Как же мы счастливы

      Просыпаться утром рядом с любимым человеком — это то, что необходимо для отношений. Женя спит и смешно морщится во сне. Я не знаю, что ей снится и есть ли там место для меня. Но просто хочу верить, что да. Смотрю на нее и пытаюсь понять, почему именно ей я позволила быть с собой, почему она стала такой близкой. Но я не знаю правильных ответов.       Может быть, потому что она добивалась меня в тот момент, когда я не верила в то, что между нами вообще хоть что-то возможно. Может быть, потому что она боролась даже тогда, когда я заставляла ее отступить. В этой девочке столько силы и столько жизни, что она смогла сделать так, чтобы я захотела любить. Вопреки всему миру.       Женька просыпается и улыбается.       — Ты мне снилась, — говорит она. — Но мне казалось, что мы опять далеко. А потом я проснулась. Ты тут, наши самолеты еще не скоро и весь Париж наш. Это же счастье, Тери.       Я смеюсь и целую ее.       — За круассанами к твоему Пьеру? — шучу я.       — Он не мой, — бурчит Женя. — Но круассаны у него такие, что душу можно было бы продать.       — Неужели?       — Ну, у меня все равно нет ни души, ни сердца, — пафосно выговаривает Женька по дороге в душ. — Я отдала их кому-то, кто сидит сейчас на кровати и ленится подняться.       Я вскакиваю за ней и прикрываю за собой дверь ванной комнаты, стягивая с Женьки ночнушку.       — Наконец-то, — выдыхает она. — А то я думала, ты никогда за мной не пойдешь.       Я целую Женьку в шею и чувствую ее руки у себя на животе.       — Я все еще не люблю секс в ванной, — шепчу ей прямо на ухо.       — Посмотрим, — Женя прижимается ко мне как можно крепче и спускается ниже. — Посмотрим… ***       В Лувр мы приходим к двенадцати. Взъерошенные, радостные, улыбающиеся. Это строение восхищает и пугает одновременно. Еще больше пугает толпа, потоками несущаяся от выходов к центру. Я держу Женьку за руку и не хочу отпускать. Мы же обещали посмотреть на Мону Лизу.       Пройдя все охранные пункты, мы наконец оказываемся в самом посещаемом музее мира.       Все-таки если ты не любишь толпы, это стресс. И я согласна с Женькой, которая первым делом устремляется к кафе и заказывает нам два бокала вина.       — Все эти художники постоянно пили, — говорит она. — Чем мы хуже? Чтобы понять их лучше, нам тоже стоит немного расслабиться.       И я не могу не смеяться. Мы стоим в центре Парижа, в самом Лувре, и пьем вино, готовясь смотреть на картины. Только Женя может это придумать, и только с ней я могу на такое согласиться.       Смотреть экспонаты Лувра можно двумя способами, как рассказывает мне путеводитель. Или методично обходя все, или направляясь по карте прямиком к самым известным произведениями, чем обычно и занимаются толпы китайских туристов.       Мы выбираем просто ходить. В любом случае, у нас есть три вещи, которые нам нужно увидеть: Венеру Милосскую, Нику и, конечно, Джоконду. Все остальное по пути и не спеша.       И мы идем, зал за залом, стараясь не ослепнуть от этого пафоса и напыщенной красоты. По пути долго смотрим на ворота с крылатыми львами, а еще на скульптуры восемнадцатого века. Там потише, чем везде. Все толпы потоками стремятся к Мона Лизе, чтобы увидеть ее… и умереть?       Мы же с Женей рассматриваем влюбленных девушек и детей, статуи богов и богинь, а еще разговариваем. Мне кажется, что несмотря ни на что, мы никак не можем наговориться.       Возле Венеры Милосской видим группу туристов. Мы смотрим на статую несколько минут и наконец уходим.       — Мне кажется, или весь вопрос только в хорошем пиар-менеджере? — вдруг произносит Женька. — Ведь чем Венера отличается от скажем вот нее, — Женя показывает на очередную скульптуру женщины с каменным лицом.       — Ничем. Только рекламы поменьше.       Мы смеемся. Наверное, искусствоведы с нами поспорят, но мы спортсмены, нам можно.       