Как же мы счастливы

      Я просыпаюсь от того, что хлопает входная дверь. Удивленно смотрю на кровать и вижу, что Женьки там нет. После ночи все мое тело кажется невесомым и легким.       — Жень? — кричу я.       Она входит в комнату разгоряченная от пробежки и с круассанами в пакете. От нее пахнет свежестью и ветром.       — Ты так сладко спала, что я не могла тебя будить и решила пробежаться по окрестностям в поисках завтрака. Не поверишь, но за углом восхитительная булочная. Там такой очаровательный Пьер предложил мне круассаны.       — А руку и сердце он тебе не предложил? — притворно бурчу я и тянусь за пакетом.       — Мои руки были заняты нашим завтраком, а сердце все равно принадлежит одной капризной и сонной блондинке, — шутит Женька и целует меня.       От этого поцелуя комнату немного качает.       — Что ты со мной делаешь? — шепчу я, смотря Жене в глаза.       — Просто люблю… ***       Мы сидим на балкончике, закутавшись в пледы, и пьем кофе. Женька после душа расслабленная и спокойная. Эйфелева башня вдалеке напоминает о том, что мы действительно в Париже. Женя нежно касается меня локтем, давая ощущение, что мы рядом. Я счастлива. Это ощущение радости проникает с каждым вздохом, и я запоминаю его.       Прошлый год до возвращения Женьки был больше похож на ад, и только сейчас мне кажется, что я наконец начинаю оживать. Первое время мне думалось, что это все сон. Что это счастье всего лишь моя фантазия. И одним утром я проснусь, а Женя в Канаде, забыла обо мне, ставит новые программы и дает глупые интервью. А я доказываю ей, что забыла и есть сотни других людей лучше, чем она.       В такие моменты мне становилось страшно. Но Женька исправно доказывала обратное. Она звонила, рассказывала какие-то смешные истории, присылала открытки, пела колыбельные на ночь. В конце концов я смирилась с тем, что это реальность, и мне нет нужды бояться. Но я никогда не думала, что сам путь исцеления от боли такой длинный. Недостаточно, чтобы люди просто любили друг друга и хотели все исправить. Должно пройти время. И пока у нас было все время мира, я чувствовала, что жизнь обязательно наладится.       Женька делает селфи и прячется у меня на плече.       — Надеюсь, ты не вывесишь это в интернет? — спрашиваю я.       Женька смеется:       — Это будет фурор, конечно, но нет. Ты — моя. И я ни с кем не буду делиться.       Она снова целует меня, не думая, что кто-то может увидеть. Ведь чем же еще заниматься в городе любви, как не этим. ***       Мы выбираемся гулять уже после обеда. Идем по дорожке, стараясь не встречаться глазами с продавцами сувениров. Они продают маленькие башенки-брелоки за евро, пять штук и разных цветов. Но зачем они такие, если вот она, настоящая, перед тобой.       Когда мы наконец достигаем цели, то стоим и просто смотрим, отключая головы от звуков. Она монументальная и ажурная. И я не знаю другого памятника, созданного человеком так сравнительно недавно, но ставшего символом целого народа. Не считая, наверное, статуи Свободы, которую американцам также подарил Густав Эйфель.       — Куда ты хочешь теперь, Тери? — спрашивает Женя.       Я не знаю, что ответить. Весь Париж кажется прекрасным рядом с ней.       — Монмартр, — наконец решаю я. — Там должна быть самая лучшая панорама города.       Женька не отпускает мою ладонь, а просто идет вперед. Мне хорошо и спокойно рядом с ней, а навигатор в телефоне указывает путь к метро.       Метро Парижа похоже на громадную паутину из станций и линий. Женька ориентируется в нем на удивление быстро. В толпе пассажиров она может оправданно обнимать меня и утыкаться носом в спину. Мы едем, слушая, как приятный женский голос объявляет названия станций, переходим на новые ветки и ни на секунду не отпускаем друг друга.       