Как же мы счастливы

      Париж пробуждает нас солнцем и бездонным небом. Мне кажется, невозможно быть более счастливым, чем просыпаясь тихим утром под пение птиц в самом центре этого невероятного города. Женька потягивается в кровати и улыбается.       — Мне сегодня снилось, что я стала птицей и летела туда, куда хочу, — говорит она. — Это нормально?       — Говорят, мы летаем во сне, если растем, — отвечаю я Жене. -      — Нет, я уже выросла, — качает головой она. — Иногда, наверное, бывают просто сны.       Я же знаю, что если ты взлетел, то когда-нибудь обязательно спустишься на землю. И хорошо, если при этом не упадешь. Но Женька не боится падать. Она всегда поднимается и идет вперед.       — За круассанами? — смеется она.       Мы уже успели привыкнуть к этой маленькой булочной за углом и Пьеру. Он узнает нас и предлагает новые рогалики с абрикосовым джемом, а еще не забывает корицу в мой кофе. В этот момент мне кажется, что мы словно в большой семье. И весь этот город — родной. Люди улыбаются и спешат по своим делам, а мы идем и никуда не спешим.       Я дышу Парижем. Он во мне. Словно мы всегда были вместе и никогда не расставались. Наверное, в этом и есть волшебство находиться здесь и сейчас, чувствуя гармонию внутри.       Женя тянет меня в сторону причала, где останавливаются кораблики. Сегодня она запланировала смотреть на Париж с воды. Я не сопротивляюсь и просто иду за ней, потому что мне абсолютно все равно, как смотреть на этот город — с земли или из лодки, если Женька рядом.       Мы стоим на носу кораблика и чувствуем ветер на своих щеках. Люди толпятся, делают фото, а мы просто прижимаемся друг к другу и наслаждаемся городом. Я не делаю ни одного снимка, потому что понимаю — невозможно охватить всю эту красоту камерой. Она не влезает в объектив, кажется в нем слишком ограниченной и обрезанной. Поэтому я запрокидываю голову, смотрю на мосты, на скульптуры на них, на дома, нависающие над нами, слушаю размеренную речь гида и думаю: раньше Париж был для меня лишь картинкой в голове, а сейчас вот он — протяни ладонь и поймай. И тут он другой. В голове город всегда идеален и стандартен, а в реальности он совсем другой — со своими изъянами и особенностями, с граффити под мостом, с трещинами на ступеньках, кривыми деревьями и потертыми стульями в кафе. Париж живой и настоящий. Я думаю об этом, когда мы уже выходим на берег и идем дальше по городу. Садимся на лавочке с видом на Сену и слушаем уличных музыкантов. Они играют “Битлз”, а мне кажется, что время останавливается.       Все люди вокруг одержимы тем,что они делают. Мальчик-музыкант играет так хорошо, что кажется, будто он и музыка — неотделимы друг от друга и этого города, пока наконец с последним аккордом Женька не сжимает мою руку и не целует нежно в скулу.       Сегодня мне не хочется говорить. Словно весь этот город забрал мои слова, оставив лишь звуки музыки и шум улиц. Мы покупаем бутерброды со свежим багетом и обедаем, кормя при этом голубей в сквере крошками.       — Я не знаю, как есть это и выглядеть прилично, — шутит Женька, стряхивая с себя остатки еды.       Голуби при этом воркуют и практически сами залетают ей на колени. Я смеюсь и делаю фото. Женя сиди на лавочке, а вокруг нее — голуби. И она счастливая. А я счастливая, потому что Женька рядом со мной.       Сегодня мы идем в музей Родена. Женя всегда шутила, что он был мастером создавать скульптуры рук, а мои — произведение искусства, поэтому только там мы найдем достойное их воплощение. Я киваю. Мне никогда не хотелось с ней спорить по этому поводу.       Роден считал руки самой выразительной частью тела. Даже более яркой, чем лицо или глаза. Наверное, я не могу ему возражать. Как-никак — один из самых величайших скульпторов мира.       Мы покупаем билеты на вход в музей и сад и идем внутрь. Людей по сравнению с Лувром почти нет, поэтому можно никуда не спешить и просто гулять. Мы берем аудиогид на двоих, чтобы наконец понимать, что видим перед собой. И только внутри я осознаю, насколько много всего было создано Роденом за его жизнь. Вокруг — скульптуры, части, наброски. Из глины, мрамора, металла. Я не могу понять, когда этот человек жил, если успевал создавать такое.       Роден был просто одержим своей работой, и эта одержимость делала его великим. Я делюсь своими мыслями с Женей, а она кивает и вдруг говорит:       — Если ты любишь свою работу, ты не можешь не быть одержимым при этом. Потому что она — это то, что делает тебя живым и настоящим. Мы все такие же одержимые, — продолжает Женя. — И ты больше всех.       