Полицейский

      В учебное время этого парня не отличить от ангела, не хватает лишь нимба над головой. Ведёт себя как паинька: кладёт руки на стол, словно прилежный ученик в советских фильмах, ходит в официально-деловом стиле, хотя этого и не требуют в колледже, в котором он учился.       Только вот есть один небольшой парадокс. Казалось бы, такой образцовый студент, с примерным поведением должен… Даже нет, обязан прекрасно усваивать новые темы и вникать в каждое слово учителя. Но не тут-то было.       Никакие темы не лезут в голову, учеба идёт по наклонной, а преподавателей он не слушает из-за громкой музыки в ушах, которую успешно прячет под голубыми патлами.       Волосы — камень преткновения у Фишера. Если хочешь его задеть, то просто скажи, что он выкрашен как педик. Также он имеет просто массу разных странных фетишей и повадок, но сейчас далеко не об этом.

***

      Сейчас «паинька» идёт с крепкой сигаретой в руке в полвторого ночи, затягиваясь ядовитым дымом до звона в ушах и слушая какую-то тяжёлую херню, плейлист из которой был составлен уже давно и заслушан до дыр. Пинает ногой какую-то бутылку из-под дешёвого алкоголя, думает о своём.       Всё вот это подростковое утрирование ситуации, наигранная крутость порядком надоела, но это стало уже обыденностью, если бы не одно «но»: этот чёрт только что довёл родителей до белого каления, за что его выгнали из родного дома, сопровождая сие действо благими матами и глухими пинками под жопу, которые неплохо так бодрили и давали стимул побыстрее свалить из квартиры.       Он мог жить в клоповнике, но обитать вместе с предками на порядок лучше. Не придётся стирать свои вонючие носки и трусы, это всё будет делать заботливая мама, которой скоро это надоест, и на вас перепаст вся ответственность за собственные вещи.       Живёт пока что на маминых и отцовских «харчах», чем херово? Родители не знают всей петрушки поведения нынешних подростков. Всё равно ведь он настоит на своём и, как он думает, показать характер, конечно, «очень важно».       В связи со всем этим, парню в голову часто лезут темные суицидальные мысли, которые, упаси Боже, стали местной своеобразной модой. Мол, если полоснешь себе по венам, то ты сильный духом, собрался — не обосрался, молодец.       Хотя, множество думало в точности, но наоборот, однако ведь идти за точкой зрения масс куда проще, чем послушать свое сердце и разум, ведь да?       Конечно, если ты решишь покончить с собой, это вызовет огромный ажиотаж со стороны тебе подобных, но, очень жаль, ты этого уже не услышишь, так как будешь находиться в ином мире, слыша лишь хохот демонов за спиной и бульканье раскалённой лавы в том самом котле, где неоднократно плавились чужие грешные туши, провинившиеся в своей бренной жизни явно не раз.       Тут другой случай, более тяжёлый. Дело в том, что этот парень просто не может свести счёты с жизнью. Каждый раз, когда в руки попадает что-то, похожее на лезвие (в общем-то, не обязательно что-то похожее, можно взять просто какую-нибудь острую хуйню), он думает о своей матери, ради которой до сих пор живёт. Каждый раз он прокручивает в голове яркие моменты с ней, некие воспоминания, её нелепые шутки, которые смешили Сала, тёплые и нежные руки, касающиеся его румяных щек, от чего импровизированное лезвие ловко выюркивает из рук и с характерным звоном падает вниз.       Подробнее об «импровизированных лезвиях»: казалось, крепкая и прочная бутылка с грохотом разбилась, словно маленький гранёный стакан, рассеяв свое стекло по грязному серому асфальту, от чего подросток вздрогнул, выронив сигарету. Та, постепенно тлея, бесшумно и плавно опустилась на стеклянные осколки.       — Блядство, последняя была.       После недовольного шипения, в голову закралась просто умопомрачительная мысль. Ну, по крайней мере так думалось Салу Фишеру. Тому самому, которого выгнали из дома и который прямо сейчас с больши́м энтузиазмом ищет самый подходящий кусок стекла для своей задумки.       — Нашёл.        Этот олух взял в руки обломок стекла, уже тяня его к своему запястью. Конечно, он мухлевал сам с собой, приближая ошмёток стекла чуть правее вен, но, тем не менее, выглядел как межеумок.       Трус, боится боли, даже если этот ёбаный селфхарм ему может помочь.       Сделав небольшой надрез, он негодующе зашипел, но, тем не менее, был доволен собой и своими действиями, которые были абсолютно бессмысленны, так как боль даже не почувствовалась из-за маленького размера раны. Над ней образовался своего вида «бугорок» из густой и бордовой крови, который был успешно удален тыльной частью ладони.       Затем ошметок стекла уже со знакомым звуком упал на асфальт, а подросток опять задумался о чем-то, разглядывая, как кровь, подобно стаду, выбегает из загона в виде порезанной кожи.

***

      Сев на капот какой-то «левой» машины, на телефон пришло сообщение от отца.

— Мать переживает, вернись в семью.

      Сала посмешило это «вернись в семью», так как он вспомнил мем про отца, который пять лет назад ушёл за хлебом и не вернулся.       Он был бы не прочь, если бы так произошло в самом деле. Не любил он отца. Он мог его послать, разговаривает с ним как быдло, подначивает мать тоже неблагоприятно к нему относиться (да и без того хуёво).       Отец его не избивает, он просто казался парню неприятным, а тот, в свою очередь, считал так про своего сына. В общем-то у них там все запутанно, и их семейные шарманки трудно понять.