Статуя Ники большая и тоже окружена людьми. Но в ней поражает хотя бы масштаб. Недаром стоит скульптура на лестнице и просто нависает над тобой.       Мы идем дальше и стараемся не спешить, чтобы не попасть под ноги бегущим к Моне Лизе туристам из Кореи.       — Если мы вдруг заблудимся и потеряем карту, Джоконду точно найдем, — решает Женя. — И нам даже не нужно будет стараться. Просто встанем в этот поток тел и сложим лапки.       Я так и вижу эту картину перед глазами. Мы с Женькой в потоке фотокамер, зонтов и панамок.       Когда мы наконец приходим в нужный зал, то понимаем, что вот они — настоящие толпы. Мой рост позволяет не чувствовать себя при этом в удушающем кольце людских тел, но Женьке некомфортно. Она держит меня за руку и идет к цели.       Мона Лиза за стеклом, за ограждением и линией. Маленькая, совершенная, древняя. Я смотрю ей в глаза, пытаясь, как и тысячи людей до, понять, почему она улыбается. Но не могу. Мы глядим друг на друга, но ответ не приходит. Как Да Винчи смог нарисовать ее такой, почему никто до конца так и не понимает этой странной улыбки?       Через какое-то время, когда шум становится невыносимым, я беру Женьку за руку и увожу. В крайнем случае, мы купим репродукцию и рассмотрим ее поближе. Каждый из тех миллионов людей, видевших Джоконду, выдумывал ей свои причину для улыбки. Мне же хотелось верить, что, как и у любой женщины, для этого может быть только одна, самая важная причина — любовь.       И с мыслью о любви я прорезаюсь сквозь толпу, уводя за собой ту, которая отдала мне свою душу и сердце, при этом забрав мои.       Мы идем по залам, ослепленные золотом и оглушенные шумом, стараясь избегать людских потоков. Чем дальше мы отходим от Моны Лизы, тем легче становится дышать.       В большом просторном зале Женька садится на диванчик и осматривает картины с него. Я пристраиваюсь рядом и отдыхаю. Прямо перед нами — Делакруа “Свобода на баррикадах”. Громадная, монументальная… страшная.       Женя смотрит на картину не мигая, а потом вдруг выдает:       — Это очень страшная свобода. Она ступает по телам и даже не смотрит вниз. И люди, которые идут за ней, видят только знамя, но не трупы, которые на земле.       Я обнимаю Женьку и говорю:       — Свобода, за которую надо бороться, всегда требует жертв. Это правда жизни и истории. Чтобы быть свободной, нужно быть к этому готовой.       Женя молчит, сжимает мою руку крепче, а потом встает.       — Пожалуй, я уже хочу на свежий воздух. Хватит с нас искусства, Тери.       Не могу с ней спорить. За окном такое небо, что хочется обнять его и дышать. Спустя время мы выходим из Лувра и ловим губами ветер. Скоро будет закат, и Женька решает смотреть на него с набережной.       В ближайшем магазине покупаем вино, фрукты и сыры. Как только Женя заходит внутрь, она морщится и говорит:       — Похоже, тут кто-то умер, Тери.       Я смеюсь:       — Это свежие французские сыры, — говорю я Жене, а она смеется мне в ответ.       Мы сидим на деревянной набережной Сены и смотрим на закат. Вокруг люди, которые тоже заняты своими делами. Кто-то как и мы пьет вино, кто-то рисует, кто-то читает или просто разговаривает. Город живет и бурлит.       Я лежу на коленях у Женьки и закусываю виноградом. Набережная подо мной прогрета солнцем и ласкает теплом спину. Женя смотрит мне в глаза, а потом вдруг наклоняется и целует. При всех, несмотря на то, что вокруг чужие люди, она меня целует.       И первым делом я чувствую страх от того, что подумают прохожие. Но потом он отступает. Никому нет до нас дела в этом свободном городе. Никто не осуждает и даже не смотрит в нашу сторону. Все заняты собой и позволяют нам просто быть.       Когда страх наконец окончательно уходит, оставляя лишь вкус вишни на моих губах, я окидываю взглядом набережную и мосты, подставляя лицо ветру.       И понимаю: этот город просто утопает в любви.       И так будет всегда.       И во веки веков.