Я удивленно смотрю на нее и говорю: -      — Ты только что сравнила меня с Роденом и назвала гением?       — А разве не так? — Женька пожимает плечами. — Разве ты не делаешь то же самое каждый день? Только у тебя нет музея и все, что создано тобой, нельзя потрогать, но разве это не то же самое?       Я окидываю взглядом комнату внутри, заполненную шедеврами, смотрю за окно в парк и поворачиваюсь к Жене:       — Надеюсь, что те, кто любят меня, не закончат так, как любимые Родена.       Одна из них постоянно страдала, а вторая — сошла с ума. Это нам рассказал аудиогид. Но Женька качает головой:       — Конечно, нет. Ведь они все были одержимы Роденом, а не творчеством. У нас все иначе. У нас в первую очередь есть лед.       Я прижимаю Женю к себе ближе. Даже упоминание истории о разрушающей любви действует устрашающе. Поэтому мы идем по залам, стараясь не думать, где в конце жизни оказались две самые главные музы великого одержимого скульптора.       Он был легендой еще при жизни, и поэтому его вначале не любили те, кто привык к другому искусству. Фигуры Родена — живые, настоящие, совсем не похожие на античные статуи. Может поэтому, когда он выставил свой “Бронзовый век”, его обвинили в том, что скульптура — это лишь слепок живого человека. Роден смог доказать свое мастерство, но потом больше никогда не создавал статуи в человеческий рост. Они всегда были больше или меньше стандарта или с немного гипертрофированными частями тела. Чтобы больше никто и никогда не обвинил его в подделке.       Мы стоим с Женей в зале со скульптурами рук, и я теряюсь. Потому что эти ладони кажутся мне совершенными. Женька делает фото, читает названия и просто смотрит на эти безумно прекрасные пальцы.       — Он точно создавал их с тебя, — произносит Женя мне на ухо. — Ты только посмотри.       И я смотрю. Она показывает мне “Руку Бога”, которая держит в ладони человека, руки влюбленных, невесомо прикасающихся друг к другу или хранящих какую-то тайну. Но возле одной скульптуры мы стоим дольше остальных. Потому что от нее веет чем-то слишком великим и настоящим. И тогда Женя шепчет мне на ухо:       — Вот эта…       И я соглашаюсь. Потому что от нее у меня мурашки по коже и какое-то тепло внутри.       Мы выходим на улицу и идем по парку. Женька держит мою ладонь и невесомо касается кончиками пальцев. Мы молча осматриваем все самые известные скульптуры: и Бальзака, и граждан Калле, и три Тени, и даже Мыслителя, возле которого как всегда толпа народа. Но к самому главному монументу мы подходим немного с опаской.       Аудиогид рассказывает нам о нем как о самом великом творении Родена. Это “Врата Ада”.       Скульпутра, которую отлили уже после его смерти и для которой были созданы все его великие шедевры: и Поцелуй, и Весна, и Икар, и Амур, и даже Мыслитель.       Они все тут — в этих монументальных вратах для музея, которому они по итогу стали не нужны.       Мы сидим с Женей на скамейке и рассматриваем все детали врат, находя то, что потом становилось самым узнаваемым творением одержимого Родена. Он создал Ад. Свой Ад, вдохновленный Данте. Но там были не только ужас или отчаянье. Там была… любовь.       «Я увожу к отверженным селеньям, Я увожу сквозь вековечный стон, Я увожу к погибшим поколеньям. Был правдою мой Зодчий вдохновлён: Я высшей силой, полнотой всезнанья И первою любовью сотворён. Древней меня лишь вечные созданья, И с вечностью пребуду наравне. Входящие, оставьте упованья»       И, также как и Данте, Роден создает свой Ад первой любовью. Она там везде — от самой вершины дверей до его ступенек. Словно великий скульптор наконец показал людям, что в основе всего все-таки лежит любовь, которая вдохновляет на гениальные творения, но почему-то приносит страдания всем тем, кого ты любишь.       Мы сидим с Женей молча и не можем сдвинуться с места, пока она не протягивает мне ладонь. И я понимаю, что она хочет сделать. Я немного сгибаю при этом пальцы, почти не касаясь Жени. Наши руки переплетаются и наконец становятся невероятно похожи на ту скульптуру, что поразила нас в музее — “Храм”.       Потому что, в отличие от Врат Ада, в которых все страдают от любви, здесь нет страданий. В этом “Храме” только та любовь, которая сильнее страха, печали и времени.       Потому что она прощает и исцеляет всех: даже тех, кто уже давно ни во что не верит.