Сильнее правил

      В этом лесу нет дорог. Поросшие соснами обрывистые уступы горного кряжа надежно прикрывают окраины Облачных Глубин, и чтобы пробраться сквозь нехоженую чащу, нужно приложить немало усилий. Деревья растут так густо, что защитный барьер Лань Сичэнь замечает, только когда подходит к нему вплотную. С губ срывается едва слышный вздох. Он достает жетон, сжимает в руке гладкую нефритовую пластинку, и чуть заметно мерцающая серебристая завеса без возражений пропускает его. Лань Сичэнь несколько минут стоит неподвижно, словно его дорога и впрямь закончилась прямо здесь. Потом проводит рукой по лицу, будто пытаясь снять липкую паутину, и медленно идет вперед. Лес постепенно светлеет, пригретые солнцем прогалины покрыты нежными звездочками первоцветов. Это самая дальняя из окраин резиденции и Лань Сичэнь не помнит, когда в последний раз бывал тут.       Он сбрасывает плотный серый плащ, надежно укрывавший белизну клановых одеяний в дороге, и медленно опускается на землю у корней высокой сосны. Откидывает голову, прислоняясь к шершавой коре, и закрывает глаза. Ветер поет в вершинах крон свою вечную песню, и в его голосе Лань Сичэню отчетливо слышится плач. Впрочем, он слышит его везде — в шуме ветра, плеске воды в ручье, пронзительных криках птиц. Он достает из-за пояса Лебин, медленно проводит пальцами по ряду отверстий, но так и не подносит ее к губам.       Заходящее солнце окрашивает высокие стволы сосен медью. Лань Сичэнь бездумно смотрит, как медленно гаснут краски дня, как сумерки прозрачными тенями собираются у подножия деревьев. Надо двигаться дальше. Сообщить о своем прибытии — до того, как удары колокола оповестят о наступлении времени сна. Переговорить со старейшинами… Он продолжает неподвижно сидеть, глядя в сгущающуюся темноту.       Белый силуэт чуть ниже по склону движется совершенно бесшумно, и Лань Сичэнь замечает его слишком поздно, когда встреча становится неизбежной. Он на миг прикрывает глаза. Что ж, никто не давал ему права на отсрочку. Глава Ордена обязан быть со своими людьми. Он поднимается на ноги, стряхивает прилипшие к одежде хвоинки и выпрямляет спину.       Человек вскидывает голову, привлеченный резким движением, и сердце Лань Сичэня на мгновение останавливается. Лебин выскальзывает из разжавшихся пальцев, звуки леса исчезают, заглушенные шумом крови в ушах, и он может только беспомощно смотреть, не в силах вдохнуть или сделать шаг навстречу. Светлые глаза точно так же замершего на месте Лань Чжаня расширяются в изумлении, в них вспыхивает радость, и он, в мгновение ока преодолев разделяющее их расстояние, оказывается совсем близко.       — Старший брат!       От звука его голоса что-то ломается внутри, натянутая до предела тетива срывается, и Лань Сичэнь рывком подается вперед, судорожно вцепляясь в протянутые к нему руки. Пальцы ощущают теплую, живую плоть, порыв ветра бросает шелковистые волосы ему в лицо. Лань Чжань ответно сжимает его руки в своих, радость в прозрачных глазах окрашивается тревогой.       — Ты ранен?       Тонкие пальцы уверенно ложатся на запястье, нащупывая пульсацию меридианов. Лань Сичэнь не хочет даже думать, на что сейчас похожи потоки его ци, если перед глазами пляшут разноцветные пятна и каждый вдох дается с трудом.       — Я… — голос срывается, горло перехватывает спазмом. — Мне сказали… — он захлебывается воздухом, не в силах озвучить то, что последние дни застилало разум черной удушающей пеленой. Лань Чжань обнимает его за плечи, в золотых глазах столько любви и тревоги, что в сердце снова проворачивается раскаленное лезвие.       — Я считал тебя погибшим…       Руки брата сжимаются сильнее, притягивают вплотную, и Лань Сичэнь в ответ хватается отчаянно, как утопающий. У Лань Чжаня наверняка останутся синяки, но ему сейчас все равно. Он утыкается лицом в плечо брата, в едва уловимый аромат сандала, его трясет. Он все еще не верит, не может себе позволить — и вся тьма и отчаяние, не дававшие дышать с того страшного дня, рвутся наружу тяжелым глухим стоном.       