Коллекция птичьих глаз

Мы стоим так какое-то время. Шум звенит в ушах. В сердцевине зала, на залитой прожекторным светом арене, бойцу стирают с лица кровь. Мне не видно этого, но мой второй Глаз активирован и прощупывает потоки чужой чакры. Победитель, будто чумазый малой ребёнок, позволяет омывать себе веки. Его противника грубо берут за конечности, волокут в сторону, как тяжеленный мусорный мешок с говном, стягивают с арены, не беспокоясь о целостности костей. Создаётся впечатление, что тело так и будет выброшено в мусорный бак. - Какая ирония, - слетает с языка. - М?.. - доносится со стороны мечника. - Слишком глупая смерть для всей этой театральной помпезности, - пренебрежительно бормочу я, не слишком увлечённая вычурным зрелищем. Мне и правда нет интереса ни до самих бойцов, ни до того, в какой момент каждый из них превратится в труп. - И что же здесь глупого, рыбка? - насмешливо интересуется мечник, не сводя взгляда с арены, - Неужто считаете это недостойным? - И в самом деле, - не думая, бросаю я. - Ха-ха!.. Не слишком ли Информатор из Оцу заигрался своим лицемерием, глядя на расходных зверушек в клетке? Я не это имела в виду, но на вопрос просто отмалчиваюсь. Представляется ли мне нелепым и недостойным - сгнить в дыре, подобной этой, за чужие гроши? Пренебрежительно прищуриваюсь. Нукенин настолько вцепился взглядом в одержавшего победу бойца, что зрачки его - будто нацеленное дуло револьвера. Перед таким взглядом невольно задерживаешь дыхание, словно ощущая нутром чужое мгновение перед смертью. Неужто этот человек - их цель? И на кой Акацуки понадобился неказистый слабак с горой мышц да почти нулевым запасом чакры? - Они не обязательно борятся за свою жизнь. Честь, мораль, жизненные идеалы, стремление видеть в поражённом противнике своё могущество, - слышу я за спиной. Спокойный и ровный мужской голос Ичизокугороши Итачи кажется не менее безучастным к зрелищу в сердце зала, - Сражаясь с кем-либо и пытаясь что-то доказать противнику, мы пытаемся в первую очередь доказать это себе, - я оборачиваюсь, чтобы столкнуться с алыми, как ягоды кизильника, дисками шарингана. В них нет ни брезгливости, ни отвращения, лишь бесчувствие мертвеца. Создаётся впечатление, что будь трупов пара десятков или сотня, физиономия у него бы не поменялась, - У каждого из нас своя арена для поединка с самим собой. - И то верно, Итачи-сан, - произносит мечник. Мне будто на слух ощущается, а быть может, я чувствую это нутром, как мужчина насмешливо обнажает острые зубы, - Мы всё-таки по разным правилам с жизнью играем, Наэ-сан, ха-ха... Ичизокугороши смаргивает, шаринган потухает, и его внимательный взгляд смещается куда-то за мою спину. Прослеживая на арене чакру, замечаю, что одержавший победу участник турнира успел покинуть поле боя. Нукенин кивает в сторону. Говорит: - Пошли. Нехотя я опускаю маску обратно на лицо, поправляю пушащиеся волосы, вылезшие из пучка, и плетусь вниз, за нукенинами. Наши шаги на металлической лестнице не слышны, поглощаемые диким шумом. Вслед за двумя высокими тенями я проскальзываю в толпу. Возле меня сменяется чужое шумное дыхание, обилие разных запахов, взгляды, не задерживающиеся на нас дольше секунды. Толпа начинает скандировать новое имя, и голоса бьют по ушам, как барабаны. Помню, как впервые появилась в подобном месте ещё ребёнком. Что за дело привело Гакуё туда? Этого я уже не помню. Первый вопрос, который возник у меня в голове при виде громадного, набитого битком зала, был: Кто все эти люди? Кем должен быть человек, чтобы