Не вспоминай меня

      После ухода Гончаренко Ваня чувствовал себя странно.              Вообще, все то время, что прошло с момента, как он очнулся в больничной палате, он ощущал себя жутко неуютно и непривычно. Он так и не понял, что было в тот день между ним и Виктором Михайловичем: ощущалось явное напряжение, но оно было не тем, что помнил Ваня. В те два месяца, что он забыл, в их отношениях явно что-то поменялось. Потому что тот, прежний Гончаренко, никогда его не звал не то что Ванечкой, а просто по имени. И почему он держал его за руку, а потом смотрел на него так странно? В этом взгляде Обляков больше не видел ни презрения, ни высокомерия, что он наблюдал весь год, который провел в ЦСКА. Кажется, Виктор Михайлович и правда за него испугался, может в этом вся причина? Просто банальный испуг за своего игрока? И за то, что за него придется нести ответственность в случае чего? В тот день это казалось наиболее логичным ответом.              Но не сегодня. Этот визит выбил у Вани все связные мысли из головы. Все эти слова, извинения, яблоки, в конце концов — все это так необычно и непривычно, что Обляков просто растерялся. Что же такого он мог забыть? И почему при взгляде на тренера у него так странно теплело в груди? Да и от Гончаренко теперь веяло чем-то родным, а не холодной отстраненностью, как раньше.              Ваня пытался сложить в своей голове паззл — два месяца назад у него было первое сотрясение и первая потеря памяти. То есть он не помнил Виктора Михайловича, как и всех тех, кого он знал по клубу. Неужели после той его травмы тренер изменил свое отношение к нему? Но почему? Ведь он остался тем же Иваном Обляковым, которого грозились посадить на скамью до конца сезона, а потом и вовсе продать куда-нибудь в Уфу или того хуже в ФНЛ. Значило ли это, что что-то изменилось в самом Гончаренко? Он ведь что-то пытался сказать, но так и не договорил.              У Вани скопилось столько вопросов и кусочков мозаики, но ни ответов, ни цельной картинки у него так и не появилось.              Но в любом случае, то, что Виктор Михайлович хотел, чтобы Ваня его простил, уже радовало. Он надеялся, что не будет больше несправедливых упреков, обидных шуток и подколов. Пусть все это заставляло его доказывать тренеру и всем, что он достоин, давало злость, упорство, чтобы падать и снова вставать, но определенно, было очень обидно. Иногда до такой степени, что нередко хотелось просто все бросить и уйти, не приходить на очередную тренировку, раз уж он настолько ужасный футболист. А уж кричать в пустоту благим матом, пытаясь выплеснуть всю свою злость и отчаяние стало обычным делом.              Но несмотря на все ужасное отношение к нему тренера, Ваня испытывал к нему чувства. И совсем не те, которые должен бы: не презрение, не злобу или отвращение. Они жутко пугали, нервировали и всячески бесили молодого человека, поэтому он упорно пытался отрицать их наличие. Обляков убеждал себя, что чувства, которые он испытывал к Гончаренко — ненависть. Именно она, а не что-то другое. Потому что так проще, ведь шансы на то, что его ненормальное влечение окажется взаимным казались не то что равны нулю, а скорее стремились к отрицательным значениям. Ваня даже не смел надеяться на то, что к нему просто начнут относиться нормально. Скорее он ненавидел самого себя — неужели нормальному человеку будет нравиться тот, кто откровенно его презирает? Вряд ли.              Иногда в голову Облякова приходила безумная мысль, что все эти издевательства — попытки обратить его внимание, но тут же отметал эту версию, потому что это смешно и глупо. В конце концов, их тренер не подросток, чтобы таким идиотским способом показывать свою симпатию. Ваня называл дураком себя за то, что допускал подобные мысли.              Сегодняшний разговор зародил крохотный стебелек надежды в душе Вани, хотя он его тут же задушил, потому что понимал, что это пока всего лишь слова. Что же будет на деле? Покажет время и предстоящие тренировки с играми.              