Никто и никогда не видел его таким.       Ноги подкашиваются, он почти повисает на руках Лань Чжаня. Он не имеет права на слабость — он старше, сильнее, он теперь глава ордена, он должен быть опорой и примером — но все это сейчас не имеет никакого значения.       Лань Сичэнь не может сказать, сколько они стоят так, вцепившись друг в друга. Лань Чжань обнимает его, не давая упасть, и мир за пределами теплых рук просто перестает существовать. Стук чужого сердца отдается в груди, прогоняя призрак смерти, но Лань Сичэнь никак не может заставить себя разжать сведенные судорогой руки. Он чувствует, как пальцы Лань Чжаня проходятся по меридианам, как медленно, словно нехотя, успокаивается бешеная круговерть внутри, как редеет застилающая глаза тьма — и наконец поднимает голову. Зябкий ночной ветерок холодит мокрое лицо, и Лань Чжань осторожно стирает соленые дорожки с его щек. Лань Сичэнь разжимает, наконец, застывшие пальцы и поднимает руку. Лань Чжань перехватывает ее, прячет в собственных ладонях, золотые глаза светятся на бледном лице.       — Пойдем.       Лань Сичэнь кивает. Он отчаянно не готов сейчас встречаться с кем бы то ни было, но послушно следует за братом. Однако Лань Чжань, к его удивлению, вовсе не спешит сворачивать на знакомые тропы. Он уверенно идет сквозь лес напрямик, и Лань Сичэнь узнает места только тогда, когда из-за вросшей в землю скалы показывается край покрытой мхом крыши. Он невольно замедляет шаг, затем останавливается вовсе. Перед глазами как наяву встает бледное лицо с тонкой струйкой крови, текущей из безвольно приоткрывшихся губ, торжественно-скорбные лица глав вассальных кланов.       «Примите мои соболезнования, глава Лань».       Лань Чжань оборачивается и молча смотрит на него. Потом снова берет за руку и мягко тянет за собой.       — Пойдем.       Лань Сичэнь судорожно вздыхает.       — А-Чжань… Зачем мы здесь?       — Дядя знает, что я удалился в дом отца, дабы достойно почтить его память. Здесь тебя никто не потревожит.       Правота Лань Чжаня настолько очевидна, что Лань Сичэнь больше не спорит. Ему действительно нужен отдых вдали от посторонних глаз, и он позволяет брату увлечь себя в дом.       Лань Чжань зажигает светильник, и плавающий в масляной плошке фитиль освещает чистую и пустую комнату. У отца было не так много вещей, но сейчас, когда они убраны, дом и вовсе выглядит нежилым. Фитиль в плошке потрескивает и плюется искрами, в пляшущем неровном свете Лань Сичэнь замечает лежащий на низком столике гуцинь. Это не Ванцзи — лак на темном дереве покрыт тончайшей сетью трещин, которые оставляет лишь время. Лань Сичэнь подходит и молча становится на колени. Здесь нет поминальной таблички, а у него — свечей и ароматических палочек… Сейчас это не имеет значения. Лань Чжань тихо опускается рядом, вновь сжимает его руку в своей.       «Прости, отец».       Лань Сичэнь протягивает руку и бережно касается струн — гуцинь отзывается легким печальным звоном.       Лань Чжань зажигает еще один светильник, уносит его в другой конец комнаты. Лань Сичэнь слышит шорохи и плеск воды, смотрит, как ползут тени по отгораживающей кровать ширме. За спиной раздаются тихие шаги, и руки брата осторожно ложатся ему на плечи.       — Я согрел воду.       Лань Сичэнь благодарно кивает и идет следом за ним. Лань Чжань сбрасывает ханьфу, оставаясь в одной рубашке, стаскивает с него пропыленные одежды и помогает забраться в бадью. Горячая вода принимает тело в восхитительно-жгучие объятия, и у Лань Сичэня невольно вырывается блаженный вздох. Он откидывает голову на край бадьи, прикрывает глаза. Пальцы Лань Чжаня аккуратно разбирают прическу, вытаскивают нефритовую заколку, позволяя волосам свободно рассыпаться. Легкий запах мыльного корня витает в воздухе, руки брата ласково и уверенно гладят кожу, смывая дорожную пыль. Лань Сичэнь ловит его руку и прижимается к ладони щекой, чувствуя, как постепенно расслабляются мышцы, как отпускает чудовищное напряжение последних недель, как медленно тает, истончается, уходит из сердца ледяная тьма.       