Как же мы счастливы

      Я открываю глаза и смотрю в потолок. Завтра у нас самолет. Вначале улетаю я, а потом, спустя два часа, и Женя. Сердце отчаянно щемит от таких мыслей. Мне действительно было хорошо все эти дни, но работа постепенно подступает, а мы не можем сбегать вечно.       Женька спит, подложив руку под щеку, и ее волосы разметались по подушке, не оставляя свободного места. Я касаюсь прядей пальцами и прижимаю Женьку сильнее к себе.       — Канада — это не параллельный мир, — шепчет Женя сквозь сон. — Мы совсем скоро увидимся еще на Гран-При.       Я кусаю губу, не давая мыслям победить.       — Знаю, — отвечаю вслух. — Но каждый имеет право думать о грустном.       Женька открывает один глаз и ехидно осматривает меня.       — Конечно. Но сегодня у нас нет на это времени.       Я смеюсь. У Жени всегда и все запланировано. Она подошла к этой поездке очень ответственно, в отличие от меня. Я же просто доверилась ей целиком. И сейчас чувствую, как бьется женино сердце, и мне становится тепло.       Мы выходим из квартиры в беретах и кутаемся в пальто. Сегодня с утра холодает, поэтому берем у Пьера теплый чай с корицей и имбирем, а еще свежие булочки с лимоном.       Женька идет, балансируя по парапету, и напевает что-то под нос.       — Когда-нибудь я поставлю про это показательный номер, — наконец говорит она.       — Про что? — спрашиваю я. — Про булочки?       Женька смеется.       — Про Париж. Небо… любовь… и тебя.       Я улыбаюсь ей в ответ.       — Мне кажется, что у тебя и так слишком много номеров про меня.       — А разве может быть много номеров про тебя? — невинно интересуется Женя и касается своими губами моей щеки. — И про Париж… сколько бы про него не рассказывали — всегда выходит что-то новое.       Я вынуждена согласиться с ней. Париж вдохновляет слишком многих людей, но у всех получается что-то свое. И у Жени в том числе. Если бы я когда-то ставила номер, я рассказала бы про тишину Пер Лашеза и несправедливость Оскара Уайльда. Или про безумного Ван Гога, который не мог найти покой. Я качаю головой и пишу Дане свои идеи. Он отвечает спустя десять минут.       «Мне нравится. Но неужели даже в Париже ты не можешь не думать о работе?»       И в этот момент я понимаю, что да. Не могу. Потому что моя работа — это то, что делает меня мной. И если этого не принимать, все не имеет значения.       Женька при этом фотографирует какие-то цветы по дороге и сосредоточена на своем. Мы не пытались жить вместе в период соревнований и рабочих моментов. И я не знаю, насколько хватит ее принятия — с одной стороны. Но с другой — мы знакомы 12 лет. И это такой кусок жизни, за который мы прожили столько, что уж как-нибудь разберемся. Когда я смотрю на женькину улыбку, то верю, что мы обязательно справимся со всем, что бы ни подкинула нам Судьба. Потому что ее красные нити сейчас держат нас в этом безумном мире и не дают упасть.       Мы просто гуляем по городу и не пытаемся найти что-то специально. И Париж открывается нам совсем с другой стороны. Мы замечаем детали — граффити, рисунки, картины. А еще то, как в городской архитектуре спрятаны парки, лавочки и обзорные площадки. Мы заходим в маленькие магазинчики и книжные, вдыхаем запах типографской краски и касаемся пальцами репродукций.       — В Гарри Поттере есть зелье Амортенция. И оно пахнет для каждого человека чем-то, что он любит больше всего, — задумчиво произносит Женя. — Вот для меня это запах новых книжек, свежего морозного утра… и твоих духов. А для тебя?       Я смотрю на Женю и понимаю, что она сейчас открывается мне еще больше и поэтому я тоже отвечаю ей:       — Вишня, лимон и мята. Летом. Она бы пахла для меня летом.       И Женька все понимает, притягивает меня к себе и целует в уголок губ. Я чувствую ее вишневый блеск и держусь, чтобы не упасть.       А потом мы заходим в магазинчик нашего любимого испанского бренда и выбираем себе шарфы. Они яркие и красочные, словно впитывают в себя все краски уходящего лета. На моем — яркие круги и перья. А на женькином — радужные колибри. Когда мы кутаемся в эти новые шарфы, мир вокруг кажется более ярким и счастливым.       И мы идем по Парижу, врезаясь в этот город и не встречая сопротивления. Мы здесь уже свои и больше ничего не нужно доказывать. Поэтому когда наконец все дороги впервые за все время приводят нас на Сите, мне кажется, что это самое правильное место и время.       