Даже чтобы выйти из метро, нам нужно преодолеть множество ступенек. Может быть поэтому, когда ты наконец с ними справляешься, Париж обрушивается на тебя с неимоверной силой — ветром, крышами и небом. Я смотрю на город свысока, стараясь увидеть вдалеке Башню. Среди нас много людей, делающих фото и целующихся на фоне города. Мы не можем себе такого позволить, но я чувствую женькину любовь кожей и сжимаю ее ладонь от избытка чувств.       Потом мы гуляем по лестницам Монмартра, поднимаемся к Сакре-Кер и сидим на ступеньках, греясь на солнце. В первой попавшейся булочной мы покупаем шоколадный флан и, когда я кусаю его, то уже готова продать душу. Женька тоже почти мурчит от удовольствия, не обращая внимания, как люди увлеченно идут мимо. Над нами только синее парижское небо и белый камень базилики. Если дословно перевести название, это Базилика святого сердца. А мне уже начинает казаться, что каждое сердце в этом городе уже по умолчанию становится святым.       Мы сворачиваем на узкие улочки, рассматриваем дома, в которых когда-то жили и Ван Гог и Тулуз-Лотрек. Они, как и многие другие художники, сделали это место известным. Мы заходим в художественные магазинчики, покупаем открытки в подарок, а потом замечаем колоритного художника, рисующего портреты. Женька тянет меня к нему и о чем-то договаривается. Потом мы сидим рядом и касаемся друг друга еле заметно. Мы очень близко, и я чувствую, как предательски пахнут ее губы. Я улыбаюсь. Туристы делают фото, кто-то торгуется в сувенирной лавке. Мы сидим чуть поотдаль от всей суеты и думаем о том, какими же нас сейчас видит этот художник. Но он тоже молчит. Он рисует.       На картине мы счастливы и влюблены. Это видно невооруженным взглядом, но я стараюсь об этом не думать. Женька бережно несет нашу картину и держит меня за руку.       — Пару пунктов из нашего плана мы уже выполнили, — смеется она. — Но еще столько всего осталось.       — И меня это радует, — отвечаю я, чувствуя, как Женя сжимает мои пальцы.       Мы проходим дальше и среди сквера находим наконец стену любви. Там написаны признания на всех языках мира. Когда я наконец вижу “Я тебя люблю” по–русски, то произношу это вслух. Никто, кроме Женьки, все равно не слышит, а она улыбается мне, а потом показывает пальцем себе в район сердца, складывает руки на груди со сжатыми кулаками накрест, а потом указывает на меня.       На секунду внутри все сжимается и я кусаю губы. Это тоже значит “Я тебя люблю”. Но на языке жестов. Самые главные фразы Женька выучила еще давно, ради Дианы. И именно ей в детстве постоянно говорила эти слова. В этом и была вся Женька — она как никто умела говорить о любви.       Уже внизу мы осматриваем Мулен Руж, делаем фото на память, а Женька запрыгивает на большую железную трубу-решетку, из которой столбами поднимается теплый воздух. Ее волосы взмываются вверх. Женя тянет меня за собой, я раскидываю руки и запрокидываю лицо. Поток ветра теребит полы пальто и путает прическу. Но я улыбаюсь. На какое-то мгновение мне кажется, что мы летим. Что нет вокруг ни людей, ни города, ни шума — только ощущение полета и счастья.       Ближе к вечеру мы находим кафе рядом с домом и заказываем там ужин с красным вином. Женька сидит рядом, положив голову мне на плечо.       — В этом городе невозможно не быть влюбленным, — говорит она.       Я киваю, слушая, как музыкант играет какую-то незамысловатую мелодию из фильма “Амели”. Сегодня мы ходили по местам его съемки и ели там вкуснейшие в мире фланы. Это тоже похоже на кино и волшебную картину импрессионистов, но я стараюсь не думать о реальности, а просто дышу.       Дома мы ставим наш портрет прямо напротив кровати. И когда я засыпаю после долго дня у Женьки на груди, то замечаю, как же мы все–таки были сегодня счастливы. Уже во сне вижу это бездонное небо и ветер в волосах. Я лечу с Женей над этим городом, чувствуя, как наши сердца бьются в унисон со святым сердцем Парижа. И он наконец принимает нас обеих без остатка, с надеждой и, конечно, любовью.