Сильнее правил

      Мелодия гуциня звучит, льется ровной непрерывной волной, заполняет собой пространство. Струны вибрируют под чуткими пальцами, отзываются чистыми певучими звуками без единой фальшивой ноты. Тонкий светлый голос сяо парит над ней, вьется прихотливыми извивами, рассыпает хрустальные блики. Иногда спускается к темным бархатным волнам, почти касаясь их — и вновь взлетает в прозрачную вышину. Гуцинь не рвется следом, звучит все так же ровно и полнозвучно, но темп его мелодии замедляется, ожидая. И голос Лебин вновь спускается из небесных высот, обнимает низкий гудящий тембр звенящими переливами. Гуцинь оживляется, его звук набирает силу, уверенно ведет флейту за собой. Сяо легко уступает первенство, вторит низкому голосу, подстраивается. Их голоса переплетаются, сливаются в унисон — и торжественно заканчивают мелодию вместе.       Лань Сичэнь отнимает флейту от губ, искоса смотрит на брата — и ловит точно такой же быстрый взгляд в ответ. Совместные занятия с Лань Чжанем и раньше приносили радость, работать в паре с ним у Сичэня неизменно получалось лучше, чем с кем бы то ни было. А теперь, когда они с братом стали спутниками на стезе самосовершенствования, каждое и вовсе превратилось в ритуал, понятный лишь двоим. Мысль об этом приносит щемящую радость, приправленную толикой горечи.       — Хорошо. Очень хорошо, — учитель Лин с улыбкой кивает им головой. — Умение слышать второй голос, следовать за ним, сплетать единый узор, не теряя при этом сути собственной мелодии — высшая форма мастерства, — тонкие сухие пальцы любовно оглаживают флейту, невесомо пробегают по ровному ряду отверстий. — Чтобы освоить его, чувству следует быть сдержанным, разуму — острым, а слуху — беспощадным. Сегодня вы сделали первый шаг на этом пути.       — Благодарю учителя за похвалу, — Лань Сичэнь поднимается, складывает руки в подобающем поклоне. Лань Чжань кланяется молча, но в глазах его светится радость. Струны Ванцзи у него на коленях отзываются на движение едва слышным звоном.       Урок музыки — последний в череде занятий, и, выйдя из класса, братья с наслаждением вдыхают теплый воздух, напоенный ароматами смолы и хвои, подставляют лица неярким лучам вечернего солнца.       — Пойдем к сосне?       Лань Чжань кивает и первым сворачивает на вьющуюся по склону тропинку. Старая раскидистая сосна, растущая на южном склоне, — излюбленное место для медитаций. Укромную ложбинку у ее корней не тревожит ветер, и торжественное спокойствие этого места само настраивает мысли на нужный лад. А еще сосна растет достаточно далеко от исхоженных троп, чтобы даже случайный взгляд не нарушил уединения. Лань Сичэнь не хочет сейчас делить Лань Чжаня ни с кем. Музыка звучит в нем, просится наружу, покалывает кончики пальцев нетерпением — но она не предназначена для чужих ушей.       Лань Сичэнь опускается на траву рядом с братом.       — Похвалу учителя Лин непросто заслужить, — он улыбается Лань Чжаню и видит, как в ответ на его слова едва заметная улыбка трогает плотно сомкнутые губы.       — Учитель хвалил старшего брата. Я еще слишком мало продвинулся в освоении мастерства игры, чтобы заслужить его одобрение, — он опускает взгляд.       — Хочешь, я сыграю для тебя? Только для тебя одного?       Лань Чжань вскидывает на него глаза.       — Хочу, — он смотрит, не отрываясь, словно боясь упустить хоть одно движение. Лань Сичэнь думает о том, что когда они остаются наедине, брат всегда смотрит на него так. Янтарный огонь бьется в ледяной глубине, и это зрелище завораживает. Лань Сичэнь знает, что большинство адептов считают Лань Чжаня холодным и равнодушным, и каждый раз поражается тому, что никто не замечает, не видит горящего в нем огня. Огня, укрощенного стальными оковами воли, но готового вспыхнуть в любое мгновение. Впрочем, так ли давно он сам научился видеть невидимое?       Лань Сичэнь поднимает Лебин к губам, согревает ее дыханием — и чистый голос сяо взлетает к переплетающимся над головой смолистым веткам. Он вкладывает в мелодию всю душу, все свое мастерство, и флейта поет в его руках живым голосом любви — обо всем, о чем он хотел бы, но не умеет сказать словами. «Ты так прекрасен, брат мой. Я могу бесконечно любоваться тобой — совершенством твоего лица, гордой статью, безупречной точностью движений. Я мог бы вечно смотреть, как твои волосы рассыпаются по плечам, когда ты поворачиваешь голову, и как дрожит тень от ресниц, когда ты опускаешь взгляд. Как твои пальцы держат кисть, и как сжимают рукоять меча. Наблюдать, как ты хмуришься, и как согревает твое лицо улыбка. Но сильнее всего мне хочется смотреть в твои глаза, когда они загораются для меня одного. Я столько лет смотрел на тебя — и так мало видел. Ты оказался смелее и честнее меня, и сейчас мне почти больно от счастья. Оттого, что моя любовь к тебе — взаимна, и нет для меня судьбы лучше и желаннее.»       Последний звук истаивает в прозрачной вышине, и Лань Сичэнь медленно опускает флейту. Лань Чжань рвано вздыхает, вдруг протягивает руку и накрывает его пальцы своими. Медлит мгновение — и прижимает их к губам. Жест застает Лань Сичэня врасплох, по телу от прикосновения немедленно прокатывается горячая волна. Он чувствует, как едва заметно дрожат пальцы у Лань Чжаня, и от этого становится еще жарче. Нестерпимо хочется прижать его к себе, обнять, ощутить эту дрожь всем телом. Лань Сичэнь сглатывает спазм, перехвативший горло, поднимает руку и осторожно касается щеки брата кончиками пальцев.       — Ты… придешь ко мне? Сегодня? — слова срываются с губ раньше, чем он успевает осознать их. Лань Чжань сжимает его пальцы сильнее и молчит. Потом едва заметно качает головой.       — Дядя велел мне прийти в библиотеку после ужина. Он задержит меня до колокола, — в его голосе звучит неприкрытое сожаление.       — А… после?       Лань Сичэнь не узнает собственный голос и успевает отстраненно подумать, какой именно злой дух сейчас говорит его устами. Ведь одно дело — самому нарушать правила, и совсем другое — просить об этом. Лань Чжань резко поворачивает голову, в глазах у него изумление, осознание, восторг — невозможная смесь, от которой сердце бросается вскачь.       — Приду, — в его голосе нет и тени сомнения. Острое чувство вины очередной раз колет в сердце, но Лань Чжань снова берет его за руку, и в золотистых глазах столько любви, что думать о чем-то другом у Лань Сичэня просто не получается.