Сильнее правил

      Бронзовый колокол отбивает положенные девять ударов, и чистый звук далеко разносится в густеющих сумерках. Эхо замирает в отдалении, и на Облачные Глубины опускается тишина, нарушаемая лишь редким шорохом листвы. Лань Сичэнь стоит у окна цзинши. Еще слишком рано, он сам понимает бессмысленность ожидания, но против воли вслушивается в сонную тишь. На темнеющем небе робко проступают искорки первых звезд, тонкий серп луны, подернутый дымкой, висит над горизонтом. Лань Сичэнь осторожно открывает дверь и выглядывает на улицу. Висящий над крыльцом фонарь заливает площадку перед домом ярким желтым светом, высвечивает убегающую в темноту мощеную дорожку. Над головой резко кричит ночная птица — и замолкает, словно устыдившись своей несдержанности. Лань Сичэнь невольно вздрагивает. Пару мгновений смотрит на фонарь, потом протягивает руку, бесшумно снимает его с крючка, погружая окрестности в темноту, и уносит в цзинши. Он чувствует себя преступником, но вместо положенного чувства вины приходит только непривычное, радостное нетерпение. Он аккуратно снимает верхнее одеяние, как обычно складывает его возле кровати. Спохватившись, гасит принесенный фонарь — и вновь замирает в ожидании.       Дверь приоткрывается с тихим шорохом, и Лань Чжань проскальзывает в цзинши. Светлые глаза блестят так ярко, что это заметно даже в слабом свете ущербного месяца, едва разгоняющего темноту. Лань Сичэнь не дает ему поклониться — мгновенно оказывается рядом, перехватывает уже сложенные для поклона руки, сжимает их в ладонях. Обнимает Лань Чжаня, притягивает к себе, прижимаясь щекой к гладким волосам. Брат замирает в его объятиях, потом обнимает в ответ. Лань Сичэнь чувствует быстрый стук его сердца и думает, что мог бы простоять так вечность.       Спутники на пути самосовершенствования вправе не подчиняться многим из правил, и правило девяти часов — в их числе. Он чуть отстраняет Лань Чжаня, смотрит ему в глаза. Потом поднимает руки и медленно развязывает его ленту, чувствуя, как скользит между пальцами плотный шелк. Лань Чжань коротко выдыхает, тяжелая волна волос рассыпается по плечам. Лань Сичэнь опускает руки, смотрит в расширившиеся до предела зрачки, и медленно склоняет голову сам. Взметнувшиеся рукава ханьфу на миг скрывают от него окружающий мир, чуткие пальцы касаются узла на затылке — и лента соскальзывает вниз с тихим шорохом.       — Я люблю тебя, — он, не отрываясь, смотрит в золотые глаза напротив, в точеное лицо, непривычно обрамленное черными прядями. Тонкие сильные пальцы сжимаются на его плечах.       — Я люблю тебя, — эхом отзывается Лань Чжань.       Лань Сичэнь хочет сказать что-то еще, что-то важное, о том, что они — спутники жизни, и Лань Чжань ничего не нарушил, придя сегодня, но вместо этого наклоняется и целует его. Так, как ни разу не позволял себе прежде: размыкая чужие губы, вторгаясь, присваивая, не задумываясь о допустимости своего поведения. Лань Чжань отвечает, раскрываясь, вцепляется в его плечи мертвой хваткой, притягивает ближе. Лань Сичэнь прижимает его к себе — прикосновения обжигают даже сквозь плотный шелк одежд. Тело брата, гибкое и сильное, дрожит под его руками. В ушах нарастает звон, воздуха не хватает, но нет сил оторваться, перестать ласкать чужие губы. Время останавливается, остается только пьянящее ощущение взаимности, от которого бросает в жар. Потоки ци беснуются в крови, захлестывая сознание сияющей волной. С губ брата срывается глухой, едва слышный стон — и этот звук отрезвляет не хуже кувшина ледяной воды, выплеснутого в лицо.       