***

      Сал уже хотел было написать ответ, как раздался инородного происхождения звук откуда не возьмись.       Естественно, испугавшись, Фишер вскочил на ноги, несколько секунд осматриваясь по сторонам. Ничего, тишина…       Сунув руки в карманы джинс, Сал гордо и уверенно поплёлся в сторону дороги, куда подальше от грядущих проблем, которые появились весьма внезапно и непредсказуемо. Не хватало ещё в участок загреметь за прогулки в позднее время без совершеннолетних особ.       — Стоять! — крикнул некто из ночного мрака, ускоряя свой шаг и пытаясь идти параллельно подростку, — Что это мы в полвторого шляемся без лиц, достигших совершеннолетия?       Почувствовав тяжёлую мужскую руку у себя на плече, Сал обернулся, глянув на представителя закона. На нём соответствующая строгая форма, сидящая как влитая, ровная и изысканная фуражка с вышитой на ней эмблемой и, видимо, мощный электрошокер, которым угомонить кого-нибудь — дело двух минут. Самое интересное, что не обязательно его включать. От одного его вида злоумышленник даст заднюю, либо сознается во всем сам, что, конечно, на руку полицейским.       Что-то быстро проговорив в рацию, до этого мирно находящуюся на боковом кармане брюк, он направил взгляд на Сала, всего на иголках, уже в предвкушении прочтения нотаций и никому даром не сдавшихся лекций, которые, ясное дело, никак не повлияют на его поведение, а уж тем более не сократят количество ночных прогулок, распития спиртного и такого умиротворяющего курения.       — Это не имеет значения, — недовольно рявкнул Сал, скидывая с плеча руку и пытаясь уйти.       Конечно, затея провалилась, так как полицейский в разы проворнее и сильнее мелкого Сала, который в жизни-то и не дрался ни разу, он привык принимать удары, а не направлять их на кого-то ещё со школьных времён.       Представитель закона решил это дело так не оставлять и, впившись в плечи Фишера ещё острее и тягостнее, с угрозой глянул ему в глаза, мол, ты мне тут ещё попизди.       — Я в полном праве поставить тебя на учёт, парень, — сказал он почти на ухо Салу, который, в свою очередь, издал недовольное «Ц», закатив глаза.       Из-за этого плещущегося через край пафоса настолько сильно казалось, что они закатятся сейчас куда-то во внутренности головы, давая парню обзор на мозг, и прочие просторы юношеской башки, постоянно заполненную разной ненужной мурой.       Фишеру, конечно, было неловко говорить причину.       Да, ему было откровенно стыдно за своих предков, и он был твёрдо уверен, что родился по залету, никак иначе. Он не чувствовал себя желанным в этой чёртовой семье, хотя, ему казалось, что все подростки примерно его возраста так думают, чтобы казаться по праву «круче».       Но мать и в Африке мать, её, априори, нужно любить, даже если ты тот самый подросток из разряда «хочу казаться круче, ведь не любить собственную мать и грубить ей как мразь — это круто».       Фишер хотел создать иллюзию, что он такой же как все, просто переходный возраст. Хотел сделать вид, что живёт в стандартной и обычной семье, без насилия и криков, которые уже стали как по расписанию. Вздор самому себе — это, безусловно, ужасно, но только так Сал может почувствовать себя счастливым и, так скажем, полноценным.       Он был в напряжении весь сознательный возраст, это уже как стиль и определённые особенности собственной жизни. Салу в голову, словно штампом, вбили одно воспоминание из детства, после которого тот стал максимально чёрство относиться к отцу, с которым отношения у него и так были, как… Табуретка со сломанной ножкой: если хоть раз сядешь — та провалится к чёртовой матери.       Он выпивал, но никогда не уходил в запой. Тут либо крупица совести нарисовалась, либо отцу стало жаль свою бедолагу-печень. А у матери аллергия на все, что есть вокруг. Обостренная реакция на пыль, цветение, витамин D, на алкоголь в том числе.       Как-то раз та обвинила отца в очередном «запое», а он, видимо со злобы, вылил на неё бутылку крепкого темного.       У той, ясное дело, началось неистовое раздражение кожи, а через некоторое время и вовсе волдыри и покраснения с какими-то бурыми вкраплениями, от одного вида которых тянет бежать за тазиком.       Да, отец это сделал, потому что его обвинили в том, чего и в самом деле не было, но можно понять и женщину, которая работает на трёх работах, а этот «циничный и скверный алкаш» пропивает деньги в местном баре, принося домой недешёвые удовольствия.       Отец тот ещё фетишист, нравится всякая бесполезная лабуда, которая будет играть роль пылесборника в квартире. У него имеется пара бутылок дорогого портвейна и виски, которые «для благолепия» стоят в родительском шкафу, а к нему, мол, никто не подходит.       Скупо верится, ведь трудно не подходить к такому заветному шкафчику, после которого все проблемы уйдут на второй план. До протрезвления, конечно.       — Я, в общем-то, просто решил прогуляться, — пнув камень ногой, сказал Фишер, сам понимая, что сказал полную муру, в которую товарищ «полицай» не поверит. Пытался сказать мягко, тем самым якобы «разглаживая» грубый разговор, завязавшийся до этого.       — В полвторого? Ты сейчас поедешь писать бумажки. Скажи по-хорошему, есть дела поважнее, чем «главный преступник страны», — полицейский говорил как-то вальяжно, это, с одной стороны, напрягало, а с другой — как-то успокаивало и внушало доверие.       Но даже после этих слов Фишер не был намерен говорить всё по существу. Конечно, врать представителю закона — плохо, и всё в таком духе, но собственная гордость куда важнее, разве нет?       — Депрессия. С дома сбежал, — сказал Сал, повторно обернувшись в сторону полицейского.       Тот, нахмурив будто мазутом обмазанные брови, кинул негодующий взгляд на «нарушителя закона».       Фишер, в свою очередь, заинтересованно осматривал его одеяние, нередко юркая глазами по лицу парня. Острые и выразительные черты лица, скулы, об которые, кажется, можно с лёгкостью порезаться, словно полминуты назад заточенным швейцарским ножом. Глаза, которые не разглядеть при тусклом освещении уличного фонаря, вопросительно уставились на обладателя странной штуки на лице, а брови были удивлённо вскинуты, судя по падающей тени.       Да и в общем лицо было видно плохо, настрой и посыл взгляда никак не разглядеть, так же, как и выражение лица.       — Неубедительно, парень. И да, я заметил, что ты меняешь свои «причины» как перчатки, — тот, похлопав его по плечу, взял за верхнюю часть ветровки, сильно встряхнув, мол, иди вперёд.       Тот, в свою очередь, ничего не понял, но уже помалу перебирал ногами вперёд, чуть ли не заплетаясь в них. Ему казалось странным, что полицейский не поверил в столь «убедительные» аргументы по поводу позднего визита на улицу в одиночку. Ведь, в самом деле, эта проблема бывает чуть ли не у каждого третьего подростка.       Либо он предок Ванги, либо отменно разбирается в людях, что, конечно, более вероятно.       Неподалеку уже виднелась полицейская машина соответствующего окраса и с мигалками, прямо как в ГТА, которая так и предвещала что-то недоброе и ассоциировалась с убийствами, преступностью и звуком битого стекла. Все эти финты с наручниками, «крутыми» черными очками и битами у полицейских — миф, считал Фишер.       А вот нет. Даже ночью, в кромешную тьму, на вороте идеально выглаженной белой рубашки висит защита от солнца с одной изогнутой дужкой. В линзах мутно отражался свет уличных фонарей, лениво и тускло светящихся в этом ночном круговороте.       Сал, плюхнувшись на твердое машинное кресло, сразу учуял запах, до боли знакомый. Запах старой кожи, вонючки, висящей на зеркале над макушкой водителя и, конечно, бензина, «аромат» которого очень любил Сал.       Послышался громкий звук мотора, ночной мрак прервали резко загоревшиеся фары, заставив голубоглазого с некой опаской повернуться. В бардачке что-то зашевелилось в связи с начавшейся тряской, отдающейся лёгкой вибрацией в нижней части тела.       — Рассказывай, — сказал тот, вальяжно положив одну руку на руль, а другой попутно включая счёт в салоне, — Я жду.       Сал устроился поудобнее в жёстком кресле, ожидая какого-то чуда или просто события, из-за которого ему не придётся рассказывать свою такую нелепую и неприятную историю.       — Все дело в моих родителях, больше я не скажу, — сказал Фишер, поёрзав пятой точкой по сиденью машины и взглянув в запотевшее окно, нечётко отражающее происходящее вокруг.       — Тебя выгнали из дома, я понял, — сказал полицейский, уже выезжая к гладкой дороге. Незаметно и тихо подкрался холодный и надоедливо моросящий дождь, отбивая приятный ритм по стеклу полицейского автомобиля.       Сал замолк. Пытался сделать вид, что разговора не было. Счёл за правильное решение осмотреть машину, в которой находится сейчас.       На сиденье рядом лежал бейджик, а через засветы от уличных фонарей, которые отражались на зеркальной поверхности предмета, можно было разглядеть имя.

