Сильнее правил

      Пять шагов в длину, шесть — в ширину. Солнечные лучи, робко пробивающиеся в маленькое окошко под потолком, освещают соломенную циновку на голом дощатом полу и пустые стены, на которых нечем зацепиться взгляду.       Идеальное место для того, чтобы думать над своим поведением. Раскаиваться. Осознавать глубину своей неправоты. А вовсе не для того, чтобы метаться из угла в угол, задыхаясь от ужаса и отчаяния. Лань Сичэнь сжимает край одежды с такой силой, что плотная ткань трещит под пальцами. В голове звенят вопросы, на которые нет ответа. Что именно известно дяде? Как к нему попала книга? Что сейчас с Лань Чжанем? Воображение успевает нарисовать тысячу картин, одну кошмарнее другой, прежде чем Лань Сичэнь стискивает зубы и заставляет себя опуститься на циновку. Выпрямляет спину, делает глубокий вдох и закрывает глаза. Отсчитывает удары сердца, выравнивая дыхание, восстанавливает баланс ци в меридианах. Сейчас эмоции не могут принести ничего, кроме вреда, и он безжалостно изгоняет их, пока установившееся внутри безмятежное спокойствие не возвращает ему способность мыслить ясно.       Теперь ситуация уже не кажется столь безнадежной. Вряд ли дядя нашел тайник. Если бы в его руки попал сборник Лунъяна, то принудительным уединением дело бы не ограничилось, да и разговор был бы другим. Но оба сборника весенних картинок хранятся вместе — как могло получиться так, что в руки учителя попал только один? Сердце вновь начинает частить, и Лань Сичэнь усилием воли заставляет его успокоиться, сосредоточившись на поисках ответа.       Тайник в своей комнате он обнаружил случайно, еще несколько лет назад. Удивился, но рассказывать о необычной находке старшим почему-то не стал. Тайник стоял пустым — ему нечего было прятать и нечего скрывать. До недавнего времени. Лань Сичэнь закусывает губу и упрямо встряхивает головой, отгоняя лишние мысли. Тщательно, до мельчайших деталей восстанавливает в памяти прошедшее утро. Вспоминает, как проснулся раньше брата, как долго лежал, вглядываясь в его спокойное лицо. Как Лань Чжань вздохнул, просыпаясь, как осветились едва заметной улыбкой светлые глаза. Как тонкие пальцы скользнули по его щеке, убирая прядь, и от этой нехитрой ласки вздрогнула и зазвенела внутри невидимая струна. И потом, когда брат уже ушел к себе — это ощущение неожиданно пролилось музыкой, зазвучало тихим голосом сяо — и Лань Сичэнь не утерпел, схватил кисть и принялся записывать мелодию, ловя неожиданное вдохновение. Он так увлекся, что едва не пропустил колокол, призывающий к завтраку. Оставлять мелодию неоконченной не хотелось до дрожи в пальцах, а еще сильнее не хотелось, чтобы кто-то увидел ее — предназначенную для одного-единственного человека. Лань Сичэнь зажмуривается от внезапной догадки. Именно тогда, убирая ноты в тайник, он и достал оттуда мешающую книгу — и второпях забыл положить обратно. Неудивительно, что лежащий на полу сборник привлек внимание Лань Цижэня! Лань Сичэнь глубоко вздыхает, чувствуя головокружение. Одна-единственная неосторожность… Нелепая случайность, едва не обернувшаяся катастрофой. Запоздалое осознание вновь прокатывается по позвоночнику ледяной волной. Лань Сичэнь поднимает дрожащую руку к лицу и бессильно роняет ее обратно. Делает несколько глубоких вдохов. Что ж, могло быть и хуже. Намного хуже. Хранение книги, конечно, поступок, недостойный наследника клана, но дядя не станет привлекать к нему лишнего внимания. Несколько дней уединенной медитации, без воды и пищи, по его мнению, наверняка заставят племянника полностью осознать свою ошибку, и предавать случившееся огласке он не будет.       Дневной свет постепенно сменяется сумерками, а затем и бархатной чернотой ночи, бронзовый колокол мерно отбивает положенное число ударов. Заснуть не получается. Лань Сичэнь бездумно смотрит в темноту, и отступившая было тревога вновь становится осязаемой. Что подумает Лань Чжань, не найдя его сегодня в цзинши? Будет ждать до рассвета? А утром отправится за разъяснениями к дяде? Лань Сичэнь очень хорошо представляет себе этот разговор, и сердце вновь сжимает предчувствие беды.       — Я прошу учителя ответить. Разве мой брат покинул Облачные Глубины?       — Ты проявляешь неуместное любопытство, Ванцзи. Отправляйся в класс. Лань Сичэнь пропустит сегодняшние занятия. И завтрашние тоже.       — Могу я увидеть старшего брата? — Лань Чжань не меняет позы, выражающей почтение, но светлые глаза смотрят слишком пристально.       — Нет, — брови Лань Цижэня сходятся к переносице. — Лань Сичэнь пребывает в уединении. И останется там до тех пор, пока его недостойное поведение не будет должным образом осознано, — он хмурится еще сильнее. — Иди.       Лань Сичэнь с глухим стоном прячет лицо в ладонях. Он словно наяву видит лицо Лань Чжаня — едва заметно сузившиеся глаза, чуть дрогнувшие губы — то, чего обычно не замечает никто. Великие небожители, только бы у брата хватило выдержки! Только бы он не стал требовать справедливости и не пожелал разделить с ним наказание! Прямой, как лезвие меча, Лань Чжань с первого дня был готов предать их отношения огласке и с поднятой головой принять любые последствия. Сможет ли он сдержаться сейчас, когда считает, что Лань Сичэнь один расплачивается за двоих?       Лань Сичэнь помнит их единственный разговор на эту тему — тяжелый и мучительный. Помнит, как говорил Лань Чжаню об изгнании, которое ждет их обоих, о долге. И о своей любви, за которую он готов умереть, но которая не дает ему, наследнику клана, права пренебречь благополучием ордена. Лань Чжань ничего не сказал тогда в ответ, но посмотрел так, что на один страшный миг Лань Сичэню показалось — брат сейчас уйдет. Он тогда обнял его, не позволяя отстраниться, целуя, куда придется, гася лихорадочный блеск в глазах — и просидел так до самого рассвета, бессвязно шепча самые нежные и ласковые слова, какие только знал. Когда наступило утро, брат высвободился из его объятий и молча ушел к себе. Лань Сичэнь весь день не находил себе места, но вечером Лань Чжань пришел снова и остался в цзинши до утра. Больше они об этом не говорили.       ***       Дверь распахивается, впуская в комнату сизые сумерки, на исходе третьего дня. Лань Сичэнь поднимается с циновки, приветствуя учителя. Лицо Лань Цижэня не выражает никаких эмоций, но смотрит он пристально и цепко. Лань Сичэнь отвечает ему спокойным взглядом, в котором нельзя прочесть ничего, кроме сдержанного почтения. Молчание повисает между ними в сгустившемся воздухе, но Лань Сичэнь не отводит глаз. Наконец плотно сжатые губы размыкаются.       — Я надеюсь, ты с пользой потратил время своего уединения, — голос Лань Цижэня звучит сухо, но в нем больше нет гнева. Лань Сичэнь складывает руки, низко кланяется.       — Лань Сичэнь был неправ и просит у учителя прощения, — его голос звучит ровно. — Лань Сичэнь впредь не будет читать подобные книги, не получив дозволения учителя.       Лань Цижэнь еще некоторое время вглядывается ему в лицо, словно пытаясь разглядеть что-то за безмятежным спокойствием, но в темных глазах не видно ничего, кроме его собственного отражения. Наконец Лань Цижэнь кивает.       — Можешь идти.       Лань Сичэнь выходит в сгустившиеся сумерки, с наслаждением вдыхает прохладный воздух. Густой аромат хвои горечью оседает на пересохших губах, и ноги сами собой несут его к источнику. Темная вода беззвучно расступается, принимая его в ледяные объятия. Лань Сичэнь доходит до места, где струящийся по скалам поток образует небольшой водопад, подставляет лицо под струи, жадно ловит воду губами. Холодные прикосновения смывают остатки тревоги, уносят страх и сомнения. Обошлось. В этот раз — все обошлось, а следующего раза он не допустит. «Адепт ордена Лань может дать себе волю и забыть обо всех правилах лишь с тем, кто предназначен ему Небесами, с человеком, которому он предан всей душой и которого любит всем сердцем», — слова основателя ордена снова всплывают в памяти, иероглифы горят под закрытыми веками холодным огнем. Они с Лань Чжанем предназначены друг другу, в этом нет никаких сомнений, и если понадобится, он будет защищать его даже ценой собственной жизни. Лань Сичэнь выбирается на берег, отжимает намокшие волосы. Удары колокола, оповещающие о наступлении времени сна, долетают сюда едва слышно, и он ускоряет шаг.       