Правила Облачных Глубин не зря предписывают изучение науки спальных покоев тем, кто избирает себе спутника жизни. Лань Сичэнь хорошо представляет, сколько вреда может причинить неуправляемая, хаотично мечущаяся по меридианам энергия. Чем сильнее заклинатель, тем опаснее потеря контроля, и запоздалое осознание бьёт наотмашь.       Он отстраняется, с тревогой вглядываясь в лицо брата: глаза у Лань Чжаня совершенно шальные, сквозь белоснежную кожу проступает румянец, изящно очерченные губы приоткрыты. Лань Сичэнь делает глубокий вдох, усилием воли возвращая контроль над потоками ци в собственном теле. Обхватывает лицо Лань Чжаня ладонями, проходится пальцами по аккупунктурным точкам, успокаивая, приглушая беснующуюся энергию. Духовная сила брата почти не уступает его собственной — золотое ядро пульсирует в такт частым ударам сердца. И все же постепенно бушующие потоки ци подчиняются, возвращаясь в положенное русло. Лань Чжань судорожно вздыхает, словно вынырнув с большой глубины, взгляд его обретает осмысленность.       — Брат, — шепот едва слышен, и, пошатнувшись, Лань Чжань бессильно утыкается лбом ему в плечо.       Лань Сичэнь держит его в объятиях, продолжая осторожно направлять текущую ци, и дыхание Лань Чжаня постепенно выравнивается. Лань Сичэнь легко подхватывает его на руки, делает несколько широких шагов и опускает на кровать.       — Я в порядке. Прошу прощения у стар… — Лань Сичэнь не дает ему договорить, снова обнимает, прижимая к себе, гладит растрепанные волосы.       — Это моя вина. Я не должен был… — закончить он не успевает. Теплые пальцы неожиданно ложатся на губы, и он запинается на середине фразы. Глубоко вздыхает и обнимает Лань Чжаня крепче. Брат почти лежит в его объятиях, но взгляд у него ясный и сосредоточенный. В груди у Лань Сичэня что-то сжимается от нежности и запоздалого раскаяния.       Лань Чжань высвобождается из его объятий, садится ровно. Потом медленно поднимает руки, обхватывает ладонями его лицо — пальцы невесомо скользят по скулам, опускаясь ниже, к шее, и замирают на ключицах. Тело против воли отзывается дрожью, тянется навстречу прикосновениям. Очень медленно и осторожно брат раздвигает полы одежды, кладя ладони Лань Сичэню на грудь. Плавно разводит руки — и ханьфу соскальзывает с плеч, обнажая торс. Лань Сичэнь закусывает губу. Чуткие руки гладят его плечи, спускаются вниз до кончиков пальцев, вновь поднимаются к груди. Ласкающие касания почти невесомы, но все чувства отзываются на них так ярко, что перед глазами вспыхивают цветные круги. Прикосновения без нужды сами по себе не приветствуются в Облачных Глубинах, и уж точно никто и никогда не прикасался к нему так. Лань Сичэнь чувствует, как вновь начинает частить сердце, но прерывать захлестнувший его поток ощущений не может и не хочет. Он перехватывает руку брата, подносит её к губам, осторожно целуя раскрытую ладонь — и теперь замирает уже Лань Чжань. Повинуясь внутреннему чутью, Лань Сичэнь скользит губами дальше, целует запястье, чувствуя биение пульса. Подносит к губам вторую руку. Лань Чжань коротко втягивает воздух, опускает голову вниз — так, что не собранные в прическу волосы закрывают лицо. Лань Сичэнь перебирает тяжелые темные пряди, гладит обнажившуюся шею, запускает пальцы под ткань воротника. Пояс Лань Чжань развязывает сам, одежда съезжает с его плеч. В ушах у Лань Сичэня — легкий серебристый звон, перед глазами дрожит зыбкое марево. Все его существо сейчас — на кончиках пальцев, скользящих по шелковистой коже.       Лань Чжань тихо неровно вздыхает и тянется к брату. Обнимает за шею, накрывая его губы своими. Сердце у Лань Сичэня колотится прерывисто и быстро, от ощущений захватывает дух, и он снова думает о том, что получил больше, чем смел мечтать.