«Ларри Джонсон»

      Сал долго рассматривал надпись, но позже перевёл свой взгляд на окно. Всматривался в непроглядную тьму, изредка перебиваемую тусклым свечением фонарных столбов, думал о своём.       Резко раздавшийся голос полицейского вырвал Фишера из контекста мыслей, заставив слушать совсем не их. Обернувшись, он, коротко переспросив только что сказанную фразу, уставился в лобовое стекло, любуясь, как машина «поедает» белые полосы на дорогах.       — Сколько лет, спрашиваю тебя, — несколько раздражённо переспрашивает «водила», снимая надоевшую фуражку и кидая её на рядом находившееся кресло.       Семнадцать мне, — кинул Сал, нервно перебирая руками край своей кофты, — семнадцать, — повторил он вновь, только уже вполголоса.       — Семнадцать? — переспросил тот, достаточно шумно прыснув от смеха, и обернувшись на секунду от дороги, глянул на Фишера.       Растрёпанные волосы, маленький рост, кофточка, по всем мотивам девичьей моды, в стиле «Оверсайз», — ты уж не обессудь, но выглядишь как двенадцатилетняя школьница.       Чихать он хотел на это «чистосердечное» признание по поводу того, как он выглядит, потому что и сам это понимал. Но не сказать, что воспринимал это в плохом смысле. Ему нравилось вот эта «ненавязчивая ебанутость» в его образе.       — Спасибо, — сказал тот с иронией в голосе, отворачивая взгляд обратно на бейджик.       Он уже почти нашел дату рождения и прочую информацию, как мотор резко заглох, а машина остановилась посреди дороги.       — Пиздец, — выронил жандарм (?), поспешно выскакивая из машины.       Сал же сидит в непонятках, оглядываясь по сторонам и выискивая глазами случившуюся проблему. Из изредка проезжающих машин виднелись физиономии, выглядывающие из них, с выражением лица, мол, что за чертовщина тут происходит.       Где-то неподалеку виднелась заправка, а дальше — глухой лес, который в темноте выглядел как ошибка писателя, жирно перечеркнутая тремя слоями плотной пасты.       Сал сел на краю водительского кресла, свесив ноги в сторону шоссе, болтая ими в воздухе. Оглянувшись по сторонам, он увидел фонари и какие-то подсветки лишь с той стороны, откуда они прибыли. Далее ничего такого не было, просто темень и лес, который так и манит своей загадочностью.       Странно, что путь до участка идёт такими ебенями, но Сал не обратил на это внимания, а лишь изумлённо поглядывал на ту самую чащу.       Сзади стоит Ларри Джонсон, что-то дёргая, перекручивая, вытаскивая из капота несчастной полицейской машины.       — Мда, мы в дерьме, — разведя руками и шумно хлопнув компотом, он подошёл к месту, где уже «пригрелся» Фишер, до сих пор посматривая на вывеску заправки.       Джонсон надел на себя капюшон полицейской куртки, немного подрагивая от моросящего дождя. Кеды Сала уже изрядно намокли, а капли воды изумительно смотрелись на них, ничуть не портя общую картину. Дорога в некоторых местах была провалена, поэтому там собралась вода, образовывая некие своеобразные озера.       — Знаешь, что приключилось? — с сарказмом сказал тот, задавая, как бы, риторический вопрос, ответ на который и так ясен.       Руки были сложены на груди в кое-какой крест, а нога выдавала наступившее волнение, стуча по мокрой поверхности дороги.       — Я похож на идиота? — сказал тот, указывая на заднюю часть машины, где пару мгновений назад полицейский, с громкими возмущениями, что-то пытался сделать и исправить, играя в механика.       — Ну, как сказать… — произнёс шериф, громко усмехнувшись. Это подхватил Сал, но не с таким энтузиазмом, так как очень сильно замёрз и, всё-таки, тёрка с родителями повлияла на дальнейшее настроение.        После разговора с какими-то «важными» дядьками по телефону, полицейский резко вытащил Сала на дорогу, заставив его взвизгнуть от неожиданности.       — Да не визжи, пойдём, — сказал тот, накидывая на замёрзшего свою теплую куртку. Тот немного поёжился, но вещь с себя не скинул, ведь плечи, казалось, окончательно околели от холода, да и к тому же были мокрыми, будто Сал только что окунулся в бассейн, несмотря на то, что под каплями дождя он находится пару минут, не более.       — Куда мы? — спросил Сал, уперевшись ногами в холодную и влажную дорогу, не давая потащить его дальше.       Джонсон обернулся и, обхватив Сала руками со спины, потащил далее, даже не собираясь отвечать на вопрос, так как всё и так понятно.       — Кое-куда, — после этих слов, конечно, всё «изменилось», но Сал, аргументировав своё доверие к этому человеку тем, что, мол, это полицейский, что он мне сделает, пошёл с ним «кое-куда».        Джонсон повел его в придорожное кафе на той самой пустующей заправке, которая была отчётливо видна с длинного, серого и мокрого шоссе.       Представьте картину: девушка (имею в виду парень, похожий на девушку), на вид лет двенадцати, идёт бок о бок с дядькой, на вид лет двадцати трёх в круглосуточное кафе около трассы в три часа ночи.       Было бы смешно, если бы все не воспринимали это как педофилию и косо не смотрели в сторону этих двоих, как две работницы в этом несчастном кафе.        На полу лежит бежевая плитка, на стенах висят невнятные плакаты каких-то дам и, скорее всего, просто игр. Стоят окна в пол, а возле них небольшие коричневые диванчики, с круглыми, на вид хиленькими белыми столиками, со столешницами, что сделаны якобы из мрамора.        Оба разместились на креслах самого дальнего столика, что стоял у стены. Вскоре к этим парням подошла девушка, с весьма непонятным взглядом, который возмутил одного из них.       — Здравствуйте, два латте, пожа… Что-то не так? — возмущённо спросил Джонсон, замечая неодобрительный и по-мерзкому пытливый взгляд на голубоволосом парне.       В кафе была достаточно умиротворенная атмосфера. Играла старая музыка из проигрывателя, стоявшего на полке со снеками.       Девушка, которая сидела на кассе, что-то напевала себе под нос, надеясь, что её никто не услышит. Только вот этот взгляд вымораживал и очень сильно выбивал из колеи.       — Всё хорошо, — промямлила она, еле отлепив глаза от Фишера и записав те самые «два латте» в блокнот, — что-нибудь ещё?       — Нет, — выдал Джонсон, мерзко улыбнувшись девушке, что выглядело максимально некультурно и одновременно забавно со стороны, от чего Сал прыснул со смеха, отвернувшись в сторону большого окна в пол, вглядываясь в капли дождя, мирно постукивающие по стеклу.       — Ожидайте, — сухо кинула та, уходя в сторону аппарата для кофе и прочих горячих напитков.       Как-то двусмысленно переглянувшись со своей напарницей, она взяла белоснежную кружку с полки, отведённой под это, и направилась делать заказ, нажав на одну из кнопок и потянув какой-то рычажок на аппарате.       — Как-то так себе у вас разговор завязался, — сказал Сал, разместив руки на столешнице и чуть приблизившись к Ларри с улыбкой на лице, что было, конечно, незаметно, но ощущалось по голосу и слегка прищуренным голубым глазам.       — Согласен, — подхватил Джонсон, всматриваясь в каждое движение той самой особы, — Минуту.       Полицейский, достав из кармана вибрирующий телефон, поднял на входящий звонок, даже не посмотрев на номер или контакт, который ждёт ответа.       — Да… Конечно же. Ночью не работаете? Понятно… — сказал он, положив трубку и негромко выругавшись на самого себя.       Сал следил за всем этим, немного склонив голову вправо в знак непонимания и настояния на объяснении.       — Нам тут торчать до утра, — твёрдо заявил Джонсон, убирая телефон в карман синих брюк и складывая руки на небольшом столике, от чего тот пошатнулся, издав глухой стук непрочной ножкой о кафельную плитку.       — Как это? — переспросил Сал с жутким недопониманием и «ударом» в глазах, — До какого утра? — вновь переспросил он, уже понимая всю ситуацию.       — До завтрашнего. Сегодня не работают те ребята, которые чинят мне машину. А на заправке работает только кафе и туалет, но и тот только для персонала, я уверен… — выговорил шатен, посматривая на худощавую официантку, держащую на подносе две кружки горячего латте, от которых во всю исходят белые «призраки» теплого пара.       Она, виляя бедрами, подошла к столику, кинув такой же противный взгляд на обладателя «маски» на лице.       — Ваш заказ, — монотонно сказала девушка, аккуратно поставив поднос с напитками, дабы не пролить их, ведь если это случится — геморроя будет куда больше.       Вообще, внешность как у нее, так и у другой официантки была красивая и приятная. Милые черты лица, пухлые губки и светлые глаза, которые выглядят добрыми, но иной раз способны скорчить такой взгляд, что потом можно месяц не отойти.       — Ага, — Джонсон общался с этой девушкой «на отъебись», потому что та зарекомендовала себя плохо уже с первых минут их диалога, который так-то даже и не диалог, а перекидывание тошнотворными взглядами.       — Бон аппетит, полуночный незнакомец, — сказал Ларри, добавляя в напиток кубики сахара и всматриваясь в «воркующих» официанток этого кафе, слушая мирные постукивания дождя по стеклу.

