Не вспоминай меня

      Амнезия.              Это слово набатом звучало в голове Гончаренко всю дорогу домой. Оно било по голове весь вечер и утро следующего дня. Вместе с чувством вины, что разъедало его все больше с каждой минутой. Усиливалось, когда кто-то из команды интересовался самочувствием Вани и тем, на какое время он выбыл из игры. Виктор терпеливо отвечал на все вопросы и предлагал поехать навестить Облякова в больнице после тренировки. Первыми вызвались Федя и Ильзат, и каким-то образом, травмированный и невесть откуда взявшийся, Кучаев. У Гончаренко, конечно, были некоторые догадки, но озвучивать их даже мысленно, он их не хотел. Потому что, как минимум, это не его дело.              Гончаренко едва дождался окончания тренировки, то и дело нервно поглядывая на часы. В нем разрасталось чувство беспокойства: как там Ваня? Все ли хорошо? Как прошли обследования? Не скучно ли ему? Может ему что-то нужно? Он сам не понимал откуда это все в его голове.       Их отношения с Ваней сложно было назвать дружескими или даже приятельскими. Скорее наоборот. Гончаренко не раз слышал, как мальчишка покрывал его последними словами, закрываясь в своей комнате на базе. И, если быть откровенным, было за что. Обляков вызывал в нем странное раздражение. Которое возникло у него буквально с первого взгляда на него. В тот день, когда он впервые появился на базе, только пришел в команду. Виктор застал его весело хохочущего в небольшой компании игроков. Среди остальных футболистов с его ростом, слегка взъерошенными волосами и ямочками на щеках был похож скорее на подростка, чем на взрослого парня. Тогда Виктор почувствовал себя школьником, который дергает впереди сидящую девчонку за косички, в надежде на то, что та обратит на него свое внимание и будет носиться за ним по всему классу, пытаясь дать сдачи. Вот и у него возникло желание, чтобы Ваня прекратил улыбаться и обратил свое внимание на тренера.              — Обляков! Если ты новенький, это еще не значит, что тебе будут какие-то поблажки! Прекратили ржать как кони и быстро на разминку, — Гончаренко сам не понимал, зачем выделил тогда из общей толпы Ваню.              — Но мы и есть кони, Виктор Михайлович! — попытался пошутить Обляков.              — Ты еще ни разу не конь и даже не жеребенок. А кто много болтает, полирует скамейку.              Тогда он добился чего хотел. Улыбка Вани тут же померкла, ноздри раздулись, а лицо порозовело от возмущения, было видно, что молодой человек из последних сил сдерживается, чтобы не ответить какой-нибудь грубостью. Виктора тогда эта реакция позабавила, и с тех пор для него это стало своеобразной игрой, ему каждый раз хотелось разозлить его или вывести из себя. Гончаренко не мог или не хотел понимать природу этого желания, но не отказывал себе в очередной колкости в адрес новичка. Поэтому тренировки вскоре превратились в изощренные издевательства над Ваней.              — Обляков, ты ведь хотел стать конем, вот и паши, как лошадь!              — Обляков, кто так пасует? У тебя ноги деревянные или ты разучился играть?              — Обляков, ты слишком плотно позавтракал, что не можешь поднять свой зад и начать нормально бегать?              — Обляков, ты считаешь себя настолько гениальным футболистом, что можешь себе позволить опаздывать на тренировки? Я бы тебя даже просто футболистом не назвал!              — Обляков, быстрее! Представь, что мяч — это девки, за которыми ты бегаешь после тренировки!              — Обляков! Обляков! Обляков! Обляков! Обляков! — фамилия несчастного Вани произносилась на тренировке больше всех.              Ване доставалось больше всех за любой промах, за малейшую ошибку. Гончаренко доставляло какое-то мазохистское удовольствие наблюдать, как злится на него Обляков, как сжимаются его кулаки, как тот скрипит зубами от бессилия и злится, злится, злится. С какой яростью в такие моменты Ваня начинал носиться по полю и отрабатывать удары, наверно, в эти моменты он представлял, что бьет своего тренера, а не бедный и несчастный мяч.              Даже когда Ваня делал все идеально, Виктор лишь усмехался и говорил:              — Все играли так плохо, что даже Обляков на их фоне выглядел не так глупо, как обычно.              Хотя, конечно, Гончаренко говорил в такие моменты неправду. Ваня был отличным игроком, но ему не хватало опыта, Виктор из раза в раз ставил его в старт, обещая при этом посадить того на скамейку до конца сезона, если тот будет плохо играть. И Обляков играл, прибавляя с каждой игрой, пытался, старался, падал и вновь поднимался. Но Виктору было мало, поэтому он продолжал гонять бедного парня, шпыняя его за грехи всей команды. Остальные игроки к этому относилась странно, они лишь закатывали глаза на очередную обидную фразу и понимающе подбадривали Ваню, словно они знали что-то, о чем сам тренер пока не догадывался. Или не хотел догадываться.              