Кровать рассчитана на одного. Они лежат обнявшись, глаза Лань Чжаня так близко, что можно рассмотреть светлые золотые крапинки в медовой глубине. Он невесомо проводит рукой по еще влажным волосам Лань Сичэня, убирает упавшую на лицо прядь. Лань Сичэнь медленно, словно в забытьи, касается губами его лба, скул, спинки носа, заново вспоминая каждую черту любимого лица. Мягко, едва ощутимо притрагивается к губам. В этом поцелуе нет страсти, только нежность, словно они вернулись к самому началу. Лань Чжань смотрит на него, не отрываясь, и свет, горящий в его глазах, согревает сильнее углей в жаровне.       — Ты живой… — слова срываются с губ раньше, чем Лань Сичэнь успевает осознать, что говорит вслух. Лань Чжань гладит его руку, подносит к губам, целует костяшки пальцев.       — Все хорошо.       Лань Сичэнь виновато улыбается.       — Не хочу засыпать. Я так часто видел во сне твою смерть… не хочу снова…       Глаза у Лань Чжаня темнеют, он обнимает его, укладывая голову к себе на плечо.       — Я здесь. С тобой, — и добавляет совсем тихо: — Всегда.       Лань Сичэнь обнимает его, прижимаясь теснее.       — Мне рассказали про пещеру, — он коротко вздрагивает от воспоминаний. — Как ты выбрался?       Лань Чжань едва заметно пожимает плечами.       — Я и не выбрался. Сын главы Цзян привел помощь из Пристани Лотоса, они откопали вход. Я сразу вернулся в Облачные Глубины, — голос брата затихает. — Я сожалею…       — Ты поступил, как должно, — Лань Сичэнь сжимает его руку. — Ханьгуан-цзюнь не мог поступить иначе. Я горжусь тобой, — он глубоко вздыхает. — Это мне не стоило доверять слухам.       Лань Чжань обнимает его крепче, касается губами виска, коротко выдыхает.       — Я ждал.       От тихого голоса Лань Сичэня пробивает дрожь. Не было никакой возможности подать весть о собственной судьбе и не терзать брата неизвестностью… Он сильнее сжимает пальцы и слепо тянется, накрывая губы Лань Чжаня своими.       «Я здесь. Я жив. Я с тобой.»       Поцелуй кажется бесконечным, и оторваться нет сил. Лань Сичэнь зарывается пальцами в распущенные волосы, черные пряди скользят по рукам теплым шелком. Лань Чжань целует его, гладит шею, проводит рукой по спине. Простыня, в которую Лань Сичэнь завернулся после купания, сползает, прохладный ночной воздух касается кожи — и с тела словно падает заклятие онемения. Оно будто разом просыпается, — все, целиком — и ощущение собственной наготы вдруг отзывается резким, почти болезненным всплеском возбуждения. Они слишком близко друг к другу, и тело Лань Чжаня откликается мгновенно. Желание, словно став осязаемым, расходится от него, разгоняя кровь, заставляя сердце сбиваться с ритма. Лань Сичэнь со стоном подается вперед, вжимаясь всем телом, ближе, теснее, тонкая ткань ощущается мучительной преградой. Он стаскивает с брата рубашку, покрывая шею и грудь поцелуями, руки дрожат. Лань Чжань целует его в ответ, сжимает в объятиях. Тело звенит от нарастающего желания, само тянется навстречу ласкам, дыхание учащается и жар мутит разум. Лань Сичэню хочется отдать брату все, — весь мир, — но у него ничего нет, кроме самого себя. Он облизывает губы, смотрит в горящие страстью глаза напротив.       — Возьми меня. Я хочу принадлежать тебе, сейчас.       Лань Чжань замирает, коротко и рвано дыша, судорожно сжимает руки, светлые глаза заливает чернотой расширившихся зрачков. Лань Сичэнь откидывает голову, подставляя шею, и прикрывает глаза.       — А-Чэнь! — короткий шепот больше похож на стон. Пальцы сжимаются на запястьях, приковывая руки к постели, горячее тело вдавливает его в кровать. Жгучие поцелуи покрывают шею и плечи, сердце бьётся прерывисто и быстро, и Лань Сичэнь задыхается, выгибаясь навстречу.       