Он едва успевает закрыть за собой дверь цзинши, как ноздрей касается аромат сандала, и белая фигура стремительно поднимается ему навстречу.       — Лань Чжань? — Лань Сичэнь делает несколько шагов вперед, сжимает руки брата в ладонях, чувствуя, как колотится сердце. — Почему ты здесь?       Лань Чжань сжимает его пальцы в ответ, поднимает золотые глаза.       — Я ждал.       У Лань Сичэня уходит несколько секунд, чтобы осознать.       — Ты… ждал меня здесь каждую ночь?       Лань Чжань коротко кивает. Лань Сичэнь судорожно вздыхает, привлекая брата к себе, зарывается лицом в гладкие волосы.       — Всё хорошо, — пальцы сами стискивают ткань, гладят спину сквозь плотный шелк. — Не волнуйся за меня. Дядя просто нашел запретную книгу в моей комнате. Он ничего не знает.       Лань Чжань молчит, и Лань Сичэнь чувствует быстрый стук его сердца. Близость чужого тела обжигает даже сквозь одежды, заставляет дыхание учащаться. Он запускает руку в тяжелые волосы, поворачивает голову брата к себе и целует — вознаграждая себя за бесконечные часы страха и одиночества. Лань Чжань отвечает сразу же, прихватывая его губы своими. Запускает руки в еще влажные волосы, стягивая ленту. Потом отстраняется, светлые глаза оказываются совсем близко — зрачки пульсируют, заливая золотую радужку чернотой.       — А-Чэнь, — сердце сбивается с ритма, пропускает удар. Брат впервые называет его так. Лань Чжань на миг опускает глаза, но тут же снова вскидывает их и договаривает. — Я хочу пойти до конца.       Горячая волна прокатывается по телу, оставляя звенящую пустоту в голове и дрожь в кончиках пальцев. Лань Сичэнь смотрит, не в силах выговорить ни слова, и только сжимает руки еще сильнее.       — Ты… уверен? — голос подводит и срывается, но в глазах напротив — ни тени страха или сомнения. «Нас все равно не простят. Так стоит ли останавливаться на полпути?»       — Да, — тихий голос звучит твердо, — Я хочу стать твоим.       Лань Сичэнь на мгновение прикрывает глаза, потому что сердце, кажется, готово разорваться. Обхватывает лицо брата ладонями, смотрит, как бьется в его глазах янтарный огонь.       — Хорошо.       ***       Каждое касание — как в первый раз, отдается дрожью, обостряет все чувства до предела. Мир за пределами цзинши подергивается дымкой, растворяется в дрожащем мареве. Бесшумно льется на пол белый шелк, и поцелуи оставляют огненные следы на коже. Аромат розового масла плывет по комнате, и пальцы, способные завязать узлом железный прут, дрожат, прикасаясь к запретному. Лань Чжань беспрекословно подчиняется, уступая в каждом движении, и от этой покорности перехватывает дыхание. Лань Сичэнь старается быть осторожным, больше всего на свете он боится сейчас причинить боль. Собственное желание поднимается внутри, расходится по телу с каждым толчком крови — но Лань Сичэнь не позволяет ему взять верх, заставляя себя быть еще нежнее, еще бережнее. Темные волосы брата разметались по подушке, глаза закрыты и на скулах дрожит тень от ресниц. Он отзывается на каждое прикосновение, судорожно комкает простыню в пальцах, и дыхание частыми неровными толчками вылетает из приоткрытых губ. Голова у Лань Сичэня идет кругом, воздуха не хватает, и он на миг отпускает его, отстраняясь. Лань Чжань едва слышно стонет, распахивая глаза, и в золотой глубине бьется столько отчаянного, жгучего желания, что Лань Сичэнь, наконец, решается: тянется рукой, переплетает пальцы — и всем телом подается вперед, соединяя их в одно. Лань Чжань выгибается, вцепляется свободной рукой ему в плечо, захлебывается воздухом. Лань Сичэнь замирает, пытаясь справиться с бушующим в крови огнем, дать им обоим время привыкнуть и осознать, но Лань Чжань всхлипывает и резко подается навстречу, обхватывает его, вжимая в собственное тело до предела. Перед глазами у Лань Сичэня плывет, внутри словно взрывается фейерверк — и он, наконец, отпускает себя. Время исчезает, стирается, теряет свое значение, и больше нет ничего, кроме разгорающегося внутри ослепительного света. Они так и не разнимают сцепленных рук до самого конца — и небо рушится на них одновременно.