Flashback.

2 years ago.

      — Замолчите, молодые люди, ради всего святого! — громко прикрикнула староватая женщина, уверенно придерживая в руках деревянную указку, которой при громком шуме в кабинете глухо стучит о трухлявый преподавательский стол.       Это, конечно же, никак не влияет на поведение студентов, да и, к тому же, всем до последнего числа состояние пожилой женщины: главное — поржать с друзьями.       Слушать лекцию — занятие не из весёлых, но, всё-таки, некоторые через силу и сонливость напрягали свой пассивный мозг и внимали отрывками что-то про эллиптические кривые.       На одном из первых рядов сидит самый дрянной ученик по всем предметам, кроме литературы и русского языка.       Казалось бы, обычный парень, но нет. Куча загонов, странностей и вкусов — по его натуре. Он носит кольцо, обильно украшенное темными камнями и «настоящими» бриллиантами.       Кольцо неистово мешает парню. Могу дать пятьдесят деревянных, что он постоянно хочет его снять с себя, но по своей легенде он не может этого сделать.       В общем, он всем сказал, что он великий волшебник Альбус Дамблдор, и, мол, у него это колечко выполняет функцию бузиной волшебной палочки. Было бы смешно, если бы не было так прискорбно.       Ребята из аудитории думают, что он на голову чокнутый, но он просто напросто подшучивал над ними, думая, что те понимают столь тонкий и ненавязчивый рофл.       Ещё долго можно говорить про странности этого парня, но про вкусы и предпочтения нельзя не упомянуть… На обеденном перерыве он приносит разного странного сочетания продукты. К примеру, картошка со сгущёнкой или мармелад с мёдом. Либо у него уже нормальный такой срок беременности, либо о вкусах не спорят. Второе более очевидно, пожалуй.       На последней парте сидит самый умный парень. Каждое задание отточено очень искусно и по-мастерски. Ко всему подходит с умом, только весьма вспыльчив и раздражителен, но это не суть важно.       Сейчас этот умный парень готовится к очередной олимпиаде, которая другим ученикам в школе и не снилась. По высшей математике, которая не по зубам даже некоторым учителям, что уж говорить о студентах. С этим предметом тут все вообще туго, это если не считая физику.       Решать эти все формулы и смотреть на «винегрет» из букв и цифр на данном листочке — задание достаточно нудное и однотипное, поэтому умник решает осмотреть место, в котором уже час сидит, не отрывая очей от дьявольской книги и листочка с формулами и какими-то «трёхслойными» примерами.       Скудный ремонт, большой кабинет, в котором любой смешок будто прямо рядом с тобой, каждый шорох. Также было большое эхо, что иногда напрягало и отвлекало от важного задания. Опять учитель что-то повторяет для тех, кто не «в танке», и вновь кто-то весьма тупой просит третий раз объяснить.       Хуй бы с ним, но очевидно, что учителя гоняют к доске специально, чтобы растянуть время ненавистного урока, а ещё прервать самого преподавателя от чтения лекций.       — Извините, — начал Джонсон, глянув на женщину в очках, которая угрюмым и одновременно раздражённым взглядом смотрела на шатена.       — Не извиню, молодые люди, всё! Я не отвечу ни на единый ваш вопрос. Я читаю лекцию и кончено, — сказала женщина, уже заметно переходя на крик.       Она взяла некую книжку и начала читать лекцию, понемногу подходя к доске, невзирая на то, что кто-то из учеников все ещё не терял надежды провернуть финт с учителем и занять время урока.       Видимо, она осознала жестокий жест студентов, отвлекая её от важного материала, который, к слову, ей был абсолютно не нужен.       — Это по поводу олимпиады, — сказал уже немного раздражённо умник, всматриваясь в формулы и не понимая, почему всё резко стало так мутно и нечётко. Он вроде сегодня не пил…       — Я сказала свои последние слова, Джонсон, весь материал, нужный тебе, находится на страничке триста сорок пять учебного пособия номер девять, — он начал рыться в стопке книг, которую женщина еле донесла до последней парты несколько десятков минут ранее, — Жёлтая обложка, опять ты всё забыл! — после уточнения, он взял книгу в руки.       Старое пособие с потёртыми и выцветшими листами, походящие больше на древний пергамент в Греции, нежели на книгу, в которой ученики могут найти нужную и ненужную информацию.       — Блять, что за иероглифы? — прошептал Джонсон, открыв содержание книги, — Старая карга, что она мне дала? — всё это парень говорил про себя, даже не задумываясь о том, что учитель, да и в общем студенты, могут его услышать.       Они могут. Они услышали. И очень удобно, как раз в это время учитель перестала читать лекцию, а что-то писала мелом на доске, так что можно было расслышать всё, даже с самых последних рядов.       Женщина мягко положила мел около доски и развернулась, уже надвигаясь к месту умника, всего на иголках.       — Повтори, дрянной мальчишка! — прищурившись, очень громко сказала та, поправив очки на переносице.       Джонсон даже головы не повернул в её сторону, а просто смотрел в книгу, якобы он что-то там понимал, но в самом деле просто долбил её взглядом, дабы скрыть небольшое смущение и смех.       Он всегда понимал всё по математике, когда-то это был его самый любимый предмет. Но сегодня всё стало колом. Никакая информация не лезет в голову, а особенно эти «трёхслойные» примеры с кучей символов, букв и прочей математической лабуды.       — Выйди и обдумай своё поведение. Тебе не пять лет, но мать сюда привести стоило бы! — глухо стуча плотными и невысокими каблуками, женщина направилась к своему столу, попутно осматривая конспекты каждого, мимо которого проходила.       Джонсон, мирно собрав вещи, вышел в коридор, вслушиваясь в тишину. Только крики учителей и постукивание указкой слышались из некоторых кабинетов.