Фитиль догорел, но масло в светильнике еще не остыло до конца, и пальцы Лань Чжаня кажутся обжигающими. Тело отзывается дрожью на каждое мучительно-сладкое прикосновение, и Лань Сичэнь закусывает губы, чтобы не стонать в голос. Лань Чжань продолжает ласкать его, коротко касаясь губами губ, скул, век. Лань Сичэнь ловит еле слышные прерывистые выдохи, звучащие откровеннее любых слов, и закрывает глаза, целиком отдаваясь ласкающим рукам. Вспоминает закушенные губы и глухие стоны Лань Чжаня под собой в ту единственную ночь, и от воспоминаний тело будто охватывает огнем. Он хватает ртом воздух, когда пальцы на миг исчезают — а затем сменяются твердой плотью, наконец заполняющей его целиком. Глаза Лань Чжаня сверкают над ним, грудь тяжело вздымается, и рассыпавшиеся по плечам черные пряди ложатся на светлую кожу стремительными росчерками туши. Лань Сичэнь выдыхает и расслабляется, позволяя войти в себя глубже, завороженно смотрит в глаза.       — Мой, — держит, не в силах отпустить, оторвать ладони от гладкой кожи, — Мое сердце, моя судьба, моя жизнь.       Лань Чжань вздыхает судорожно, — в потемневших глазах бушует пламя, — и целует так, что на миг останавливается дыхание. Тела движутся в общем ритме, они — единое целое, и Лань Сичэнь теряется в ощущениях. Кажется, это не закончится никогда — мягкие глубокие толчки, от которых перед глазами вспыхивают искры, страстное, жадное любование тем, кому принадлежишь, громкие стоны, которые ни один из них уже не пытается сдержать. И острое, ослепляющее наслаждение, разбивающее мир на части — и собирающее его вновь, сияющим и обновленным.       Когда все заканчивается, Лань Сичэнь еще долго лежит, не разжимая объятий и касаясь губами чужих губ. Сорванное дыхание выравнивается, успокаивается бешеный стук сердца. Лань Чжань смотрит на него, и этот взгляд обнимает не хуже сомкнувшихся вокруг него рук. Сознание плавает в неге, мыслей нет, и разливающееся по телу блаженство медленно уносит Лань Сичэня в теплую бархатную темноту, в которой больше нет места кошмарам.       Он просыпается на рассвете, когда светлеющее небо в проеме окна только-только теряет предутреннюю серость и окрашивается нежной молочной белизной. Лань Чжань еще спит, устроив голову у него на груди. Они засыпали обнявшись, а за ночь и вовсе переплелись руками и ногами в единое диковинное существо, которое не так-то просто разделить на двух отдельных людей. Лань Сичэнь слушает ровные удары сердца, звучащие в унисон с его собственным, легкое дыхание щекочет кожу. Он долго смотрит на брата, чувствуя, как разливается внутри свет, запоминая этот миг абсолютного, полного, ничем не омраченного счастья. Потом осторожно выбирается из постели, набрасывает одежду и берет в руки Лебин. Ласково проводит вдоль нее ладонью, словно извиняясь за долгое небрежение, и бесшумно выскальзывает из дома.       Густой утренний туман тяжелыми полотнами обвивается вокруг стволов сосен, серебристыми каплями оседает на траве. Белесая пелена глушит все звуки, превращая звенящий плеск каменистого ручья в невнятное бормотание. Лань Сичэнь садится над обрывом, долго смотрит на верхушки сосен, колючими островками возвышающиеся над сплошным туманным морем. Тонкий аромат хвои наполняет воздух, где-то над головой, невидимая в белой дымке, робко чирикает ранняя птица. Лань Сичэнь подносит Лебин к губам, и мелодия сяо вплетается в туманное утро еще одним голосом жизни. Он играет долго, не думая ни о чем, целиком отдаваясь музыке. Мелодия легко рождается под пальцами, летит вдаль над обрывистыми склонами и растворяется в окутывающей горизонт облачной дымке.       Огненный край солнца показывается над зубчатой кромкой гор, пронизывает пелену тумана, превращая ее в светящееся жемчужное марево. Лань Сичэнь опускает флейту и почти сразу слышит за спиной легкие шаги. Тяжелый шерстяной плащ обнимает плечи мягким теплом, и Лань Чжань садится рядом. Лань Сичэнь смотрит, как рассветные лучи золотят бледную кожу, зажигают крохотные светлые искры в янтарных глазах. Откладывает Лебин и притягивает брата к себе, укрывая полой плаща. Лань Чжань обнимает его, устраивает голову на плече и затихает.       Солнце неторопливо выбирается из-за края горной гряды, рассыпая сверкающие переливы лучей в мокрой траве, и одевает две неподвижные фигуры у края обрыва сияющей белизной.