Сильнее правил

      — Молодой господин желает посмотреть что-нибудь ещё? — торговец книгами кланяется, угодливо заглядывая в глаза. Не каждый день его лавочку посещают заклинатели великих орденов, и он из кожи вон лезет, стараясь угодить.       Лань Сичэнь краем глаза следит за тем, как выходит из лавки пожилой чиновник, купивший пачку бумаги, оставляя их с хозяином наедине. Он откладывает сборник землеописаний в стопку книг, уже отобранных для библиотеки Гусу, и поднимает взгляд.       — Скажи, у тебя есть книги о наслаждениях ивовых беседок? — он знает, что его голос звучит ровно, а на лице отражается лишь вежливый интерес, но сердце все равно пропускает удар.       — Конечно, молодой господин, — торговец расплывается в масляной улыбке, — самые лучшие!       Он проворно семенит к полкам, вытаскивает оттуда пять или шесть книг и раскладывает их на прилавке, не переставая нахваливать.       Лань Сичэнь неторопливо листает сборники, не задерживаясь взглядом на картинках. Такого рода книг он прочел уже достаточно. Собственно, он прочел все, что удалось найти в библиотеке Облачных Глубин: труды основателей о техниках совместного совершенствования, тексты о передаче энергии и взаимодействии Инь и Ян. Сборники, подобные этим, к его большому удивлению, в библиотеке тоже нашлись, хотя для того, чтобы обнаружить их, пришлось потратить на поиски не один час. Проводя дни напролет среди пыльных стеллажей, Лань Сичэнь не раз задавался вопросом: существуют ли в Поднебесной книги, копий которых не нашлось бы в хранилищах ордена?       Наконец он выбирает одну из книг, с обложкой, расписанной изображениями лотосов — дорогая сычуаньская бумага, соблазнительные картинки филигранно выполнены цветной тушью — и откладывает ее в стопку. Его мутит от замечаний, которыми торговец расхваливает свой товар, но главное все еще впереди. Есть знания, которые невозможно получить ни медитируя, ни с помощью тренировок, и именно за ними он пришел в эту лавку, дождавшись благовидного предлога для поездки.       — Я возьму эту, — прямой взгляд в лицо заставляет его собеседника несколько умерить пыл восхвалений. — И ещё мне нужен сборник Лунъяна.       — О! — торговец на миг сбивается, но тут же суетливо кланяется, — Конечно, молодой господин!       Он снова роется на полках, вытаскивая небольшую книгу в темно-синем переплете, с поклоном протягивает ее Лань Сичэню.       — Прошу прощения у молодого господина, но такого рода сборник у меня всего один, господину не из чего будет выбирать.       Лань Сичэнь спокойно листает книгу, хотя внутри все дрожит натянутой тетивой. Не спеша откладывает ее к уже выбранным.       — Благодарю, для библиотеки вполне достаточно одного, — торговец давится очередным комментарием, наткнувшись на его взгляд. Лань Сичэнь отворачивается, задумчиво рассматривает горку свитков, украшенных печатями.       — Возможно у тебя также есть алхимический трактат достопочтенного Сыма Чэнчжэня?       Торговец светлеет лицом, мгновенно забыв о сборниках весенних картинок, и бросается к полкам.       — Поистине, удача любит молодого господина, я привез этот трактат всего два дня назад!       Лань Сичэнь разворачивает почтительно поданный ему свиток, внимательно вглядывается в тонкую вязь иероглифов. Дядя совсем недавно упоминал этот трактат и наверняка будет рад получить его в подарок.       Торговец рассыпается в благодарностях, принимая деньги, с поклонами провожает щедрого покупателя до дверей. Улица встречает Лань Сичэня порывом ветра, звоном медных колокольчиков и пронзительными криками лоточников, расхваливающих свой товар. Лань Сичэнь с наслаждением вдыхает прохладный воздух, кажущийся особенно свежим после пропитанной благовониями духоты лавки, и направляется к ожидающим его адептам. Сумка с книгами оттягивает плечо и, кажется, жжет его сквозь одежду.       ***       Зима выдается мягкой. Легкий пушистый снег выпадает всего за несколько дней до Нового года, преображая окрестности, — и почти сразу тает, не выдержав теплого ветра, порывами налетающего из-за гор. После праздников Лань Чжаня и еще нескольких учеников переводят в число старших адептов. Мастерство Лань Ванцзи растет с каждым днем, и их с Лань Сичэнем уже в открытую называют двумя нефритами ордена. Иногда, глядя, как тренируется брат, Лань Сичэнь словно видит себя со стороны — разве что движения у Лань Чжаня чуть резче, а холодное совершенство лица никогда не нарушается проявлением эмоций. Для всех остальных он остается образцом бесстрастной отрешенности — и тем удивительнее наблюдать, как оживают золотые глаза и слабая тень улыбки смягчает знакомые черты, стоит им остаться наедине.       