***

      — Фишер, опять бездельничаешь. С тебя никакого толка, иди хоть воды для моих родных цветочков набери, — сказала женщина, протягивая парню-лодырю пустую пластиковую бутылку.       Она очень любила цветы, была на них помешана так, что порой разговаривала с ними и давала что-нибудь вкусное.       В горшке с фиалкой уже догнивает старая шоколадная конфета, которая была бережно положена к цветку с добрыми словами. Казалось, что она их любила больше своих детей и внуков.       — Мгм, — пробубнил Фишер,принимая пластик у учителя с рук.       Вышел в коридор. Та же тишина, те же кабинеты. Подошва от лакированных туфлей немного скрипела, отдаваясь эхом в длинном коридоре.       Фишер направился к тому самому адскому месту — туалету. Сколько раз там курили, ссали на пол и трахались — не сосчитать. Всегда было противно дотрагиваться до любого объекта в туалете. Казалось, там всё кишит микробами и прочими неприятными вещами.       На данный момент там пахло сигаретами. Будто бы только что кто-то славно затянулся.       Вдруг послышались шаги, скрип двери в кабинку, что-то невнятное, и шатен стоит перед Салом. Весь такой из себя, с растрёпанными волосами, длинной футболке, цепочкой на штанах, как по всем канонам е-boy.       Между двух тонких пальцев зажата тлеющая сигарета, с которой он большим пальцем стрясает серый пепел прямо на засранное кафельное покрытие.       — Чего стоишь как вкопанный? — спросил Ларри, пихая плечом преграду в виде Сала, чтобы подойти к мусорке.       Голубоволосый на это лишь помахал пустой бутылкой и повернулся к крану, дабы налить воды. Но, заметив, что Ларри собирается выкинуть почти целую сигарету, приказал отдать её.       Странно? Совсем нет, казалось Фишеру. Ларри согласился, но протянул никотиновую палочку с сомнением, мало ли чего удумает, может в волосы кинет ему.       — Сбежал, как истеричная с-с-сучка, — выронил Сал с сигаретой в зубах, мерзко протянув «с-с».       Ларри на это лишь увернулся и сел на подоконник, а в это время вода была налита в бутылку.       — Меня выгнали, — Джонсон открыл дверь, сказав это, — А теперь пиздуй, бутылка полна воды, — Сал стоял на месте и даже не собирался уходить. Ему было интересно что-то узнать про этого мрачного парня.       Они — полная противоположность друг друга: Сал абсолютно прилежно себя ведёт, но учится как Емеля, а Ларри ведёт себя как мразь, но учёба как по маслу.       Джонсон абсолютно не такой, каким ведёт себя в колледже. Тут у него образ, некая планка, которой он достиг, а опуститься будет «дурным тоном».       Салли видел его пару раз, когда тот мирно ворковал с другими девчонками, либо просто размеренно говорил с матерью. Фишеру хотелось выбить настоящего Ларри, то самое лицо, которое потеет от маски каждый день.       — Бля, ты меня весьма пугаешь, чел. Может перестанешь пялиться на меня, а просто уйдешь? — в этот момент послышались постукивания каблуков мужских ботинок.       Оба обернулись к выходу из туалета. Туда шёл разгневанный директор с максимально скорченным лицом от гнева. Ларри оперативно взял за запястье Сала и побежал вместе с ним в кабинку.       — Не спрашивай, потом объясню, — прошептал Ларри, тяжело дыша.       — Какого дьявола тут происходит?! — крикнул директор, заглянув в туалет.       Оба замолкли.       — Что за цирк, выходите с кабинки! — крикнул директор, увидев ноги двух парней.       Те, переглянувшись, всё-таки вышли из неё. Ларри, отряхивая чёрные джинсы, стоит перед директором, а за его спиной «прячется» Сал.       — Джонсон, я говорил Вам: ещё одна выходка — и вы вылетаете отсюда как пуля. Учёба вас держит… Я бы уже давно выгнал Вас за дрянное поведение! — директор взял за край футболки парня и притянул его к себе.       — Дыхни, — приказал мужчина, приближая лицо Ларри все ближе и ближе, — Я знаю, что ты курил! Фишеру просто не позволит совесть! — тут Сал понял, что директор просто-напросто считает его тряпкой, которая ничего не может, кроме как лизать пятую точку преподам.       — Да ну, — сказал Фишер, — А если это я курил? — возможно, он сказал это зря, но это будет первая плохая выходка на его счету, и его не выгонят.       Джонсон бы вылетел из колледжа, если бы ещё узнали, что он курил в туалете. С одной стороны он хотел выгородить Ларри, но, блять, он же виноват всё-таки.       Директор был озадачен. Фишер просто подошёл к нему и выдохнул ему прямо в лицо. Тот, ощутив запах никотина и всякой дряни, приказал идти в его кабинет.       — Оба! — он указал на них двумя указательными пальцами руки, — Ко мне в кабинет, живо! — дверь захлопнулась.       — Бля, чел, что это было? — сказал Ларри, криво улыбнувшись и до сих пор тяжело дыша.       — Я тебе только что выгородил жопу, — признался Сал и похлопал по плечу Ларри.       Тишина. Никто не собирается уходить. Стоят, смотрят. В карих глазах видна благодарность.       Казалось бы: мелочь! Но из-за этой мелочи Джонсона могли бы выгнать. У него на это есть веские причины. По большей части он не хотел вылететь из-за матери, потому что ту он очень любит и ценит, а отстранение от учёбы — серьёзный удар по мягкому материнскому сердечку.       Могут совершать глупости те, кого точно не засекут. Без разницы даже какой вы ученик: если вы оказались на месте «преступления» последним — вы виноваты, поздравляю.       — Пойдём, что ли, — громко хмыкнув, нарушил молчание Ларри.

