Как же мы счастливы

      Я просыпаюсь рано утром и прислушиваюсь к тишине. В квартире слышно только, как тикают часы и дышит Женька. Ее волосы разметались по подушке, а лоб нахмурен. Словно сон, который она видит, напряженный и страшный. Я целую Женю и отгоняю кошмары. Спустя время она чему-то улыбается и прижимается ко мне сильнее. Я выдыхаю.       Послезавтра нам пора улетать, и эта мысль меня немного тревожит. С одной стороны я соскучилась по работе, потому что не представлю безо льда свою жизнь. С другой же — Париж стал очень близким, а Женя еще ближе. Потому что в первый раз за все время мы живем вместе несколько дней и все еще не устали друг от друга. Я вижу ее, когда просыпаюсь и когда засыпаю. И весь день мы не отходим друг от друга надолго. Эти каникулы делают меня спокойнее и умиротвореннее. Мне просто хорошо сейчас, и сегодня я хочу верить, что, когда все закончится, мы сможем нормально работать.       Женька просыпается и целует меня в щеку.       — Почему ты смотришь на меня так странно, — сонным голосом говорит она. — О чем ты думаешь?       Я закусываю губы и наконец отвечаю:       — О том, что мы скоро разъедемся и снова станем по разные стороны баррикад…       Женька хмурится и берет меня за руку:       — Да. Я буду стараться побеждать, ты тоже будешь стараться это делать. Но золото всего одно. Не бывает двух золотых медалей, — ее слова больно отзываются в моем сердце. — Но не это самое главное, Тери. Мы будем честно делать свое дело и идти к главной цели — к Пекину. И когда закончится Олимпиада, я вернусь.       В этот момент мое сердце начинает биться еще сильнее. Мы никогда не говорили о будущем, словно это была запретная тема. А вот сейчас наконец начинаем все прояснять.       — Я всегда утверждала, что не буду жить в Канаде и вернусь в Россию, — продолжает Женя. — Моя цель — Олимпиада. И потом я вернусь. В Россию… и к тебе, если ты будешь этого хотеть.       И тогда я понимаю, что не могу тоже молчать:       — Даже если ты не выиграешь золото?       Это чертово золото стало между нами в прошлый раз, а потом все слишком запуталось. Поэтому теперь я хочу все прояснять сразу. Золото в соревнованиях одно. И оно мне тоже нужно. И как бы странно это ни звучало, я не откажусь от этой победы даже ради Женьки. И кто бы ни поехал из моей команды на Олимпиаду, я буду делать все, чтобы эта девочка стала лучшей в мире. Женя молчит и подбирает слова.       — Я сделаю все, чтобы на этот раз получить золото.       — Я тоже, — отвечаю ей.       Женька смотрит на меня еще пристальнее и выдыхает.       — Я вернусь в любом случае, Тери. С золотом или без, побежденная или победившая. Не имеет значения. Я вернусь, чтобы начать все заново. И я не знаю, будешь ли ты при этом ждать меня, буду ли я достойна быть с тобой, будем ли мы хотеть любить друг друга. Я ничего не знаю, кроме того, что после Пекина я вернусь домой. Может, даже начну выращивать ирисы, как мы уже говорили, или рисовать дизайны для костюмов. Я не знаю, как там будет, но это сейчас не важно. Сейчас есть я, ты и Париж…       Я хочу что-то сказать ей в ответ, но чувствую только губы Жени у себя на шее и теряю голову.       — Мы со всем разберемся, — успеваю выдохнуть я.       — А сейчас я разберусь с тобой, — шепчет мне Женька и откидывает одеяло. ***       В город мы выходим ближе к обеду и понимаем, что вокруг становится серо и почти собирается дождь. Мне кажется, что в такую погоду как раз и стоит посещать кладбище. Женя соглашается со мной, но по пути мы все-таки заходим на Площадь Вогезов — самую старую площадь Парижа, затерянную среди домов. И там нас настигает ливень. Смеясь, прячемся под аркаду и вбегаем в чайный магазин. Вместо звуков на нас обрушиваются запахи — корицы, цветов и фруктов. В уголке можно посидеть и продегустировать чай дня. Сегодня это «Утро в Париже». И нам кажется, что это просто самый символичный выбор из всех. Мы пьем чай и смотрим на дождь за окном, который, похоже, собирается закончится так же внезапно, как и начался. Я выбираю чаи в подарок, понимая, что так смогу угодить практически всем, потому что подарок необычный и в Москве такого не найдешь. Мы с Женькой показываем друг другу самые лучшие варианты и запаковываем все в пакетики.       А потом идем гулять по кварталу Маре, заглядывая в антикварные магазины. И там я наконец нахожу украшение для Дианы — кулон в глазури цвета моря. От бирюзового до темно-синего. Когда я держу его в руках, то чувствую, словно в ладони у меня одновременно вода, небо и космос.       На Пер Лашез мы приезжаем уже ближе к вечеру, и поэтому народа там не так много. Из суеты города ты словно окунаешься в тишину. И тоже начинаешь молчать, не издавая лишних звуков. Мы рассматриваем карту этого города мертвых и думаем, куда все-таки пойти. А потом сворачиваем направо и идем по навигатору, находя последнее место покоя Айседоры Дункан, Сары Бернар, Джимма Моррисона и Модильяни.       