Устроить так, чтобы новые комнаты брата располагались рядом с его собственными, для Лань Сичэня не составляет особого труда. Впервые в жизни ему приходится так часто применять духовные силы, чтобы поддерживать телесные — теперь из положенных восьми часов сна они успевают урвать едва ли половину. С каждой ночью касания становятся смелее, а ласки — откровеннее, и противиться внутреннему зову нет сил. Ночь стирает все границы и отменяет правила, сближает, делает их с Лань Чжанем равными друг другу. Лань Сичэнь гладит бархатную кожу, целует яркие глаза и думает о том, что они с братом знали друг друга всю жизнь — и в то же время не знали вовсе. И это новое узнавание — на что откликнутся тела, как примет каждый из них новое прикосновение — отзывается внутри дрожью предвкушения.       Лань Сичэнь никогда не спрашивает брата о запретных книгах, хотя уверен, что Лань Чжань ориентируется в библиотеке не хуже него и тоже прочёл всё, что смог найти. Когда Лань Чжань впервые опускается перед ним на колени, обжигая дыханием обнаженную кожу, так же легко и естественно, как впервые коснулся его губ своими, Лань Сичэню остаётся только отчаянно вцепиться пальцами в ткань простыней, задыхаясь от непередаваемого, слепящего наслаждения. Проходит несколько ночей, прежде чем он сам решается на ответный шаг, но то, как брат выгибается под его ласками, как хватает ртом воздух, не в силах сдержать рвущиеся с губ стоны, то, каким жадным и отчаянным становится его взгляд — развеивает все сомнения.       И все же Лань Сичэнь не решается сделать последний шаг. Каждый иероглиф в сборнике Лунъяна давно выучен наизусть, ждет своего часа спрятанная в тайнике склянка с ароматическим маслом — но что-то удерживает его, не позволяя переступить последнюю черту.       ***       Часть утренних занятий сегодня отменена, и Лань Сичэнь использует освободившееся время, чтобы подробнее изучить заинтересовавшие его моменты в трактате о влиянии лунного цикла на мелодии Цинпин Дяо. Возможно ли, что он обнаружил связь, и именно здесь кроется причина того, что полутон одиннадцатой луны так плохо удается в первую четверть, и в то же время не вызывает никаких затруднений в другие дни месяца? Возникшая теория требует проверки, и Лань Сичэнь с головой погружается в работу. Кисть легко скользит по бумаге, ровные ряды иероглифов складываются в безупречно-стройную картину, и Лань Сичэнь настолько увлекается своим занятием, что не поднимает головы, даже когда кто-то заходит в библиотеку. Тяжёлые шаги замирают сбоку, и на стол перед Лань Сичэнем с громким хлопком падает книга. Кисть в дрогнувшей руке впервые за многие годы делает кривой росчерк и застывает, не доведя иероглиф до конца. На обложке нет надписей, но стрекозы скользят над золотыми лотосами, и не узнать собственноручно купленный сборник весенних картинок Лань Сичэнь не может. Тело мгновенно покрывается ледяной испариной, вихрь отчаянных мыслей взлетает потревоженными ветром опавшими листьями. Книги хранятся в тайнике под полом цзинши, неужели… Лань Сичэнь аккуратно кладет кисть на подставку и сцепляет пальцы в замок. Лань Цижэнь молчит, тишина в библиотеке мгновенно становится вязкой и душной, и он не осмеливается поднять взгляд.       — Лань Сичэнь, — имя звучит как пощечина. — Тебя называют нефритом ордена Лань, — дядя не повышает голоса, но каждое слово бьет наотмашь. — Твой облик, поведение и поступки ставят в пример другим адептам, ты — наследник и будущий глава ордена.       Лань Сичэнь наконец находит в себе силы посмотреть дяде в лицо. Между бровей Лань Цижэня залегла глубокая складка, бледные губы сжаты в жесткую линию. Его взгляд давит на плечи почти физически, каменной плитой пригибая к земле. Лань Сичэнь не выдерживает и снова опускает глаза. В ушах стоит тонкий неотвязный звон. Залетевший в окно порыв ветра шевелит листы бумаги на столе, и этот звук — единственное, что нарушает гнетущую тишину.       — Ты будешь наказан.       — Повинуюсь учителю, — собственный голос кажется ему чужим.