***

      — Джонсон, Вы можете быть свободны, — сказал директор, убедившись в том, что Сал курил. Тот молча ушёл.       На душе у него кисло, неприятно, он, можно сказать, подставил человека. Он отошёл от кабинета на шага так четыре, но потом понял, что это не в его силах. Не может он просто так свалить вину на другого человека, пусть даже для него никем не являющегося.       Быстро вбежав в кабинет, он уставился на директора, который уже приготовился читать морали по поводу того, что юноша даже банально не постучал в дверь.       — Это был я! — крикнул он громко, от чего все встали в ступор.       Шариковая ручка директора уже прильнула к белому листу, начиная записывать ФИО и так далее. А Сал, ошарашенно, конечно, сидел и смотрел в глаза Ларри, которые совсем недавно излучали благодарность.       Но, видимо, даже ради своей выгоды он не может подставить другого человека в серьёзных вещах.       — Ещё раз, — не понял директор, уже посматривая на Сала, нервно перебирающего какие-то скрепки на столе, — Что тут за цирк происходит?! — уже нервно сказал мужчина.       — Ларри, нужно поговорить, — сказал Сал и вышел из кабинета, захлопнув дверь под крики директора о том, какие парни разгильдяи, надумали, значит, облапошить взрослого мужчину, — Блять, тебя отчислят, а меня просто запишут в какие-то ёбаные бумажки, которые даже не попадут ни к кому и никуда, кроме его старого стола, — сказал Сал уже слегка раздражённо.       — Дай пройти, и вообще, с каких пор ты так печёшься о моих проблемах? — спросил Ларри, одной рукой наваливаясь на бетонную стену около Фишера.       — С тех самых пор, когда тебя грозились отчислить из-за курения, то есть сегодня, — сказал Сал, глянув опять в глаза Джонсону, которые нервно разглядывали дверь.       — Я пойду и признаюсь. Вычислят — значит я ёбаный лох, — сказав это, он подошёл к двери, но Сал его опередил.       — Если ты сейчас туда зайдешь… — Ларри обернулся на говорящего это парня, — Подумай, что тебе скажет мать.       — А тебе что она скажет, ты не подумал? Весь год был паинькой, а тут на тебе, блять, курить начало её любимое чадо, — Ларри отошёл от двери и, закатив глаза и по-бабски цокнув, повторно облокотился на бетонную стену, окрашенную в блядский синий цвет.       — Я далеко не её любимое чадо, родился по залету, — сказал Сал. Последовал смешок, который даже был каким-то неопределённым.       В нём чувствовалась режущая боль, одновременно с чувством внутреннего насмехания над самим собой. — Откуда ты знаешь? — спросил Ларри, закатывая глаза, мол, такого не может быть.       Его-то мать всегда любила, но маменькиным сыночком его тоже не назовешь. Настоящий олух, лодырь и все самые любимые ругательные словечки старых преподов.       Дальше разговора быть не могло: дверь начала поспешно открываться. Та самая дверь в кабинет директора, про которую они вовсе забыли и отвлеклись на недолгий диалог.       Что бы сделали вы? Я думаю, вы бы сделали всё, что угодно, но не дали дёру с этого места.       Да, они убежали. Убежали в сторону аудитории, где у них проходила пара. Умно? Конечно нет.       Сал забыл ту самую пластиковую бутылку, в которую должен был налить воды для многоуважаемых цветочков преподавателя. За это его либо убьют, либо скормят тем самым «цветочкам».       А вот Джонсон может не переживать: его и так выгнали из кабинета, якобы подумать о своем ужасном поведении.       Да и абсолютно не важно, что на языке учителей и преподавателей фраза: «Выйди, подумай над своим поведением!» означает: «Выйди на минуты две и вернись обратно, только с извинениями и поклоном мне в ноги». — После Вас, — сказал патлатый, указывая на широкую деревянную дверь в аудиторию.       То самое чувство, когда входишь туда, а дверь скрипит по полу, отдаваясь эхом в другой части помещения.       Чувствуешь на себе изучающие взгляды студентов пару секунд, а потом на всю аудиторию раздаётся преподовательский противный голос, без умолку пытающийся узнать всю информацию о том, почему ты соизволил опоздать.       Входить туда было весьма и весьма страшно. Мало того, что он проебал большую часть лекции, так он ещё и не налил воды, заставляя цветы мориться жаждой. К-к-комбо.       — Иди уже, хули ты стал, — сказал Джонсон, болезненно пнув Сала в плечо.       — Сам иди, — Фишер отошёл от двери, около которой в скором началась какая-то возня.       Каждый пытался впихнуть своего «соперника» в этот чёртов кабинет. Учитель прекратил говорить что-то очень заумное у доски и, глянув на дверь, замер в ожидании чего-то завершительного, чтобы продолжить урок.       Звонок. Такой оглушающий, отвратительный, раздающийся по всему зданию и в головах учеников ещё некоторое время, после чего они встают со стульев и, под шелест тетрадных листов вместе с надоедливым клацаньем шариковых ручек, собирают свои сумки.       Сейчас было не так. Все ученики склонились над двумя телами, лежащими на школьном линолеуме в их кабинете. Они ввалились сюда прямо со звонком, заставив учителя шалохнуться от секундного страха, а учеников тихонько поржать и сфоткать на память.       Ларри исключили спустя несколько месяцев, сосчитав количество его «непростительных» косяков.

Flashback.