смертельная бойня вызывала у него столько восторга? Наёмники, шпионы, работорговцы, информаторы, кто? Тогда Гакуё наклонился ко мне и спросил, кого я вижу перед собой? Возможно, людей, таящих на мир обиду? В этой мысли Гакуё старательно пытался меня разубедить. Он говорил, что вся увлечённая жестокость в их глазах - порождение слишком беспечной жизни, что вокруг нас - обычные люди, которые там, наверху могут с самой добросердечной улыбкой подавать тебе хлеб, и что это лицемерие - всего лишь обыденное проявление человеческой натуры. Так он считал. Что любой человек, освободившись от детского инфантилизма, убедится в этом рано или поздно. Я оборачиваюсь на толпу, из которой мы аккуратно выныриваем. Разнообразие лиц и одежд, накал на арене делают нас как бы бесцветными. Совершенно никто не считает троих путников достойными своего любопытства. Но... Что-то мелькает в разуме, как след молнии. Вздрагиваю и резко оборачиваюсь. Толпа скандирует так раскатисто, что незамеченные тела, грузно валящиеся на бетон, будто не издают ни звука. Самехада шевелит чешуйками, как взъерошенная на холоде птица. Бесхвостый Биджу хищно облизывает пилу зубов и отряхивает меч. Нет, разумеется, Кисаме не мог ничего сделать беззвучно. Ичизокугороши не сдержал импульсивности напарника, а значит, был заодно с его идеей. Носитель шарингана стоит спиной ко мне, не оборачивая лица, а из-под свисающего длинного рукава его, длинного настолько, что даже пальцев не видно, выглядывает остриё куная. Недоумение, непонимание, настороженность. Они только что убили двоих. "Какого чёрта!.." - хочу выронить я, но лишь цокаю и кошусь на людей позади. Ни на нас, ни на тела двух охранников у черт весть куда ведущей двери, не обратили ни капли внимания. Но это ведь только пока! Не пройдёт и минуты, как кто-нибудь оторвётся уже, наконец, от зрелища, натягивающего ему нервы, и заметит буквально за спиной своей два трупа. Ичизокугороши запросто мог погрузить их в гендзюцу, но не сделал этого. Значит, привлечь внимание и навести тут, внизу, шума - и есть их цель. Мои возмущения, кажется, излишни. - В чём дело, рыбка? - мечник хищно скалится и закрепляет Самехаду у себя за спиной. Я хмурюсь, но ничего не говорю. Ичизокугороши уже скрылся за дверью. Но мечник стоит и глядит на меня, видимо, приглашая внутрь. Чёрные в полутьме нефтяные пятна ползут от тел по бетону. Перешагиваю их и как-то нехотя я вхожу. Шум за дверью схлопывается и становится похожим на странное гудение, словно из-под толщи воды. Ичизокугороши бегло оглядывает нас и бросается в глубину тусклого коридора. Чувствую толчок в спину и слова мечника: - Не отставайте. Неприязненно я шиплю на прикосновение и поворачиваю за Носителем Шарингана. Времени у нас и правда не очень много, что бы нукенины ни задумали. На бегу, ощущая чакру Кисаме за спиной, стараюсь прощупать своим вторым Глазом эти коридоры, источники чакры, перемещающиеся по ним, и понять, как они расположены и имеют ли ещё один выход. Останавливаемся перед стальной дверью. На ней не установлено печатей, чакры в ней я не чувствую. Странный замочный механизм сдерживает внутри с десяток людей. В мгновение с диким грохотом дверь обваливается под мощью Самехады. Внутри не столь высокий потолок, чтобы свободно сражаться и маневрировать мечом. Помещение слабо подходит для боя кого-то вроде Хошигаке Кисаме. Из-за спин двух нукенинов гляжу вглубь комнаты, в которой лишь один выход. На нас устремлены суровые взгляды, в которых ни страха, ни чувства самосохранения нет. Жилистые громадины, покрытые