***

      Ване было скучно. В четырех стенах, в больничной палате ему безумно тоскливо. Сегодня голова уже не болела и чувствовал он себя прекрасно, был готов хоть сейчас уйти домой, а завтра пойти на тренировку. Поэтому он с нетерпением ждал прихода Виктора Михайловича и кого-то из его друзей. Но тот не уточнил время своего визита и поэтому Ваня то и дело поглядывал на часы, надеясь, что скоро кто-то к нему да заглянет. Но только врачи или медсестры сновали вокруг, заставляя в сотый раз сдавать кровь, или звали на очередное обследование. Кажется, его разглядели и просканировали уже с ног до головы, а им все мало. Ване рекомендовали больше отдыхать и спать, запрещая пользоваться телефоном, но сон не шел и ему приходилось просто лежать и смотреть в потолок в ожидании. Время тянулось ужасно медленно, перевалило за полдень и уже близилось к вечеру, а к нему так никто и не торопился приехать. Неужели про него забыли так же, как и он позабыл целый год своей игры в ЦСКА?              Дверь в палату распахнулась неожиданно, и к нему ввалились трое молодых людей, которых Ваня, как не силился, но вспомнить не смог. То есть он теоретически знал, что они игроки красно-синих, да и они когда-то встречались во время игр между их командами, но когда Ваня вглядывался в их лица, в голове оставалась пустота и смутные-смутные воспоминания.              — Привет, Ванька! — сказал один из них, светловолосый и с ямочками на щеках, — нам Михалыч сказал, что тебе память отшибло. Ты правда нас не помнишь?              — Правда, — виновато улыбнулся Ваня, — но надеюсь, что скоро поправлюсь и все-все вспомню.              — Тогда смотри: я Федя, это Костя, а это Ильзат. Мы с тобой друзья и ты торчишь нам пять тысяч долларов.              — Федя! — одернул Чалова Костя, — не обращай внимания — он просто придурок.              — От придурка слышу!              — Так, давайте вы свои семейные разборки оставите на потом, — перебил их Ильзат, — мы, вообще-то, к Ване пришли.              — Точно, давай Ванька рассказывай — как ты тут? Тебя не обижают? Кормят нормально? Черт, а мы ничего не принесли! — хлопнул себя по лбу Федя.              — Все нормально, ребят. Диету никто не отменял, — улыбнулся Ваня, глядя на парней. Наверно, они и правда друзья, потому что они ему определенно нравятся, — мне просто тут ужасно скучно, а телефоном пользоваться не разрешают.              — Ладно, обещаем, что завтра принесем тебе кроссворды, будешь мозги разминать, чтобы они у тебя в желе не превратились от скуки, — пообещал Федя.              — А… — Ваня на секунду запнулся и смутился, — Виктор Михайлович придет?              — Собирался вроде. А что? Уже прикидываешь в каком направлении прятаться? — сказал Ильзат.              — Нет, я наоборот. Ждал его, — растерянно ответил Обляков, глядя на вытянувшиеся лица друзей.              — Тебя точно хорошо головой приложили! — воскликнул Федя.              — Ты уверен, что мы об одном и том же человеке сейчас говорим? — осторожно уточнил Костя.              — Ну, наш тренер, он вчера тут был. Обещал сегодня снова прийти.              — И что вы даже не поубивали друг друга?              — А должны были? — не понял Ваня.              — Так ты его терпеть не можешь. А он постоянно к тебе цепляется.              — А знаете что? — Ваня не мог поверить в то, что говорит Федя, поэтому решил поменять тему, — а расскажите лучше, про этот год, что я пропустил? Может это поможет мне побыстрее вспомнить?              Обляков с интересом слушал истории друзей, которые наперебой рассказывали забавные случаи, самые лучшие матчи и его успехи и неудачи, которые случились за год. Все это сопровождалось шутками и подколами в адрес друг друга, шуточными подзатыльниками, что раздавал Костя в адрес Феди и закатыванием глаз Ильзата, что советовал им уже уединиться и там поубивать друг друга, ну или заняться чем-то поинтереснее. Ваня не совсем понимал на что намекает Ахметов, но по тому, как спокойно относились к этому и Чалов и Кучаев — все, что происходит между ними, это нормально. Спустя час троица уходит, обещая прислать завтра кого-нибудь еще из команды. А Ваня не решался сказать, что он почему-то до сих пор ждал одного человека.              

