Как же мы счастливы

      Женька стоит рядом с Пьером и заказывает нам кофе. Я смотрю в окно. Париж куда-то спешит, а я улыбаюсь, потому что мне очень спокойно. В последние дни я вообще очень часто улыбаюсь, потому что чувствую себя счастливой. Украдкой поглядываю в сторону Жени, замечая, как все вокруг нее смеются.       Женька всегда умела покорять людей. В ней словно живет какая-то магия, которая располагает незнакомцев, детей и котов. И, наверное, этим Женя меня и покорила. Рядом с ней мне было хорошо. А без нее — очень плохо. Казалось, весь неполный год, когда мы разлетелись по разным континентам, я сходила с ума. А потом все закончилось. И началось что-то невероятно-новое. И это новое теперь прорастало в моем сердце с каждой минутой.       Женька возвращается с кофе и свежей выпечкой с ягодами.       — Пьер сказал, что ты очень красивая, — улыбаясь, говорит Женька. — Только грустная. Почему ты грустишь?       Я встряхиваю головой. Наверное, все люди, которые пережили что-то плохое, выглядят грустными, но мне кажется, что я сама чего-то в себе не понимаю.       — Я не грустная, — шучу. — Я голодная.       И кусаю булочку, вымазываясь сахарной пудрой. Женька аккуратно касается кончиками пальцев моей щеки и вытирает пудру, пробуя ее потом на вкус.       — Ты сладкая, — улыбается она. — Как, впрочем, и всегда. Я зажмуриваюсь и прячу лицо в ладонях. Женька, как всегда, умеет смутить кого угодно. Мы сидим в кафе и пьем кофе, невесомо касаясь друг друга коленями. И я чувствую, что мне уже давно не грустно, а невероятно спокойно.       А потом мы снова идем в город и дышим Парижем. Мне кажется, что самое главное — оказаться в этом городе с правильным человеком. Когда ты погружаешься в эти узкие улицы, нужно, чтобы кто-то сумел вывести тебя обратно. И Женька держит меня за руку и ведет.       А я иду.       К музею Орсе мы подходим словно опьяненные городом и утыкаемся в очередь из желающих посмотреть на импрессионистов. Но у нас куплены электронные билеты, и мы идем мимо. Где-то в середине стоит семья с девочкой лет семи. На ней капюшон с трогательными розовыми заячьими ушками. Она понуро опускает голову и почти не слушает, что папа рассказывает ей про Мане.       — Вот так прививается ненависть к искусству, — шепчет Женька. — Когда она вырастет, то даже не поймет, почему от одного упоминания импрессионизма ей станет тошно.       С одной стороны мне смешно, когда я смотрю на эти опущенные розовые уши, а с другой — понимаю, что Женя права. Через насилие к искусству прийти невозможно. Только через желание познать красоту и… любовь.       Мы входим в просторное здание музея Орсе и погружаемся в свет. Раньше это был железнодорожный вокзал, а теперь — один из самых узнаваемых музеев мира. Мы спускаемся вниз за аудиогидом и усаживаемся на лавочку, наблюдая за людьми и скульптурами. Несмотря на внешний шум, внутри себя я чувствую тишину. Женский голос рассказывает нам, как строился музей, а я держу Женьку за руку и стараюсь не думать, сколько людей приходит сюда каждый день, чтобы увидеть то, что раньше казалось им недостижимым.       В Орсе одна из самых больших коллекций импрессионистов в мире, поэтому мы сразу же идем в зал, где собраны самые известные из всех. Эскалатор везет нас наверх, пока наконец не открывает удивительный вид на Лувр через громадные старинные часы. Все люди на фоне этого черного циферблата кажутся нереальными тенями. Женя просит какую-то семейную пару сфотографировать нас. Лиц на фото не видно. Но я четко узнаю и женькин силуэт с высоким хвостом, и свои кудри.       — Мне кажется, это лучшее наше совместное фото, — наконец говорит Женя, когда мы выходим на свет и чувствуем себя оглушенными искусством.       Вокруг Мане и Моне (их невозможно спутать вживую, но абсолютно сложно различать в своей голове), Серра, Ренуар и Дега. Женька долго смотрит на скандальный «Завтрак на траве» и только бурчит: «Ну, нарисовали голую женщину среди мужчин в лесу. И что? Зачем столько шума».       Я смеюсь. Голос в аудиогиде рассказывает нам, как все художники своего времени поддержали Мане и стали рисовать свои «Завтраки на траве». В том числе и Моне, картину которого повесили прямо напротив.       