шрамами, прикованы к стенам цепями на таком расстоянии, что им невозможно дотянуться друг до друга. Но вид этих бойцов может испугать лишь слабую молоденькую девчонку. Запас их чакры смехотворен. Ни один из них - не шиноби. Ичизокугороши проскальзывает внутрь тенью, нанося точные смертельны удары. Смотрю на Кисаме из дверного прохода. На его физиономии привычный оскал, но взгляд столь равнодушен, что вряд ли он испытывает хоть каплю боевого азарта от передавливания такой мелкотни. - Не густо, - пренебрежительно мечник оглядывает трупы. Ичизокугороши смахивает с куная багровые капли и быстро направляется к выходу. - Мы уходим. Ощущаю четверых шиноби в стороне, откуда мы пришли, но ничего не говорю. Мы уходим уже совсем иной дорогой, и по скорости бега я понимаю, что нагнать нас вряд ли успеют. Нукенины точно знают, куда нам идти, не медля на поворотах ни секунды. Когда нам вновь попадается охрана, Ичизокугороши не тратит чакры своих Проклятых Глаз, расправляясь с никудышными бойцами холодным оружием, и бездыханные тела оседают наземь. Смысла осторожничать уже нет. Снаружи голову опьяняет глубокий влажный воздух. Лёгкая морось моментально ложится на волосы и на плащ, холодит мне шею. Мы не останавливаемся ни секунды. На бегу запрокидываю голову вверх и раздражённо думаю о том, что не пройдёт и получаса, как лёгкий проливной дождь перерастёт в дикий ливень. Тяжёлые свинцовые краски съедают небо. Вряд ли мужчины настроены прохлаждаться где-нибудь в отеле неподалёку, прямо близ места, где они наворошили дел. Когда мы покидаем город, вода начинает хлёстко бить одежду ледяными порывами. Передвигаясь по широким ветвям, только и думаю о том, как не поскользнуться и не упасть. Кисаме оглядывается на меня и бросает: - Не отставайте, рыбка. Усмехается и прибавляет скорость. Ичизокугороши на меня даже не смотрит. На это хочется лишь послать их куда подальше. И что это было? Если бы за мной не следил шиноби с шаринганом, я бы без труда выяснила, что за люди теперь лежат за нашими спинами бездыханными трупами. В этом ли и есть их повседневность, их, отступников собственных деревень, в выполнении каких-то мелких заказных убийств в роли наёмников? Да и разве может иметь подобный заказ для меня хоть какую-то важность? Разве может иметь он важность для Акацуки? Проходит часов пять или шесть. Пальцы на руках и ногах промёрзли, лёгкие дерёт тяжёлым дыханием. Природа поумерила свой пыл, и с ветвей вместо водопада сыпятся редкие, будто стеклянные капли. Но радоваться этому сложно: одежда моя и так мокрая насквозь. Я жутко устала, Кисаме оборачивается в мою сторону, и я злюсь пониманию, что он наверняка подмечает это. Впереди светится город, как зыбкая оранжеватая дымка, похожая на мираж. Облегчённо хватаюсь за мысль об отдыхе. Неплохо было бы поужинать, переночевать или хотя бы принять душ. От меня наверняка пахнет потом. Шаг у мужчин настолько твёрдый и ровный, что возникает ощущение, будто их не смутила бы необходимость продолжить путь бегом, будь дорога хоть вдвое или втрое дольше. Когда мы выходим из-под крон деревьев под открытый небосвод, понимаю, что дождь давно успокоился, и та влага, что кропила нам плащи последний час - лишь остатки прошедшего ливня, срывающиеся с листвы ветром. - Мы здесь на долго? - как бы невзначай интересуюсь я, не особо надеясь, что мне дадут чёткий ответ. - Переждём день или два, - равнодушно бросает Ичизокугороши. - Будем надеяться, передохнуть времени вам хватит, - насмешливо добавляет мечник. Я фыркаю. День или два? Обращаюсь к