***

      Гончаренко, перед тем как ехать в больницу к Ване, решил заглянуть в магазин. Он не знал, что любит Ваня поэтому долго бродил среди стеллажей, раздумывая, что могло бы ему понравиться. Он завис у полок с фруктами, раздумывая, что лучше взять: банальные апельсины или лучше мандарины? Может бананы? Или виноград? Подумав, он решил взять зеленых яблок, ориентируясь на свой вкус. Пусть сегодня он ошибется, а завтра, узнав предпочтения Облякова, обязательно привезет ему то, что он любит. Прихватив пару плиток шоколада на кассе, он поспешил в больницу, пока время посещений не закончилось.              Виктор пришел как раз вовремя. На входе ему встретились о чем-то яростно спорящие Федя с Костей и Ильзат, который кажется, готов был провалиться сквозь землю, лишь бы сбежать от этих двоих. Заметив его, все трое замолчали и бросили на него странные взгляды, значение которых Гончаренко не совсем понял, поэтому решил не обращать внимания. Не забыв напомнить молодым людям, что завтра тренировка в десять утра, он вошел в больницу и направился в палату к Ване.              — Привет, Ванечка, — мужчина осторожно зашел, только в этот момент он понял то, что Ваня уже мог все вспомнить, — как ты себя чувствуешь?              — Вы пришли! — совершенно искренне обрадовался Обляков. Значит, не вспомнил.              — Я же обещал, — улыбнулся Гончаренко, — вот это тебе. Тут книги о клубе и фотографии. Это должно помочь тебе вспомнить.              — И яблоки?              — И яблоки. И шоколадка, только если мы об этом никому не расскажем!              — Спасибо, — Ваня расплылся в благодарной улыбке, — как вы узнали, что я люблю именно зеленые? А, наверно, знали, да? И шоколад — мой любимый!              — Нет, Вань, я не знал. Просто мне тоже нравятся именно зеленые яблоки, — сказал Виктор, присаживаясь в кресло напротив кровати Вани и наблюдая, как он направляется в сторону раковины, чтобы помыть фрукты.              — Будете? — предложил Обляков, протягивая яблоко.              — Нет, ешь, тебе нужнее. Как ты себя чувствуешь?              — Отлично! Ничего не болит! Вот только я так ничего и не вспомнил. Врач сказал, что это нормально, — ответил Ваня, откусывая яблоко, и блаженно закатил глаза.              Он так аппетитно им хрустел и радостно улыбался, что Гончаренко готов был носить ему фрукты каждый день, лишь бы на его лице всегда было подобное выражение — счастливое и довольное. Виктор неожиданно для себя осознал, что видеть на лице Вани улыбку гораздо приятнее, чем злость или раздражение. В груди расползлось странное, неуместное тепло от благодарного и полного восхищения взгляда Облякова. Это странно, но теперь хочется, чтобы он смотрел на него так постоянно. Каким-то магическим образом, Ваня, сам того не ведая, умудрился за два дня полностью поменять отношение к нему.              — Виктор Михайлович, — голос молодого человека вывел из раздумий, — Федя сказал, что я вас терпеть не мог. Это правда?              — Ну откуда я могу знать, какие чувства ты ко мне испытывал? — улыбнулся Виктор, глядя на то, как смутился Ваня.              — Я… Я не помню…              — Но Федя в чем-то прав. Я, правда, действительно заслужил, чтобы ты меня ненавидел.              — Но вы такой… Такой… я не понимаю за что…              И Гончаренко рассказал обо всем, упустив лишь некоторые совсем обидные детали и свои странные чувства, что побуждали его вести себя словно третьеклассника. Ваня слушал и задорно смеялся, словно это было не с ним, а с кем-то другим и не он весь год терпел подколы и издевательства. И во взгляде Виктор не видел ни капли злости, обиды или разочарования. Лишь яркая улыбка и светящиеся глаза.              — Мне кажется, вы меня обманываете! — рассмеялся Ваня после очередного рассказа.              — Это почему? — удивился Гончаренко.              — Тот, кого вы описываете, не принес бы мне яблок в больницу и не развлекал рассказами до вечера, вместо того, чтобы идти домой после тренировки, — уверенно ответил Ваня.              — Ох, Ванечка, к сожалению это правда. Мне бы хотелось, чтобы ты смог меня простить. Не сейчас, — быстро добавил Виктор, видя, что Ваня собрался возразить, — а потом, когда ты все вспомнишь.              — Договорились! — согласился Обляков.              — Уже поздно, а тебе нужно отдыхать, — Гончаренко поднялся, собираясь уходить.              — А вы… Сможете завтра прийти? — карие глаза смотрели с надеждой, что отказать просто невозможно.              — Думаю, что да. И кто-то из команды еще обязательно придет.              — Ага, только я их все равно не помню.              Гончаренко усмехнулся и, попрощавшись, ушел, чтобы на следующий день обязательно вернуться.              Так продолжалось всю последующую неделю. К Ване каждый день обязательно кто-то приходил, навещал, развлекал разговорами и историями, в какой-то степени он знакомился со всеми заново. Обляков слушал, но все равно ничего вспомнить не мог, как бы он не старался — память возвращаться отказывалась.              Виктор тоже ходил к нему каждый день. Каждый раз принося с собой фотографии, книги и любимые зеленые яблоки Вани. Это тоже мало в чем помогало, зато каждый раз Обляков расцветал в благодарной и смущенной улыбке. Они много разговаривали, Ваня рассказывал о своей жизни до перехода в ЦСКА, о том, как ему игралось в Уфе, как он и мечтать не смел, что заиграет в Москве, какие фильмы любил или книжки читал. Каждый день Гончаренко, узнавая что-то новое о Ване, удивлялся тому, насколько он разносторонний.              В тоже время Ваня сыпал вопросами о нем, забавляя своего тренера мило розовеющими щеками, когда ему кажется, что спрашивал он что-то слишком личное. Но Виктор не против, он рассказывал Ване все, что тому интересно: начиная своей футбольной карьерой и заканчивая тем, чем он любит заниматься в выходные дни.              С каждым днем, глядя на солнечную и такую искреннюю улыбку Вани, его непосредственность и немного детскую наивность, Гончаренко нестерпимо хотелось обнять его. Желание обижать и выводить из себя куда-то бесследно пропало вместе с раздражением, которое когда-то вызывал этот невероятный мальчишка. Он пытался доказать самому себе, что Ваня вызывал в нем лишь отцовские чувства и он видел в нем сына, которого у него никогда не было, да и вряд ли уже появится. Виктор одергивал себя каждый раз, когда смотрел на Облякова, напоминая себе, чем опасны подобные желания.              — Виктор Михайлович! Меня завтра выписывают! — радостно объявил Ваня в очередной его визит.              — Это отличная новость, Ванечка, — улыбнулся мужчина.              — А когда вы разрешите мне вернуться к тренировкам? — умоляющий, полный надежды взгляд.              — Доктор сказал еще как минимум неделя полного покоя, отлежишься дома, а потом посмотрим, — вздохнул Гончаренко. Ему будет не хватать этих вечерних посиделок, незаметно для себя он успел к ним привыкнуть.              — Я дома умру от скуки! — Ваня надул губы, что в очередной раз делало его похожим на обиженного ребенка.              — Я попрошу кого-нибудь из команды приходить к тебе в гости, — Виктор не мог сдержать улыбки, глядя на мальчишку.              — Лучше вы приходите! — выпалил Ваня, и лишь через секунду сообразив, что он только что сказал, залился румянцем.              — Я? — удивленно переспросил Гончаренко.              — Вы… — тихо ответил Ваня.              — Ну я, так я. Если обещаешь выполнять все предписания врача.              — Обещаю! — радостно воскликнул Обляков.              А Виктор глядя на его счастливое лицо, понял, что, кажется, конкретно влип.