      — Эй, чего замер-то? — спросил Джонсон, помахав свободной от чашки рукой перед лицом Салли.       Тот встрепенулся и вспомнил про остывающий кофе. Посередине распластался коричневый напиток, а выше — воздушная пенка, которая являлась главным атрибутом сего напитка. Сал очень её любил и всегда ел ложкой.       Осматривая стакан с кофейной жидкостью как сверху, так и сбоку, дабы убедиться, что туда точно никто не харкнул, парень вернулся к реальности.       — Задумался чего-то, — сказал Фишер, взяв в руку столовый прибор.       Зачерпнув на ложку немного белой густой массы и аккуратно отстегнув задние ремешки у протеза, Сал начал осторожно и, сам того не понимая, сексуально слизывать пенку. Ларри лишь наблюдал. Смотрел за узорами, которые вырисовывает ловкий язык, вслушивался в эти причмокивания, постепенно замечая, что откровенно пялится и видит что-то пошлое в обычном слизывании пенки с ложки…       Заметив на себе пристальный взгляд, Фишер приспустил протез, тем самым открывая обзор на Джонсона, который только секунду назад вылез из своих сладостных мыслей. Сидит, смотрит какими-то затуманенными глазами.       — Ты чего размяк? — Фишер начал диалог.       У Ларри потихоньку начало всё проясняться в голове, а с глаз стала проходить эта непонятная туманность. Не зная, что и ответить, Джонсон выдает какую-то несуразицу.       — Да вот, просто засмотрелся на… — пауза, — На тебя, — и такой же ответ.       Сал немного опешил, глянув на разводы от пенки у себя на ложке.       — Не понял, — пробормотал Сал, но покраснел, выдавая всем своим видом, что на самом деле всё понял — не глупый.       — Тебе когда-то говорили, что ты, э… Красивый?       Да Джонсон просто мамкин романтик! Что ж, подкат засчитан. Наверно.       — С-спасибо? — Салли густо покраснел, зачерпывая остатки нежной пенки взбитого молока.       А на ухоженных ногтях сиял чёрный лак. На фоне блестящей серебряной (на самом деле металлической) ложки он сильно выделялся.       И, конечно, наш полицейский не смог пропустить это своими шоколадными глазами. Полюбовавшись пару секунд столь аккуратным и профессиональным маникюром, Ларри пришло осознание.       — Я тебя уже где-то встречал… — задумчиво пробубнил полицейский.       — Мы ведь в одной школе учились, верно? — спросил ради уточнения Фишер, даже оторвавшись от своего напитка и вникая в черты лица Джонсона.       — Да… — медленно произнёс тот, нахмурив брови.