Мы рассматриваем картины, пытаясь представить, насколько в свое время это было ново и безумно. Возле балерин Дега Женя останавливается и принимает танцевальную позу. А я думаю о том, как многие из нас, пытаясь угадать автора, так и говорят «Видишь балерину — знай, что это Дега».       Но Дега — это нечто большее, чем просто балет. Он рисовал и скачки, и купальщиц, и бары Парижа. Вот только к концу жизни почти ослеп и не мог творить. Какое-то время Дега пытался лепить скульптуры, но прекратил и умер в одиночестве, что очень свойственно гениям.       В какое-то время мне кажется, что все трагические судьбы этих художников давят на нас, и Женька тянет меня вниз. Она сосредоточенно что-то листает в телефоне и улыбается.       — Про одну картину мы ничего не будем читать, просто смотреть, — озорно говорит она, а я не могу понять, откуда такая улыбка.       И уже в зале Курбе мне становится понятно. На центральной стене в гордом одиночестве висит она — картина «Сотворение мира».       Какой-то пожилой мужчина даже снял очки, чтобы рассмотреть ее, а я не могу сдержаться, слушая, как Женя беззвучно смеется. Она становится чуть в стороне и шепчет мне на ухо:       — Сейчас гораздо интереснее наблюдать за людьми.       И мы наблюдаем. Кто-то смущается, кто-то рассматривает ближе, а кто-то сразу уходит. Мы же просто стоим в тени и прижимаемся друг к другу, а Женька невесомо гладит мою спину пальцами. И под ними мне становится слишком жарко.       А потом Женя делает с десяток фото возле белого медведя Помпона. Они даже чем-то похожи — наверное, своими улыбками. А я нажимаю на кнопку в телефоне и думаю: «Женька действительно медвежонок, и сейчас ведет себя так же — неуклюже и весело»       И я смеюсь вслед за ней.       В зале Ван Гога больше всего людей, а мы держимся за руки и рассматриваем каждую картину. Возле «Звездной ночи над Роной» мне кажется, что я слышу музыку звезд. Женька тоже стоит молча, а потом ведет меня по кругу и смотрит на все остальное буйство красок великого художника, и мне кажется, что его безумие передается через эти цвета.       Сумасшедший гений, который не справился со своей болезнью и был беден до конца жизни. Теперь же все считают его великим, а я просто чувствую на себе эту невероятную трагедию.       В тишине коридора делюсь этим мнением с Женей, а она рассказывает мне историю:       — В моем любимом сериале «Доктор Кто» есть серия, когда Доктор-путешественник во времени оказывается рядом с Ван Гогом и пытается справиться с его безумием. А потом, чтобы поддержать, приводит настоящего Винсента в Орсе. Они стоят в этом зале, а экскурсовод рассказывает о том, какое место Ван Гог занимает в истории.       Женька находит в интернете этот момент, а я просто стараюсь не думать о том, что все гении — безумцы. И если ты не можешь справиться с этим безумием, то уничтожаешь себя. Но если приручаешь его — становишься великим.       «Ван Гог — самый замечательный художник из всех. Определённо, известнейший и величайший художник всех времён. И мой самый любимый. Он непревзойдённо умел работать с цветом. Он превращал боль своей измученной жизни в восторженную красоту. Боль несложно изобразить, но использовать страсть и боль, чтобы изобразить восторг, и радость, и великолепие нашего мира, никто и никогда такого не делал. Возможно, никто и не сделает.. Я считаю, что этот странный, безумный человек, который бродил по полям Прованса, был не только величайшим в мире художником, но так же и величайшим человеком, кто когда либо жил.»       А вечером мы с Женей обмениваемся подарками из Орсе, которые тайно купили друг для друга. От меня ей достается брошка в виде белого медведя, а мне от нее — обложка для документов с ирисами Ван Гога.       И это те маленькие частички Парижа, которые мы увезем с собой домой — по разные стороны мира. Женька прикалывает брошь к своему пальто, а потом ныряет ко мне под одеяло и прижимается сильнее. Я чувствую, как ноги гудят, а перед глазами — только вихрь красок. И через весь этот калейдоскоп звуков и изображений в моей голове я с удивлением слышу, как Женя поет мне колыбельную про лунного медведя и говорит о любви.       Так в тишине нашей квартиры в центре Парижа эти слова кажутся мне самыми правильными в мире. Потому что я понимаю, что какой бы безумной мне не хотелось иногда казаться, рядом со мной есть люди, которые не дадут упасть в бездну и будут держать за руку, пока тьма не отступит.