд, но всё плавало и теряло чёткость.        — Я чувствую, что в твоей голове ворочаются воспоминания о тех, кто дарил тебе так много вкусной энергии, — шептала мать, и Хосоку захотелось вырвать ей язык с мясом. — Странной, мерзкой, но вкусной. Она была такой сладкой, самая первая, которую я испила, прикоснувшись к тебе. И сейчас я чувствую, как её остатки всколыхнулись внутри. Что-то вспомнил? Ну-ка, давай помучаем тебя ещё немного, и, возможно, после ты мне скажешь то, что я хочу услышать?       Если бы Хосок мог, он бы рассмеялся, но на лицо опять швырнули ткань и пытка началась заново. Нет, лучше он добровольно лишит себя драгоценных воспоминаний, но мать не прикоснётся к его любимым.       Решать проблему с внезапной страстью к двум Мифам Хосок направился в облюбованный клуб. Алкоголь, хлещущая через край энергия. Он пил её лёгкими прикосновениями, забирал в танцах, когда к нему жались со всех сторон, и было неважно, кто партнёр, а кто случайный малый. Голова немного прояснилась, насытившийся организм толкал на подвиги, и Хосок уже даже приглядел одну дамочку, когда чьи-то руки обвили его торс, а мягкие губы оставили поцелуй на шее.       — Привет, Хосок. Как дела?       Айтварас застыл, боясь даже вздохнуть, ибо голос он узнал, а вслед за этим пришло дикое и неконтролируемое желание. Хосок не был голоден, но с удовольствием чуть потянул чистую энергию гианы, развернулся и жадно поцеловал пухлые губы. Не встретив никакого сопротивления, он усилил напор и потащил соблазнителя в туалет. Тот удачно пустовал, и, запихнув Чимина в одну из кабинок, Хосок вжал его в стену и принялся вылизывать шею. Гиана тихо стонал, исследовал руками поджарое тело айтвараса и отвечал на поцелуи так, словно истосковался по самому Хосоку. Тот подмечал его реакции и собственные ощущения, но не анализировал, беря то, что дают с такой охотой. Тень Юнги за их плечами не мешала, наоборот, распаляла ещё больше, и когда рука Хосока опустилась на выпирающий бугор в районе паха Чимина, у того зазвонил мобильный. Гиана мгновенно замер, а потом оттолкнул айтвараса и ответил на вызов.       — Что случилось? Что…       Чимин вылетел из туалета как ошпаренный. Хосок стиснул кулаки, пытаясь унять болезненное возбуждение, и вернулся в зал, будто в трансе.       Растрёпанный, распалённый, он влился в толпу танцующих, позволяя своему телу двигаться так, как оно того хочет. Это было сродни безумию, словно по венам струились человеческие наркотики или шаманские травки. Хосоку было невероятно хорошо. В который раз он похвалил себя за то, что решился пойти против воли матери.       Он тёрся об какого-то обдолбанного в хлам парня, когда его грубо схватили за руку и поволокли в сторону всё того же туалета. Вот только теперь он был тем, кого припёрли к стенке и жадно облапали, оставляя отметины на шее. Хосок скорее почувствовал, чем увидел, что это был Юнги, и задрожал всем телом от его хриплого шепота:       — Откуда ты такой взялся, м-м-м? И… о-о-о, на тебе запах Чимин-и. Идеально.       Эти слова отрезвляли не хуже холодной воды. Стало неприятно и даже мерзко. Айтварас оттолкнул Юнги и, поминутно спотыкаясь, выбрался на улицу. Он, род которого на такие вещи, как верность и мораль, смотрели презрительно, добровольно отступил от желанных тел только потому, что те встречались друг с другом и, вроде как, записали его в приятели? Это никак не укладывалось в голове. Свернув в подворотню, Хосок скинул с себя человеческую оболочку и до рассвета просто летал над улицами. Стало немного легче, и через пару дней Хосок смог забыть произошедшее, пока странная парочка вновь не объявилась на пороге кофейни Намджуна.       Сладкие, драгоценные воспоминания. Он стирал их из памяти, пряча очень глубоко в сердце, и мечтал лишь об одном: ещё раз увидеть лица дорогих ему людей. Прежде чем волей рода его истинный облик падёт под натиском враждебной воды.