Носителю Шарингана: - И от чего это зависит? Мужчина медлит какое-то время, потом оглядывается на меня в пол-оборота. - Ты задаёшь много вопросов. Но это вовсе не так. Я почти ничего не спрашиваю и ничего не выясняю. Я не привыкла сдерживать свой интерес и принимать за должное то безвольное положение, в которое меня пытаются ставить. И сейчас моё неведение меня убивает. Отчего-то в груди теплится странное ожидание, что я смогу выдохнуть немного, как только мы окажемся в городе. В пути мне представляется горячий ужин да тёплая постель. Но в опустившемся времени я не смогу позволить себе даже сменной одежды ещё часов пять или шесть, пока солнце не поднимется достаточно, чтобы пылко жарить черепичные крыши. Досадуя этому, я слушаю, как чавкает у меня влажная обувь, натирая размокшую кожу на пятках. Фонари жмурятся сонными огоньками, а под ногами маслянисто блещут лужи. Редкие весёлые голоса доносятся издали, но ни одной фигуры в округе не видно. Мы заворачиваем в первые же открытые двери гостиницы, принимающей посетителей круглые сутки. К моему неудовольствию я смотрю, как Ичизокугороши заказывает для нас трёхместный номер. Если захочу спать, то ложиться мне придётся в мокрой одежде. И мне остаётся только надеяться, что наутро не начнётся кашель. Поднимаемся на второй этаж. Плетясь за нукенинами по лестнице, задираю голову вверх. Фигура мечника так, на ступенях впереди, начинает казаться такой неестественно громадной, будто это сон или видение, что вкупе с его чудовищным запасом чакры создаёт поистине давящее ощущение. Мотаю головой в стороны, пытаясь стряхнуть это чувство. Заходим в комнату. Лениво выглядываю из-за двух спин. Унылый интерьер в серых тонах. Три кровати, вешалка. Ни стола, ни стула. Широкое окно. Дверь, видимо, в ванную. Отворяю её, чтобы проверить это. Вместо ванной в маленькой комнатушке душ - углубление в полу, покрытое кафелем, да огороженное шторой. Ремонт здесь старый, а затирка между плиткой вся потемнела от грязи. Испытывая смесь брезгливости и усталого облегчения, оборачиваюсь на звук: Кисаме шумно опускает меч на пол. И захлопываю за собой дверь. Секунду медлю, обессиленно провожу ладонями по лицу, гляжу в зеркало. Губы у меня бледные, а из пучка на макушке торчат перья спутавшихся волос. Стягиваю с себя одежду и вешаю на полотенцесушитель, надеясь непонятно на что. Разве успеет она хоть сколько-то просохнуть, пока я в душе? Потом встаю под горячий поток воды, моюсь, распускаю волосы и пытаюсь пальцами разобрать их на пряди. И просто стою так, прикрыв глаза и замерев, ожидая, когда вода отогреет продрогшие насквозь конечности. Отчего-то меня охватывает беспокойство о Масаказу. Не предпринял ли он чего? У него есть привычка временами совать нос куда не следует. Им всегда было тяжело управлять. Медлительно выхожу из облака горячего пара, наступаю на кафель, и он холодит мне ноги. Мне не хочется ничего делать и никуда идти. Нехотя стягиваю с полотенцесушителя нижнее бельё и, подумав немного, беру плащ, оставив остальное на месте. Плащ достаточно длинный, чтобы закрывать мне икры. Застёгиваю его на все пуговицы. Когда выхожу, чувствую, что одним источником чакры в комнате стало меньше. - А где Учиха? - Уже соскучились? - со скрипящим смешком мечник оглядывается на меня. Мне не смешно, и у меня нет настроя даже раздражаться на подобное. Смотрю на него, никак не реагируя, - Вернётся скоро, - просто говорит мужчина, поднимаясь с кровати. Крепления меча на нём нет, как и хитай-ате с широкой тканевой повязкой, ранее закрывавшей