***

      На следующий день Ване провели еще несколько обследований и, наконец, стали готовить к выписке. Врач сообщил, что с ним все хорошо, в этот раз обошлось без последствий, но попросил быть осторожнее. Обляков поинтересовался, когда вернутся воспоминания, но определенного ответа так и не получил. Но ему дали совет простимулировать память с помощью каких-либо вещей или фотографий. Хотя никаких гарантий ему никто не давал. Ведь был шанс, что эти два месяца навсегда стерлись из его памяти.              Но Ваня очень хотел вспомнить все. Потому что чувствовал, что за это время произошло нечто настолько важное, что это возможно изменило его жизнь. А теперь это пропало от одного единственного удара. Возможно, ему стоило порасспрашивать об этом команду.              Обляков получил на руки выписку и вышел из палаты, размышляя о том, как лучше добраться домой. И буквально на пороге натолкнулся на Гончаренко. Он испуганно отшатнулся, спотыкаясь о порог едва не упал, но Виктор Михайлович умудрился его придержать и спасти от позорной встречи с полом.              — Тебе мало падений? — совершенно беззлобно поинтересовался Гончаренко, — решил еще в больнице полежать?              — С-спасибо, нет, я просто… Споткнулся… А вы ко мне? — удивился Ваня.              — К тебе. Тебя ведь выписать должны были?              — Да, уже!              — Тогда поехали, отвезу тебя домой, — даже не предложил, а скорее приказал Виктор.              — Но…              — Никаких «но», Вань. Поехали. И кстати, твой телефон, забрал его сегодня из раздевалки.              Обляков благодарно кивнул, забирая аппарат из рук Гончаренко, и натыкаясь на строгий взгляд, послушно последовал за своим тренером, даже не пытаясь понять, что собственно происходит. В его голове снова было много вопросов, но задать их Ваня не решился.              На парковку они вышли молча, в машину сели также в тишине и на дорогу выехали, не проронив ни слова. Ваня смотрел в окно, разглядывая проносящиеся мимо пейзажи. Это казалось очень странным — ведь по его ощущениям еще два дня назад был март, весна еще даже не пыталась вступать в свои права, а сейчас в Москве все утопало в зелени и цветах. Когда они подъехали к его подъезду, до Вани дошло то, что свой адрес он Гончаренко не называл.              — Откуда вы знаете где я живу? — не своим голосом спросил Обляков.              — Ну я же твой тренер, мне положено все про тебя знать, — неожиданно улыбнулся Виктор.              — Логично, — облегченно выдохнул Ваня и спросил, не особо надеясь на ответ, — может зайдете? Ну там на чай…              — Да, конечно, — Гончаренко хоть и согласился, но отреагировал странно. Шумно выдохнул и нервно сглотнул.              — Правда я не знаю, есть ли у меня там чай, — виновато улыбнулся Ваня, слегка растерявшись от того, что не получил отказ, — но тут недалеко магазин.              — Есть, — коротко ответил Виктор, а потом спохватывается, — то есть думаю, что есть.              — Ну пойдемте проверим, — позвал Обляков. Он все еще не мог поверить в то, что осмелился пригласить своего грозного тренера к себе домой, а тот не то чтобы послал его, а согласился. И что они теперь будут делать? Просто сидеть и пить чай?              Квартира встретила их прохладой незакрытого окна и полумраком задернутых штор. В спальне осталась не заправленной кровать, а на столе стояла недопитая кружка с кофе. Вроде все тоже самое, что и два месяца назад, но в тоже время тут явно что-то неуловимо изменилось.              Ваню удивило то, с какой уверенностью Гончаренко прошел на кухню. Но вопросов не задавал и старался ничему не удивляться, а просто пошел в ванную, чтобы помыть руки. После чего вернулся и с удивлением обнаружил, как Виктор Михайлович уже вовсю хозяйничал, заваривая его любимый чай.              — Прости, я тут решил немного о тебе позаботиться, — он ответил на немой вопрос Вани, — если ты конечно не против?              — Я… Не против, — удивленно пробормотал Обляков, пытаясь подавить смятение в душе, — а откуда вы знаете, что это мой любимый?              — Просто догадался, — неопределенно пожал плечами Гончаренко. Хотя Ваня ясно видел — врет.              Обляков ничего не ответив, подошел к холодильнику, надеясь найти там хоть что-то съедобное. Среди продуктов, что обычно там находились, он нашел еще йогурты, которые терпеть не мог и маффины с малиной, которую он никогда не ел из-за аллергии. Он что завел себе девушку, питающуюся одними кексами и йогуртом? Да ну, бред какой-то — в здравом уме такое точно было невозможным. Но ведь все это время он был не совсем здоров?              — У меня есть кексы с ягодами. Хотите? — без особой надежды предложил Ваня, предварительно проверив срок годности. А еще подумывал не выбросить ли то, что он точно есть не собирался. Откуда только это в его холодильнике?              — Только если с малиной, — отозвался Виктор, наливая чай по кружкам.              — А почему именно с ней? — переспросил Ваня. Вечер удивлений и новый открытий продолжался.              — Другие ягоды я просто не ем.              А потом они снова молчали, просто пили чай, не глядя друг на друга и не говоря ни слова. У Вани проскользнула мысль о том, что Гончаренко у него в квартире не в первый раз. Может он приходил навестить его после его первой травмы? Да нет, бред какой-то!              Ваня не мог поверить в реальность происходящего — они у него на кухне, пьют чай с Виктором Михайловичем, с тем, кто еще пару дней назад, казалось бы, его терпеть не мог. А теперь вот сидел напротив и делал вид, что не смотрит на него. Что же между ними произошло? Облякову стоило бы спросить напрямую, но ему было страшно. Он все еще боялся своего тренера. Пусть тот и делал шаги, чтобы исправить возникшее между ними напряжение.              — Вань, мне уже пора, — сказал Виктор, когда чай в кружке закончился, а разговор так и не клеился, — завтра тренировка в десять утра. Не опаздывай!              — Хорошо, до завтра, Виктор Михайлович!              Гончаренко ушел, а Ване казалось, что что-то такое он уже когда-то слышал. В его голове всплыла фраза:              «Не опаздывай! Свидание с тренером накануне не дает тебе поблажек»              Обляков, не понимал, реально ли слышал где-то эту фразу или это просто его разыгравшееся воображение? В итоге, он решил, что это неправда. Потому что он и свидание — это нереально!              На следующий день Ваня приехал на тренировку одним из первых. Пока он переодевался в форму, каждый вновь прибывший, норовил задать вопрос о его самочувствии. У него складывалось впечатление, что в этих расспросах есть какой-то скрытый подтекст, что явно команда хотела узнать что-то еще, но не спрашивала у него напрямую. От этого голова шла кругом и это еще больше путало Ваню. Что, черт возьми, происходит?              Устав от расспросов, Ваня сбежал на поле, лишь бы его уже оставили в покое. Где наткнулся на одиноко бродящего вдоль кромки поля Дивеева, ожидавшего начала тренировки. Обляков поспешил к нему, может хоть Игорь прольет свет на некие странности, что происходили вокруг.              — О, Ванька! — добродушно улыбнулся Дивеев, завидев друга, — в этот раз ты быстро оклемался.              — И тебе привет, — ухмыльнулся Ваня, — может, хоть ты мне расскажешь, что тут происходит?              — О чем ты? А, у тебя ведь опять память отшибло? — догадался Игорь.              — Я забыл все, что было после матча с Рубином, — поморщился Ваня.              — Сочувствую, — усмехнулся Дивеев.              — У меня такое чувство, что я забыл что-то важное и об этом знают все, кроме меня.              — Подожди, Михалыч до сих пор тебе ни о чем не рассказал? — удивился Игорь.              — Нет, а должен был?              — Если он тебе ничего не сказал, то я тем более не буду.              — Он просил меня простить, — тихо признался Ваня.              — А ты?              — Ничего ему не ответил.              — Но ты ведь простишь?              — Давно простил…              — Так скажи ему об этом!              — Не могу, я боюсь, — неуверенно пробормотал Обляков. Он и правда боялся, до дрожи в коленках. Сам не до конца понимал — чего именно.              — Да уж, с амнезией ты был куда смелее, — Игорь заметил его замешательство.              — О чем ты? — не понял Ваня.              — Ни о чем, пойдем, иначе Михалыч нас убьет взглядом.              Ваня обернулся, но Гончаренко, если и смотрел на них, то уже отвел взгляд. Поэтому ему ничего не оставалось, как последовать примеру Игоря и приступить к разминке.              К большому удивлению Облякова, тренировка прошла спокойно. Если ему и попадало, то только за дело, впрочем, как и остальным футболистам. Никто его не трогал, не подкалывал, он не слышал привычных упреков и угроз полировать скамейку. Это непривычно. Это необычно. И это радовало. Ваня надеялся, что и дальше будет также. Единственное, что ему не нравилось — это то, как на него поглядывали некоторые игроки, словно пытались сказать ему что-то. А Ваня не понимал, упорно не знал, а попросту не помнил. А помогать вспомнить никто и не торопился.              