Мы выходим к Нотр-Даму и словно окунаемся в непривычную тишину. Люди все еще стремятся туда, как к самому сердцу Парижа, но смотрят на него украдкой и с печалью в глазах.       Когда в апреле новостные каналы передали, что Нотр-Дам горит, мне стало страшно. Потому что казалось, что он не может исчезнуть. Нотр-Дам не имел права сгореть, потому что он уже давно не принадлежит сам себе. Он — нечто большее для всех нас.       Женька тогда прислала мне сообщение и сказала, что мы все равно поедем в Париж, потому что она отказывается верить в то, что Нотр-Дам потерян. И мы вместе со всем миром смотрели на фото, где крыша одного из самых прекрасных храмов мира пылала, словно это был ад. Наверное, так оно и было, потому что когда я вспоминаю эту картину, мне становится страшно.       В тот момент мне казалось, что надежды больше нет, но потом пламя потушили, и пожарные вместе с президентом страны ворвались в Нотр-Дам. И тогда люди начали плакать. Не потому что все было потеряно. А потому что все самое важное удалось спасти. Несколько часов действий пожарных помогли грамотно предусмотреть, что сгорит только деревянное перекрытие крыши и шпиль. А вот камень собора не пустит пламя дальше. Когда огонь утих, оказалось, что внутри не пострадал даже стул, а витражи остались целыми.       И тогда мир выдохнул. Нотр-Дам не уничтожен. Его можно восстановить. И только в этот момент тысячи людей наконец признали, что пожарные были правы, не выливая на собор тонны воды, а выжидая. Так и сейчас, несмотря на то, что Нотр-дам похож на сгоревшую птицу, он должен возродиться. Как феникс. Из пепла и копоти.       Я стою и смотрю на это монументальное сооружение и думаю, что это пример для всех нас, как нужно бороться и воскресать. Потому что всегда, даже после самого сильного пожара, который уничтожает все, остается надежда. И спустя время эта надежда возрождает тебя с самого дна отчаянья.       — Все, что остается — это любовь, — тихо говорю я.       Женька утыкается носом мне в плечо:       — А еще мы. Мы остаемся.       Я кусаю губы и не хочу ей возражать о том, что мы никогда не остаемся. Мы всегда меняемся и никогда не возвращаемся прежними. Ведь чем больше мы находимся вдалеке друг от друга, тем сильнее видим различия. И это неизбежно. Но я молчу, потому что сегодня не время и не место обсуждать такое. Сейчас мы стоим напротив Нотр-Дама, который отстраивается силами тысяч людей, и чувствуем, как его величие проникает через кожу. Он возрождается с каждым днем. И вместе с ним возрождается каждый человек, которого сожгли изнутри. В том числе и мы.       Тем более мы.       — Тери, — наконец произносит она. — Ведь если после всего остается любовь, почему люди ненавидят? Почему создают уродство или хотят уничтожить прекрасное? Почему они не видят, что на самом деле красиво, а что убого? Почему не защищают то, что им дорого, и позволяют вмешивать в грязь достойное восхищения?       Я смотрю на Женю и понимаю, что это все больше, чем просто размышление перед Нотр-Дамом или Парижем. Это все про нас, и мне нужно найти для нее правильные слова.       — Потому что все мы по итогу получаем то, что заслужили, Женя. Кто-то становится хранителем прекрасного, а кто-то — восхищается ничтожным. Нельзя изменить людей или заставить их любить себя. Можно просто жить так, чтобы не было стыдно, и делать то, что будет менять это мир, а не умножать в нем мусор. Просто нужно быть честной... и счастливой. Женька кивает и находит мою руку, пряча ее в свою ладонь.       — Пообещай мне, Тери, — тихо-тихо говорит Женя. — Даже если когда-нибудь тебе покажется, что грязи и зла больше, чем всего остального, когда безумие или одиночество станут слишком осязаемыми, пообещай, что ты вспомнишь этот день. Не меня или нас с тобой. А Нотр-дам. То, как через огонь и пепел его возрождала не ненависть и злость… а любовь и надежда. Потому что, если для него еще не все потеряно, то ни для кого не поздно.       Я сжимаю женькину руку и киваю. Потому что в данный момент я чувствую за своей спиной крылья, которые способны победить все.       Даже те страхи, которые мое сердце уже и не надеялось преодолеть.