***

      — А помнишь, как мы в кабинке вместе сидели? Мне тогда понравилось, хех, — ляпнул лишнее Джонсон, тут же закрыв ладонью свой рот и густо покраснев.       — Ч-что? — Сал смутился и начал втыкать в однотонную стену, делая вид, что его вообще ничего не колышет.       — Блять… — прошептал шатен, закрыв глаза и «спрятав» лицо в ладони.       — Мне тогда казалось, что ты хотел начать меня насиловать, — усмехнулся Салли, ударив себя по «лбу».       — Серьёзно? — Ларри о таком мог только мечтать.       Да, светлые чувства к этому голубоволосому пареньку как появились со школьной эпохи, так и не собирались никуда деваться. Фишер застрял в голове у Джонсона на долгие годы. Совершенно так же было и у Сала с шатеном, чего греха таить.       — М… Да, — выдавил из себя тот, представив всевозможные картины у себя в голове, если бы будущий полицейский действительно начал вытворять с ним грязные вещи.       Дыхание голубоволосого резко участилось. Он прикрыл глаза, чтобы лучше фантазировать, совсем позабыв о том, что Ларри сидит напротив него и удивлённо смотрит.       — Фишер? — окликнул его возбуждённый от таких видов полицейский.       — Мгх… — тихо простонал тот, всё ещё не выходя из своеобразных стен своего воображения.       — Фиш-…       — А-ах… Ларри… — голубоволосый еле видно заёрзал на сидении, — Я так тебя хочу… Возьми меня…       Шоколадные глаза вдруг округлились, но сам шатен уже точно догадался, отчего парень себя так страстно ведёт. Внутри загорелся огонь дикого желания.       — Сал… — наконец вывел младшего из фантазий Джонсон, — Нам нужно с тобой поговорить…       Голубоволосый, придя в себя, моментально притих и застыдился. Ему хотелось провалиться сквозь эту бежевую плитку. Если можно — сразу в ад.       Полицейский, так и не притронувшись к напитку, быстро попросил счёт и оплатил его, выводя Фишера за пределы кафе.       Дойдя аж до сломанного автомобиля, Джонсон, вздохнув, остановился.       — Слушай, ты всё не так понял, я вообще не-… — застегнуть до конца протез ему так и не удалось.       Ларри заткнул Сала поцелуем, вмиг притянув его к себе и обвив руками. Даже не думая пытаться отстраниться, Фишер крепко вцепился в шею полицейского.       — Салли… Я всегда тебя любил… — неохотно оторвавшись от воздушных, словно зефир, губ, признался старший, осознавая, что теперь не отвертишься.       — Л-ларри… Я тоже… — ноги голубоволосого подкосились, но полицейский успел подхватить его на руки.       — Ты ж мой сладкий, — прошептал нежно на ушко кареглазый, приятно прикусив мочку.       — Мф… Да… Ларри, давай займёмся этим? — предложил Салли, рвано дыша от ласк его партнёра.       — Ты хочешь этого? — шатен оставил огромный засос на чужой бледной шее, притронувшись к укушенному месту языком.       — Ах! Очень…       Шаловливые ручки голубоволосого полезли под полицейскую форму, массируя накаченную грудь и всё больше возбуждаясь от этого.       Сжав бёдра младшего так, чтобы можно было переносить его, Джонсон, чуть помедлив, решился сделать это в автомобиле.       Повалив голубоволосого на заднее сиденье, Ларри наугад смог закрыть дверь машины ногой.       Салон был достаточно просторный, особенно на задних местах.       Нависнув над своей школьной любовью, Джонсон заткнул её очередным поцелуем. Блуждая пальцами под одеждой у голубоволосого, полицейский вцепился губами в изящную шею.       Слушая возбуждённые постанывания со стороны Фишера, у Ларри уже появился крепкий стояк, которым он упирался прямо в внутреннюю сторону бедра парня. Потеревшись пахом об интимную зону, старший хитро улыбнулся, глядя на блаженное лицо Сала.       — Быстрее… — словно в бреду шептал Салли, закатывая глаза от столь приятных ощущений.       Шатен не стал медлить и дотронулся ладонью до интимной зоны партнёра. В этой области чувствовалась эрекция, чего и следовало ожидать.       — Мф! — Сал хотел блаженно вскрикнуть от таких действий, на что полицейский лишь сильнее вцепился в член голубоволосого пальцами, массируя его через одежду.       Фишер томно задышал. Грудь то и дело высоко вздымалась, после чего резко оседала в исходном положении. Джонсон сам кайфовал от тихих постанываний и довольного выражения лица подростка, что кое-как можно было разглядеть в полумраке.       — Не останавливайся… Да… А-а-ах… Ла-АРРИ, ГХ! — Сал сменил свой тон от возбуждённого к… Перевозбуждённому.       Сильная ладонь полицейского уже забралась под джинсы и нижнее бельё, дотрагиваясь горячими пальцами до твёрдой плоти. По ней медленно стекали капельки прозрачной смазки.       А шатен лишь усмехнулся и второй рукой освободил свой орган от давления рабочей формы. Сразу стало легче, а в воздухе повысилась температура.       Ларри, слушая эти сладкие звуки тяжёлого горячего дыхания, медленно и мучительно расстёгивал джинсы партнёра, специально задевая пальцами член Сала.       — Н-не медли, прошу… — парень прикрыл глаза и стал ощущать лёгкие касания полицейского до его груди.       На это Джонсон хмыкнул и спустил чужие штаны, а с ними и боксёры. В темноте он увидел очертания довольно крупного полового органа. Наконец освободившись из оков давящей одежды, он встал колом, оказавшись прямо рядом со ртом патлатого.       Потоки тёплого воздуха, что выдыхал полицейский прямо на член, заставляли Салли неосознанно вздрагивать и получать удовольствие.       Неспешными махинациями Ларри принялся мастурбировать ствол у его основания, ощущая пальцами каждую венку и жилу, как и ускоренный от возбуждения пульс в них.       Парень сразу же припал губами к головке и дотронулся языком, слюнявя и лаская её. Сал молил не останавливаться и ускориться, параллельно стоная всё громче и громче, ведь Джонсон входил в кураж и прямо-таки насаживался головой на член партнёра, незаметно для самого себя перейдя на горловой минет.       От сумасшедшей скорости полицейского Салли уже кричал на весь салон от удовольствия, откинув голову назад и полностью расслабившись.       Уловив ещё более учащённое дыхание партнёра, шатен понял, что оргазм близко. Сделав финальный рывок туда-обратно, он резко вытащил член из глотки наполовину, чтобы не захлебнуться семенем.       С протяжным диким стоном Фишер кончил в рот полицейскому. Последний, ожидая конца извержения, чувствовал лёгкие подрагивания члена и судороги конечностей от яркого оргазма. Они не были какими-то болезненными, скорее наоборот: от них Фишеру становилось приятно.       Пока Джонсон проглатывал всю сперму в своём рту, которой было немало, Фишер пытался отдышаться. По всему телу разносилось мягкое блаженное тепло, кончаясь где-то в кончиках пальцев рук и ног. Голова отдавала сильными ударами пульса в висках.       — Мхг… Это было чудесно… — выдавил Сал, до сих пор приходя в себя после такого шикарного минета, — Я должен тебя отблагодарить, мой сладкий…       В глазах Фишера загорелся огонёк страсти и желания. Он звериным взглядом смотрел на пах патлатого, свалив последнего на сиденье спиной, после чего медленно подполз к нему, снимая уже расстёгнутые штаны полицейской формы и надавливая пальцами на огромный половой орган, который на ощупь был будто каменным. Видимо, стоны Сала перестарались.       Уже предвкушая их акт с таким раскладом, к члену Фишера вновь поступил приток крови.       Парень облизнул ствол партнёра со всех сторон, один раз заглотнув по горло, а затем Ларри отвлёк его тремя пальцами, одним только взглядом говоря ясную вещь: их нужно смочить.       Салли, словно порноактриса, сексуально посмотрел на Джонсона из-под своих тёмно-синих ресниц, соблазнительно закусив губу и прогнувшись в спине, выставив далеко не плоскую пятую точку назад, показывая всем своим видом, что он готов.       Он взял в ротик пальцы парня, слабо прикусывая их и слюнявя. От такого зрелища у шатена прошли мурашки по коже.       Почувствовав нужный уровень влаги на своих фалангах, Ларри вытащил их изо рта партнёра и немного помассировал область вокруг прохода. Салли снова стал томно дышать, не теряя времени зря и обсасывая головку полового органа полицейского; последний, уже теряя этот мир из-за пелены галлюцинаций удовольствия, сунул в анал первый палец, гладя Фишера по волосам.       Голубые глаза парня заблестели от слёз, когда в тот же момент он почувствовал второй палец.       — Ш-ш-ш… Тише, малыш, остался последний, — шептал ему на ушко Джонсон, облизнув и прикусив мочку.       После третьего пальца Салли нервно выдохнул и, ощутив движения внутри себя, вдруг простонал.       — А-а-ахм!.. — Фишер аж задрал голову наверх, а проход скрутило в похоти и желании.        Тогда Ларри с хитрой ухмылкой стал шевелить пальцами в прямой кишке, выискивая простату. Парень возбуждённо вздрогнул и невольно сжал колечко мышц, оглядываясь на партнёра, который уже успел подстроиться сзади.       — Мхах… Как хо-о-ОРОШО! — Фишер вдруг сорвался на крик и стал «идти навстречу» полицейскому, чуть приоткрыв ротик и громко дыша.       Ларри обломал его, вытащив пальцы из прохода.       Огорчённо мыча и уже собираясь повернуть голову на притихшего Джонсона, Сал вдруг выпучил глаза и вцепился в спинку переднего сиденья. Актив налёг на него всем телом и стал вдалбливать парня в мебель салона.       Автомобиль заполнился сладкими стонами, а воздух стал прямо-таки обжигающим.       Салли чувствовал горячую плоть внутри себя, что так выразительно пульсировала, из-за чего и содрагалась. Это добавляло лишь ещё больше кайфа.       — Ты такой мягкий внутри… — прошептал с закрытыми глазами Ларри, — И тёплый…

***

      После страстного времяпровождения пара сидела в обнимку и смотрела на звёздное небо через лобовое стекло.       У Джонсона был с собой термос с горячим чаем. Достав его, разлив в глубокую крышку «чайника» напиток и передав голубоволосому, он поцеловал того в лоб и укрыл пледом, который всегда был с собой в багажнике. Даже непонятно с какой целью. Просто был.       — Они приедут завтра в одиннадцать, — включив на мгновение телефон и прочитав сообщение с информацией, оповестил тот и отложил мобильник в сторону. Через минуту его экран погас, — Пора спать, Салли, — Ларри улыбнулся и приобнял его за живот, уткнувшись в затылок.       — Да… — согласился робко Фишер, всё ещё не веря происходящему.       Отпив последний глоток чёрного чая с сахаром и закрыв пустой термос, перегнувшись через заднее сиденье и убрав его в багажник, голубоволосый поёжился и укрылся тёплым пледом по грудь, неосознанно улыбаясь от щекотки кончиков каштановых волос на своих плечах.       Прижав к себе спиной Сала, Джонсон обхватил его хрупкое тело руками и свалился на бок, натягивая на них одеяло.       Ме́ста на широких задних сиденьях много. Ларри прошептал что-то ласковое, подхватив улыбку возлюбленного, и начал засыпать.       А Салли… А что «Салли»? Он так и лежал час напролёт, не сомкнув век. На его душе царило спокойствие и радость, но Фишер предпочитал молча находиться в объятиях любимого человека.

Счастье любит тишину.