мужчине затылок и уши, да приглаживающей волосы. Но даже без неё шевелюра у нукенина торчит вверх, будто акулий плавник. Мечник отворяет дверь в ванную, на ходу расстёгивая плащ, на секунду замирает и окидывает мою фигуру с головы до ног странным взглядом. Я вопросительно вскидываю брови. - Что? Разве то, что моя одежда висит сушится в ванной, может его смутить? Мужчина усмехается и скрывается за дверью. Вскоре слышу, как о кафель начинают биться шумные потоки воды. Стою так, без движения, застыв в какой-то жуткой усталости. Мелкая мошкара с назойливым тихим треском бьётся о лампочку. В жёлтом свете ловлю своё отражение в оконном стекле: щёки и нос у меня порозовели, губы налились красным. Я прекрасно знаю, что поможет мне успокоиться. Пошарив в карманах плаща, достаю влажный коробок, весь смятый после долгого бега, но его содержимое приводит меня в негодование: единственная сигарета сломалась и раскрошилась, а табак превратился в мокрое месиво. Раздосадовано шиплю и гневно сую его обратно в карман. В желудке у меня давно уже пусто. Мы проделали немалый путь, и мечник наверняка тоже голоден. Стараюсь не думать о том, как меня не прельщает эта компания. Щёлкаю выключателем, и помещение съедает тьма. Через распахнутое окно врываются в комнату свет и воздух. Я подхожу к подоконнику, не в силах сопротивляться желанию вынырнуть лицом за оконную раму да вздохнуть полной грудью. После дождя в воздухе ни крупицы пыли, он заливает лёгкие, чистый, объёмный и пьянящий. От холода снаружи разгорячённая кожа покрывается мурашками. Издали доносятся приглушённые голоса и слабый запах жареной рыбы. Сажусь на подоконник. Отчего-то в голову приходит Ичизокугороши, человек, так легко и холодно лишь за последние сутки забравший с десяток жизней. Неужто он и впрямь может совершенно ничего не чувствовать, непонятно за что и для чего взрезая плоть людям, впервые его видящим? Осталось ли хоть что-то от его высокой морали и от того, как ему представлялся образ «истинного шиноби»? Должно быть, любому человеку проще примириться с судьбой, если думать, что его страдания идут во имя великой цели. - Ваше выражение лица выглядит пугающе, - слышу я. Хошигаки Кисаме стоит сбоку от меня. Его маленькие глаза поблёскивают в полутьме, будто стальные монеты. Фыркаю. И что мне на это ответить? - И что Информатор из Оцу планирует делать? - М? - как-то нехотя мычу я, не слишком задаваясь вопросом, что вдруг стало причиной его интереса. Оглядываю его громоздкую фигуру, возвышающуюся надо мной. На мужчине нет плаща, лишь свободные штаны, не сковывающие движений, сужающиеся к резинкам у щиколоток, да чёрная майка, оголяющая мускулистые плечи. Его синяя кожа переливается перламутром от влаги, будто склизкая рыбья чешуя. Морщусь и думаю совсем не об этом. Устало спускаюсь с подоконника и отряхивающих полы плаща. - Я бы хотела пройтись, - говорю я, совершенно не одушевлённая своей затеей. - Помнится, совсем недавно вы валились с ног от усталости, - насмешливо осклабившись, выдаёт мужчина. Я фыркаю, хоть он и прав. Голова тяжёлая, мышцы мои ломит, а лёгкие всё ещё давит после долгого бега. Гляжу на его язвительную физиономию, желая выплюнуть в его сторону пару ругательств и уйти. От того, что я не могу этого сделать, злюсь ещё больше. Устало прикрываю глаза. Нервозно приглаживаю влажные волосы. Выдыхаю. - У меня закончились сигареты. - Не слишком-то хочется таскаться за вами хвостом, - тянет он, не сдвигаясь с места. Это не оглашалось, но всем троим понятно, что мне одной и шагу ступить нельзя. На