В таких местах как это я всегда думаю о том, как коротка жизнь и о том, что ты оставишь после себя. На могиле Модильяни — камешки и кисточки, у Джима Моррисона — барабанные палочки и ленточки. И сейчас там сидит молодой человек и напевает песню «The end».       На могиле Шопена Женя прикасается к камню рукой и закрывает глаза. А я чувствую кожей, как она благодарит его за музыку, которая вдохновляла нас всю Олимпиаду. Внутри себя Женька сейчас танцует свою короткую программу, которая раньше причиняла ей боль. Сегодня, мне кажется, она отпускает прошлое окончательно и оставляет лишь гениальную музыку.       Навигатор ведет нас через склепы дальше, и мне думается, что мы никогда не выйдем на тропинку, но в итоге достигаем цели.       Молча смотрим на громадного каменного сфинкса, обнесенного стеклом. По городской легенде, если поцеловать этот памятник, то ты обязательно найдешь свою любовь. Однако помада разрушала камень, и поэтому ради спасения скульптуры ее обнесли стеклом. Вокруг цветы и записки. И я понимаю, что это самая популярная могила на всем кладбище. Записки на разных языках, пожелтевшие от ветра и дождя. Но сфинксу, как и похороненному здесь Оскару Уайльду, уже все равно. Женька осматривает памятник вокруг, а потом читает вслух то, что написано на самой новой записке, еще не успевшей превратиться в мусор:       «В нашем столетии эту любовь понимают превратно, настолько превратно, что воистину она теперь вынуждена таить своё имя. Именно она, эта любовь, привела меня туда, где я нахожусь сейчас. Она светла, она прекрасна, благородством своим она превосходит все иные формы человеческой привязанности. В ней нет ничего противоестественного. Она интеллектуальна, и раз за разом она вспыхивает между старшим и младшим, из которых старший обладает развитым умом, а младший переполнен радостью, ожиданием и волшебством лежащей впереди жизни».       Мне кажется, что эти слова из судебной речи Оскара Уайльда говорят обо всем. И я рассказываю Женьке историю его предательства и борьбы. Как великий писатель, который при жизни стал известен, был осужден за недостойное поведение и свою любовь. А потом никогда не вернулся в Англию, где его имя стиралось со всех произведений. Отсидев срок в тюрьме, Уайльд переезжает во Францию, меняет имя и больше не пишет шедевры. Умирает он в одиночестве, потеряв до этого способность говорить. Великий писатель, прославивший свою страну, умирает вдалеке от нее в забвении и стыде.       И только спустя много лет суд Великобритании признает процесс над Оскаром Уайльдом ошибочным и позорным. Но это абсолютно не меняет сути. Имя писателя возвращается на книги, им гордятся соотечественники. Но сам Уайльд никогда этого не узнает. Он умер, считая, что его любовь и произведения ничего не стоят. А потомки тех, кто убили его, теперь с восхищением ставят по его пьесам спектакли. В этом и заключается самый главный цинизм истории — нет пророков в своем отечестве. Им нет места среди ненависти, непонимания и отчаянья. И эти преданные гении всю жизнь борются с осуждением и ограниченностью — вместо того, чтобы творить.       Я нахожу это безумно грустным и печальным, и мне кажется, что Женя чувствует это. Она садится на лавочку и смотрит на каменного сфинкса, слушая тишину. Все мы иногда чувствуем себя преданными и обманутыми. В тот момент, когда думаем, что нас должны защитить и уберечь, но люди проходят мимо. Те самые люди, которые потом будут паразитировать на таланте и результатах. Поэтому я обнимаю Женьку и целую ее в щеку, оставляя свою губную помаду на ее щеке. Пусть ее кожа — это не гранитный камень сфинкса, но если верить, то и этот поцелуй сможет дать силы нашей любви… той, которую все еще нужно держать в тайне.       А потом, по просьбе Жени, я читаю ей вслух свою любимую сказку Оскара Уайльда про счастливого принца, который жил без забот, а когда умер, то получил от горожан памятник из золота, с глазами сапфирами и наконечником для шпаги в виде рубина. Так спустя время он раздал это все бедным и нуждающимся с помощью ласточки, оставшейся зимовать с ним и помогать людям, а потом замерзшей от холода. И когда у принца не осталось ничего, чтобы спасать других, жители города сняли его статую, так как она стала слишком уродливой без драгоценностей, и переплавили ее в метал. Все, кроме свинцового сердца, но и его выбросили в кучу мусора, где уже лежала мертвая ласточка.       Я смотрю на Женьку, которая молча сидит передо мной и кусает губы. И знаю, о чем она думает. Я тоже постоянно размышляю об этом. Об отдаче, людях, предательстве и слепоте. О том, где найти силы со всем справиться и каждый день сиять, даже если за это тебя будут ненавидеть.       Но сказка про Счастливого принца всегда дает мне надежду, несмотря ни на что:       «– Принеси мне две самые ценные вещи, которые ты только найдешь в этом городе, – повелел Господь Бог одному из своих Ангелов, и принес ему тот Ангел расколотое сердце из свинца и маленькую мертвую птицу.»