Сильнее правил

      Четыре дня и три ночи. Что они для будущего главы ордена, чью выдержку и самообладание уже давно ставят в пример всем адептам? Что значит столь ничтожный срок для того, кто способен неделю за неделей проводить в медитации, совершенствуя дух? Капля в вечной реке времени, цветочные лепестки, унесенные ветром.       Лань Сичэню они кажутся бесконечными. Он не видел Лань Чжаня четыре дня, и волны раз за разом накатывающей глухой тоски живо напоминают ему первые месяцы после смерти матери. Тяжесть разлуки угнетает, омрачает любую радость, но изменить ситуацию он не в силах. Прибытие посольства из Цинхэ Не — важное событие для ордена, требующее внимания. Лань Цижэнь поручает гостей заботам Лань Сичэня, и новые обязанности забирают все свободное время без остатка. Он присутствует на переговорах — к счастью, там от него не ждут речей. Показывает гостям библиотеку и тренировочные площадки, на которых приходится задержаться на добрых полдня, вежливо отвечает на вопросы — и ни на минуту не остается один.       Лань Чжань больше не приходит, и к концу четвертого дня желание увидеть его становится невыносимым. Наступившая ночь не приносит покоя, в тишине и одиночестве цзинши становится только хуже. Сон не идет, и Лань Сичэнь напрасно лежит в темноте, пытаясь привести мысли и чувства в подобающее состояние. В конце концов он не выдерживает. Поднимается с постели, одевается и бесшумно выскальзывает на улицу. Дувший целый день ветер улегся с наступлением темноты, и раскидистые сосны черными силуэтами неподвижно стоят на фоне неба. В лунном свете знакомые тропинки кажутся таинственными и непривычными — впрочем, при необходимости он мог бы найти дорогу и с завязанными глазами.       Окно в комнату брата открыто, ноздри щекочет едва уловимый запах сандала, и сердце вдруг тяжело толкается в ребра. Лань Сичэнь невольно подносит руку к груди и на мгновение словно видит себя со стороны — белую фигуру, замершую в нерешительности. Внутренний голос настойчиво твердит, что еще не поздно уйти, вернуться в цзинши и не добавлять дополнительных нарушений к уже совершенным. Но сердце не слушает разумных доводов. Оно ничего не хочет знать о трех тысячах правил, оно стучит все сильнее и тянется туда, в напоенную ароматом сандала темноту. Лань Сичэнь подтягивается и легко спрыгивает в комнату. Только взглянуть. Всего один взгляд, и потом он уйдет.       Шорох одежд не громче шелеста листьев за окном, но Лань Чжань вдруг распахивает глаза, в которых нет и тени сна, и рывком садится на постели.       — Старший брат! — тихий возглас словно прошивает насквозь.       Лань Сичэнь одним движением преодолевает разделяющее их расстояние, опускается на кровать.       — Лань Чжань, — шепотом, потому что голос не слушается, горло перехватывает от нежности, от всего невысказанного, что металось в душе эти дни, не находя выхода.       — Я… так скучал по тебе, — слова вырываются помимо воли, — а ты все не приходил.       — Старший брат был занят, — Лань Чжань тоже шепчет. Смотрит на него жадно, отчаянно, ни на миг не отводя взгляда, но не делает попыток прикоснуться. Лань Сичэнь тянется сам — обнимает его, прижимает к себе, зарывается лицом в распущенные волосы. Судорожно вздыхает, зажмурившись. Лань Чжань прижимается к нему — так тесно, что стук его сердца эхом отдается в груди. Голова у Лань Сичэня кружится от этой близости, от льющегося по рукам шелка волос, от того, как брат обхватывает его за шею, утыкаясь лицом в ворот ханьфу. Он хочет сказать хоть что-нибудь, прервать это наваждение, которое грозит унести их обоих, но голоса нет. А потом Лань Чжань находит его губы своими — и слова пропадают вовсе, всё пропадает, тонет в торопливых неловких касаниях, и остается только пронзительное, отчаянное счастье, разделенное на двоих.