эту фразу раздражённо шиплю. Мужчина смотрит на меня какое-то время, я вглядываюсь в его глаза, пытаясь прочитать выражение взгляда, но у меня этого не выходит. Думаю, ему ничего не стоило бы развлечь себя коротким боем с человеком, которого лидер приписал им в напарники, вспороть брюхо и скучающе поглядеть, с каким звуком ломаются мои рёбра. Но он видел, с какой лёгкостью Энма-о уничтожил клона Зецу, даже пепла от него не оставив. С чего-то вдруг я решила, что увидев раз мою способность, он поймёт, что в бою мне не ровня? Энма-о - вовсе не гарантия моей неуязвимости. И вполне возможно, когда-нибудь скука ли, садистская ли его суть, да что угодно заставит мечника проверить, насколько хрупки мои кости. Мужчина берёт плащ и накидывает на плечи. С его стороны доносится странный смешок. - Иметь зависимости - большой недостаток для куноичи, Наэ-сан. - Что? - не ожидав этого, роняю я. - Ха-ха, неожиданно увидеть в Информаторе из Оцу такую податливость характера. Вдруг я понимаю, что именно он имел в виду. Сколь многим вещам я позволяю собой управлять? В чрезвычайно дурном расположении духа на это я отмалчиваюсь. Стараясь держать лицо каменным и не показывать, что фраза резанула по моему самолюбию, плетусь вслед за мужчиной. На ходу мечник устанавливает на спине крепление Самехады. Мы выходим на совершенно пустые улицы, предварительно поинтересовавшись у хостеса, где мы можем поесть в такую рань да найти магазин. Я радуюсь тому, что обе цели лежат в одной стороне и что до какой-то ночной забегаловки идти дольше. А значит, первым делом у меня в руках окажутся сигареты. Я иду молча, лишь временами кошусь на Самехаду у мужчины за спиной. У меня то и дело создаётся впечатление, будто это и не меч вовсе, а голодный зверь без поводка, который так и норовит вцепиться мне в конечность. Самехада и впрямь жаждет чакры и окутана странной аурой или причина моей настороженности - та же нервозность от недостатка никотина в крови? Несмотря на это, ещё ни разу после нашего с Кисаме боя в убежище я не ощущала, чтобы меч пытался вытянуть у меня чакру. - Думаете, я собираюсь на вас напасть? - вдруг выдаёт мечник. Вопрос кажется мне странным. Разумеется, я так думаю. После всех угроз с его стороны было бы странным считать иначе. - А разве нет? - Я хочу сразиться с любым противником, который оказывается передо мной. Хочу сказать, что мы, вроде как, на одной стороне, но фраза лишена смысла. Мужчина всё понимает, и то, что указанием Пэйна мечник обязан сохранить меня в живых, вряд ли будет всерьёз сдерживать его. - А как было с Учиха? - неожиданно даже для себя, интересуюсь я. С первого взгляда понятно, что нукенин из Конохагакуре располагает немалым уважением и имеет смелость давать мечнику приказы, которые тот исполняет, не говоря и слова поперёк. - Не вижу никаких объективных причин, чтобы останавливаться перед боем с ним. Для шиноби товарищеские связи - слишком непрочная вещь, сегодня они есть, а завтра нет, - привычным низким скрипящим тоном говорит мужчина, - Разумеется, с ним я бы сразился тоже. Мы останавливаемся возле ночного ларька. Из невеликого выбора покупаю себе пачку сигарет, кручу её в руках, стараясь смирить своё нетерпение, и сую коробок в карман, чтобы закурить, когда можно будет сесть спокойно и насладиться действием табака сполна. Потом мы доходим до круглосуточного кафе. Размер у него совсем не большой, буквально на шесть столов, сейчас занятых лишь парой посетителей. Располагаемся за столом. Мужчина заказывает себе гёдза с креветками, а мне так не