***

      Так прошли две недели. Для Вани они пронеслись словно один день — тренировки, игра, снова тренировки, выездная игра, снова тренировки. Нет, ему нравился такой режим. Он к нему давно привык и получал удовольствие от этого. Но Облякова не покидало ощущение того, что в его жизни чего-то не хватало. Словно из нее вырвали важный кусочек. Особенно остро это ощущалось дома, когда он уставший приходил домой. Ваня пытался схватить эту ускользающую от него мысль, как утопающий хватался за соломинку, но ничего не выходило. Словно что-то держало его воспоминания за стеной, за запертой на все замки дверью и не давало ее открыть, как бы он не ломился. Часами он пялился в телефон, надеясь, что тот даст ему подсказку, но там словно кто-то стер все лишнее. Потому что не могло такого быть, что за два месяца он не получил ни одного сообщения и не сделал ни одной фотографии. Ване оставалось лишь надеяться, что рано или поздно амнезия пройдет и он все вспомнит.              Гончаренко держал свое обещание и правда больше к Ване не цеплялся. Вообще, вел себя по отношению к нему довольно отстраненно и как Облякову казалось, пытался лишний раз к нему не подходить и не обращаться. В какой-то момент Ваня понял, что ему от этого одиноко, ему даже не хватало постоянного тренерского нагоняя, когда во время тренировки то и дело слышалась его фамилия. Пусть это казалось странным и ненормальным, но теперь, когда к нему относились так же, как и к остальным, Ване это не нравилось. Ведь раньше Гончаренко обращал свое внимание в основном на него, а теперь словно его не видел. И стоило бы порадоваться этому, но выходило все наоборот. Обляков иногда косячил специально, чтобы привлечь к себе внимание тренера, но тот почему-то совершенно спокойно просил больше так не делать или быстро объяснял, как сделать правильно. Это вызывало глухое отчаяние и безумное желание вернуть все, как было. В такие моменты Обляков думал, что его место в дурдоме.              Ване иногда все же казалось, что он чувствует взгляд Виктор Михайловича на себе: тяжелый, обжигающий, пристальный, но стоило ему обернуться, как тот тут же отводил глаза, делая вид, что смотрит в телефоне или записывает что-то в своем блокноте. Поэтому Обляков не мог понять — это его разыгравшееся воображение или все же правда тренер пытаелся выжечь в нем дыру взглядом.              Вообще, вся команда замечала, что в последнее время Гончаренко словно сам не свой. Нет, он по-прежнему был строг и заставлял всех выкладываться на все сто, а то и двести процентов, но взгляд у него стал какой-то потухший, а вид такой, что из него высосали всю энергию. Уже многие догадывались, что проблема в них с Ваней, но, как помочь этим двоим, которые после травмы Облякова сторонились друг друга, не знали.              Гениальная идея пришла Чалову после очередной тренировки, когда снова Виктор Михайлович проводил Ваню грустным взглядом, а потом спешно его отвел, стоило Облякову взглянуть в его сторону. И наоборот, Ваня пялился на тренера, а как только тот обращал свое внимание на него — сбегал на другой конец поля.              — Ванька, — заговорщицким голосом позвал Федя, присаживаясь рядом с переодевающимся Ваней, — ты уже слышал новость?              — Какую? — безразлично переспросил Ваня.              — Про Михалыча.              — А что с ним? — глаза Облякова тут же загорелись любопытством, а внутри зародилась необъяснимая тревога.              — Я только что слышал разговор о том, что его приглашают в Беларусь. Кажется, будет тренировать их сборную.              — У белорусов есть сборная?              — Ну ты чего такой не образованный? Конечно, есть! На Евро вон пытается пробиться! — усмехнулся Федя.              — Наверно, ты прав, — согласился Ваня и тут же спохватился, — и что Виктор Михайлович получается уходит?              — Я так понимаю, что до конца сезона он точно с нами. А вот дальше — вопрос… Но скорее всего он согласится. Шутка ли сборную тренировать, — сказав это, Чалов ушел, оставляя Облякова в полном замешательстве.              Ваня не помнил, как добирался домой. В голове осталась только одна мысль: Гончаренко возможно от них уйдет. И вроде бы ему должно быть все равно. Это даже должно было его радовать: ведь из глаз долой, из сердца вон! Но не получалось. Все как раз наоборот, в груди сердце билось в каком-то рваном ритме, словно пыталось вырваться наружу. С каждым вдохом дышать становилось больнее, по телу расползалось отчаяние, выжигая все внутри. Нет! Нет! Нет! Он должен остаться, он не может уехать! Не может!              Обляков от бессилия ударился затылком о шкаф в своей гостиной, так сильно, что слегка потемнело в глазах. Он сполз на пол, не понимая, что делать и не сразу заметил, как на пол упала какая-то фотография. Самый простой, распечатанный прямоугольник. У Вани перехватило дыхание, когда он поднял ее и увидел тех, кто на ней изображен. Он не смог поверить своим глазам, но с фотографии ему улыбался он сам и Гончаренко. Причем выглядели они такими живыми, такими настоящими. Счастливыми.              Сколько Ваня пялился на изображение, то и дело проводя по матовой бумаге кончиками пальцев, он не знал.              «Я надеюсь, что ты сможешь меня простить» — звучал голос в голове Вани. Снова и снова. Он с силой потер виски, пытаясь понять правда ли это было с ним или это то, что он хотел бы услышать?              «Ты самый лучший!» — Обляков слышал собственный голос. Но кому он это говорит? Неужели Гончаренко? Ведь на той фотографии они не просто стоят рядом. Они выглядят так, словно они… Пара? Ваня не мог в это поверить. Да и было ли это все на самом деле? Может у него галлюцинации на фоне постоянных ударов головой?              Но все же Ваня принял решение поговорить с Гончаренко. О его уходе, о фотографии, о том, что происходило между ними. Он не боялся быть отвергнутым или прогнанным. А может он сможет подобрать нужные слова и у него хватит смелости попросить его остаться?              Адрес Виктора Михайловича Ваня знал. Как-то так случилось, что он его случайно узнал, так что теперь нужную улицу и дом, он мог найти даже с закрытыми глазами.              Обляков долго мялся на пороге прежде, чем позвонить в дверь. Сжимая в кулаке фотографию, он глубоко вдохнул и нажал кнопку звонка. Ване даже в голову не пришло то, что Гончаренко мог не быть дома. Мысли в голове путались, вспыхивая болезненными ощущениями в затылке. Поэтому он просто замер на пороге, ожидая чего угодно.              Виктор открыл не сразу и ошарашенно посмотрел на растерянного и смущающегося Облякова.              — Ваня? — неверяще переспросил он, может у него от тоски начались видения?              — Виктор Михайлович, я… Простите, наверно, мне не стоило приходить. Простите, я пойду…              — Стоять! — скомандовал Гончаренко, — заходи!              Ваня послушно прошел в квартиру. Она чем-то была похожа на его — довольно просторная, достаточно уютная, но с первого взгляда понятно, что здесь живет холостой мужчина.              — А теперь рассказывай, — голос Виктора заставил вздрогнуть.              — Виктор Михайлович, пожалуйста, не бросайте нас! — выпалил Ваня, забывая всю свою отрепетированную про себя речь.              — Что? Куда я должен вас бросить? — не понял Гончаренко.              — Ну вы ведь в Беларусь хотите обратно уехать! Останьтесь, нам без вас никак!              — Вань, ты перегрелся на солнце? Какая Беларусь?              — Но… Вам ведь предложили тренировать их сборную, — промямлил Ваня, чувствуя себя ужасно глупо.              — Кто тебе сказал такую ерунду?              — Федя…              — Ну, Чалов, ну я ему устрою! — проворчал Гончаренко, едва сдерживая смех.              — Так вы от нас не уйдете? — с надеждой уточнил Ваня.              — Конечно нет! Куда мне от вас деться-то?              — Ура! — Обляков так рад, что бросился обнимать Виктора, забывая в этот момент обо всем на свете. А потом до него доходит, что он сделал и он поспешно отстранился, — простите…              — Тебе не за что извиняться, Вань, — мягко заметил Гончаренко, — ты поэтому пришел?              — Да! И еще я нашел фотографию, — Ваня не уверен, что стоило об этом спрашивать, но назад уже пути теперь точно не было, — на ней мы…              — Это та, что из парка?              — Я не знаю. Не помню… Расскажите, что тогда было?              — Ты уверен, что хочешь знать? — тяжело вздохнул Виктор.              — Конечно!              — Мы были на свидании.              — Правда? — глаза Вани расширились от удивления, — но как?              — Ты все забыл, мы сблизились, а потом как-то само получилось, — грустно улыбнулся Гончаренко.              — Вот блин, как же я мог такое забыть? — скорее самого себя спросил Обляков, — то есть получается я вам нравился?              — До сих пор нравишься, Вань. Всегда, с первого взгляда. Теперь я понимаю, что мое поведение было глупой попыткой привлечь к себе твое внимание. Умным этот поступок я назвать не могу, но изменить уже ничего нельзя.              — Но почему вы ничего не рассказали? — Ваня чувствовал , что у него подкашиваются ноги, поэтому и задавал глупые вопросы, — про свидание и все остальное.              — Ты снова все забыл, а я не хотел на тебя давить. И не знал сможешь ли ты меня простить, — Виктор говорил спокойно, но он едва сдерживался, чтобы не сгрести мальчишку в свои объятия и зацеловать до смерти.              — Давно простил, — повторил Обляков, — теперь мне обязательно нужно вспомнить это свидание! Вдруг мы тогда целовались, а я и забыл? — он хитро улыбнулся, глядя на своего тренера.              — Ты забыл так много… — Гончаренко сделал шаг навстречу.              — Поможете вспомнить? — Обляков невольно прижался к стене, боясь, что еще немного и он точно упадет, прикрывает глаза в ожидании.              — Попробую, — дыхание Виктора обожгло кожу, он был так близко, что Ваня забыл, как дышать. Лишь приоткрыл губы, не решаясь открыть глаза.              Гончаренко не торопился. Он провел кончиками пальцев по скуле, щеке и шее, опустил ладонь на затылок Вани, притягивая его себе. Медленно прикоснулся губами к губам, сминая их в осторожном поцелуе. Это было не похоже на тот, их самый первый, тогда он оказался пылким и страстным, а сейчас между ними осталась только безграничная нежность. Но сводило это с ума не меньше.              Ваня не мог понять как, но он вдруг понял, что все вспомнил. Просто в его голове что-то щелкнуло, словно включилась лампочка и все воспоминания встали по своим местам. Это так оказалось столь необычно, что он удивленно вздохнул, тем самым разрывая поцелуй.              — Я все вспомнил, — прошептал он, облизывая губы и улыбаясь, — все вспомнил…              — Не забывай меня больше! — попросил Гончаренко, чувствуя какое-то безумное, нереальное облегчение. В груди постепенно рассасывался комок боли, что был его спутником с той самой травмы Вани.              — Не забуду! Никогда больше! — пообещал Ваня и притянул Виктора к себе для нового поцелуя.              Несмотря на все, что им пришлось пройти - боль, одиночество, обиды и травмы, Ваня знал, что теперь все-все будет хорошо.              Наверно, сама судьба в тот момента подставила Ване подножку, ведь иначе как бы эти двое смогли обрести друг друга, если бы не амнезия?