хочется напрягаться, что я даже не смотрю меню. Говорю: - Мне то же, что и ему. Потом мнусь пару секунд и всё же прошу принести ещё и саке. Смуглокожая официантка с усталым видом коротко кивает, повторяет заказ и удаляется. Со стороны мечника доносится язвительный смешок. - Не слишком ли безрассудно с вашей стороны? Я на это просто фыркаю и начинаю шарить в карманах в поисках сигарет. Благо, в помещении разрешено курить. Нукенины дали понять, что время на отдых у нас есть. Да и пить я умею, от пары токкури с алкоголем я не потеряю ни координации на случай боя, ни способности трезво мыслить. Но это всё сейчас не столь важно и не будет важным, пока в крови моей не окажется никотин. Вытягиваю губами сигарету из упаковки и прикрываю её ладонью от сквозняка, нервно щёлкая зажигалкой. Дым попадает в глаза и щиплет мне веки. Жадно затягиваюсь, как человек, минуту провёдший под водой, будто каждый вдох необходим мне жизненно. Конечности обволакивает усталая нега, по пальцам пробегают мурашки, воздух вокруг начинает казаться шершавым и осязаемым, он похож на песок, сыпящийся на всё окружающее с тихим шелестом. Я откидываюсь на жёсткую спинку стула в желании хоть немного расслабить мышцы. Мечник следит за мной с лёгкой усмешкой на мертвенно-бледных губах. Задумчиво гляжу в ответ на мечника. Затягиваюсь снова. Живительный дым сглаживает углы в моём настрое. Думаю о том, что дальше дело так не пойдёт: - Любому ясно, что ни о каком доверии между членами вашей организации или у вашего лидера к подчинённым и речи не идёт, но вы, вероятно, научились понимать мотивы и цели, а также все заскоки друг друга, - говорю я, затягиваюсь снова. Кисаме роняет вопросительное «Хмм?..» - Но обо мне у вас информации так густо, что вы будете просто таскать меня с собой балластом, не дав развязать руки. - Догадываюсь, к чему вы, Наэ-сан, - скрипяще протягивает мужчина. Тон голоса у него не из довольных. Я не говорю о том, что мы, все трое, занимаемся здесь какой-то ерундой по указанию их лидера, хоть меня и тянет отпустить по этому поводу пару едких фраз.  - Совместные действия предполагают хотя бы минимальное взаимопонимание, - я зачёсываю пальцами назад пушащиеся, лезущие в глаза волосы, дивясь тому, что я и правда это сказала. Вдруг произнесённая фраза начинает казаться мне такой наивной и легковерной, что хочется огрызнуться и уйти, лишь бы только не продолжать этот разговор. Внутренне я сглатываю уязвлённое самолюбие: не я должна идти им навстречу. Стараюсь держать лицо каменным и лишь стискиваю зубы.  Вдруг за нами разносится приступ раскатистого смеха. Краем глаза кошусь на две мужские фигуры за столом неподалёку. Один из них не контролирует себя, смеётся громко и пронзительно. Второй наливает саке. А через минуту приступ стихает, и фигуры вдруг продолжают беседу как ни в чём ни бывало.  - Я… - начинаю в лёгкой задумчивости, - Так понимаю, у меня будет некоторый испытательный срок, после которого меня либо примут в Акацуки, как полноценного члена организации, либо оставят в роли подсобной собачки. - Есть ещё третий вариант, - добавляет мечник. Как он не устаёт мне об этом напоминать! Я цокаю.  Третий вариант, о котором он мне говорит - выход из организации, возможный лишь ногами вперёд. В этом пункте, впрочем, есть исключение, чьё кольцо я добровольно отдала Пэйну.  - Несмотря на всё, что происходит в Хагурума, моя позиция на много устойчивее, чем кажется, - говорю я, внутренне мрачнея. Несмотря на это, стараюсь держать непоколебимый вид, будто и сама верю в эту фразу. - Ха-ха, вообще-то, я думаю, что в Акацуки вы не продержитесь и пары месяцев, рыбка, - бросает мечник. От усмешки бледная голубая кожа на лице мечника натягивается. Остатки пепла с сигаретного окурка осыпаются мне на одежду. Я морщусь, - Я бы даже предложил вам заключить пари, Наэ-сан. Думаю, будет интересно посмотреть на это. «Интересно»? - внутренне раздражаюсь я. Я не вызывалась его развлекать. В этот момент на стол опускаются длинные прямоугольные тарелки с ароматным ужином. Девушка с длинными музыкальными пальцами аккуратно ставит токкури с парой пиал, желает приятного аппетита и удаляется. Кисаме смотрит на меня какое-то время, непонятно для чего выждав паузу, потом неспешно начинает есть. Кажется, ни наша беседа, ни моя компания не способны приглушить его аппетит. Какое-то время задумчиво гляжу на него, потом тоже беру палочки в руки.  - Пари? - повторяю я не особо заинтересованно. Если ставить на то, продержусь я два месяца в Акацуки или нет, то я запросто сыграла бы с ним в эту игру. Другой вопрос: на кой мне это? Спрашиваю: - И что я получу? - В вашем положении не широкий выбор условий, - выдаёт мечник. Я уязвлённо поднимаю брови и вопросительно развожу руками, как бы предлагая ему продолжить. Я и впрямь не понимаю, что он может мне предложить. Бледные губы мечника вытягиваются в ухмылке. С секунду он медлит, словно желая ответить на наглость, но потом говорит таким тоном, будто отмахивается от самонадеянного ребёнка: - Можете считать, что я буду должен вам услугу.  Он так уверен, что отдавать этот долг ему не понадобится, раз ставит на кон подобный вариант? Я пренебрежительно хмурюсь.  - А если проиграю?  - Тогда найдёте кое-что для меня, рыбка, - говорит мужчина. Зрачки его глаз, похожие на две жёсткие, как бусины, чёрные икринки, вдруг внимательно впиваются в меня. Он добавляет, - Кольцо, которое вы отдали Лидеру-сама, вполне можно считать за символ присоединения к Акацуки, как считаете, Наэ-сан? Я серьезнею. Это уже совсем другое.  - Спорить на то, что я получу обратно кольцо Орочимару? - я в пренебрежительном сомнении вскидываю брови. Мужчина в ответ обнажает зубы. Вдруг ловлю себя на мысли, что вряд ли мечник может дать мне гарантию на выполнение своей части сделки. Нужно быть идиотом, чтобы поверить кому-то вроде него. Меж тем, принудить к выполнению моей части сделки он тоже вряд ли меня сможет. Смотрю на кольцо на безымянном пальце мужчины. Иероглиф «Юг» на песчаном фоне резко контрастирует с каменисто-трупным цветом его кожи.  - Хорошо, - просто бросаю я, неотрывно глядя прямо в маленькие акульи глаза и чувствую, что очень скоро я могу пожалеть об этой спонтанной выходке, - По рукам.  Широкая линия рта Кисаме вытягивается. Я фыркаю и пытаюсь отвлечься на еду. Весь вечер я ощущаю чакру Ичизокугороши в сильном от нас отдалении. Чем он там занят, я не знаю, но явно не боем. Со стороны кухни доносится шипение раскалённого масла, похожее на звуки прошедшего ливня. Я знобливо ёжусь от набежавшего ветром холода. Плащ, повисший на мне бесформенным мешком, всё ещё влажный. Наливаю в пиалу саке, надеясь, что алкоголь хоть немного прогреет замерзшее тело. Сознание вдруг укалывает светом понимания. Я резко ставлю пиалу обратно на стол, словно под воздействием электрического импульса. Адреналин ударяет в кровь, и сердце вдруг начинает стучать о решётку рёбер с неистовством тюремного узника.  Когда я поднимаю глаза на мечника, и наши взоры встречаются, по его лицу уже видно отчётливо, что он догадался, в чём дело. В алкоголь мне подмешали яд.