То, что всегда с тобой

Высокое солнце липеня-месяца щедро дарило землю жаром и светом. В полях колосья наливались золотым, как солнце, зерном. В садах краснели крупные сладкие яблоки, спела на кустах малина. Зной стоял такой, что сам воздух казался раскаленным, как в кузнице. Даже если подует ветерок, не становилось легче, ибо и он прилетал такой же горячий. Всем хотелось сбросить одежду, чтобы хоть немного освежиться. Вода в Искре тоже была теплой, как парное молоко, и, когда прямые солнечные лучи отражались от ее глади, река переливалась тысячей золотых отблесков. Должно быть, в такой же солнечный день увидели ее впервые древние сварожане, вот и назвали так, поселившись на ее берегах. Вдоволь накупавшись, княжич Лютобор со сверстниками растянулись на прокаленном солнцем золотистом песке, предоставив солнцу высушить капли воды на их коже. К этому времени они заметно подросли, превратились в крепких ребят, почти уже подростков, закаленных воинскими упражнениями. Их волосы - даже у рыжих близнецов, - выгорели на солнце, а кожа покраснела от загара, как у скрелингов - легендарного племени, якобы обитавшего за полунощными морями. Огнедышащий зной нагонял лень, и они вяло растянулись на песке, как ящерицы. Не хотелось ничего делать, даже говорить не было желания. Чеслав задремал, прикрыв глаза. Ясень медленно строгал ножом гибкую ветку, думая сделать новое удилище для рыбы. Лютобор, положив руку под голову, листал свою берестяную книгу, куда записывал составленные им слова единой речи, но и вникать в них сегодня глубоко ему не хотелось. Радко возился с найденной раковиной жемчужницы-чашули, пытаясь ее открыть. Одни лишь близнецы, не угомонившиеся и в такую жару, лазили и бойко шуршали в приречных кустах. Наконец, оттуда послышался довольный вскрик: "Ага!", и Велимир с Велигневом осторожно выбрались из кустов, стараясь двигаться неслышно, как охотники, крадущиеся к добыче. Но, как ни тихо они подобрались, Лютобор почувствовал их прежде, чем услышал, и обернулся как раз в то мгновение, когда близнецы, подкравшись сзади, сунули ему в лицо извивающегося пятнистого ужа. - Знает ли наш ученый княжич, как это называется? - спросил Велигнев, с трудом сдерживая смех, как и его брат. - Уж, - лениво отозвался Лютобор, сразу заметив желтые отметины на голове змеи. Брошенный в траву уж замер, притворившись мертвым, как водится у его породы. Но близнецы, продолжавшие тихо хихикать, указали на него пальцами: - Это у нас в Яргороде уж. А у литтов он называ-ается "ужас"! - протянул нараспев Велимир, и согнулся от хохота, которого больше не мог скрывать. - Ах, вы издеваться! - не то чтобы Лютобора всерьез оскорбила насмешка над его родней по отцу, но спустить такое безнаказанно было нельзя. Он прыгнул на хохочущего Велимира, повалил на песок и прижал к земле. Вместе с ним Ясень, у которого мать была литтой, также беззлобно уложил на лопатки Велигнева, покатывающегося со смеху. Веселье близнецов было таким заразительным, что ни у кого не получалось всерьез рассердиться на них. Да и жара и лень мешали драться. Отпустив Велимира, княжич взял повисшего плетью ужа и собирался его унести к воде. - Что ты с ним будешь делать? - спросил Ясень. - Отпущу, конечно. На что он мне? - ответил Лютобор. - Конечно, можно бы его подсунуть тетушке Эгле. То-то ей был бы "ужас"! Но не ехать же нарочно ради этого в город. Он бросил ужа в воду, и тот сразу ожил, вильнул гибкой спиной и скрылся из виду. А Лютобор задержался посмотреться в гладь воды, тоже будто разомлевшую от летнего зноя. Но не увидел своего отражения. Вместо него проявилась так ясно, как будто вынырнула из воды, хорошо памятная ему обстановка горницы. Кресла и лавки отодвинуты к стене, чтобы не мешали. На столе орехового дерева стоял таз с водой, в нем плавали окровавленные тряпки, рядом какие-то жуткого вида инструменты. Все это можно было разглядеть, потому что здесь же горел памятный ему пятирожковый подсвечник. У постели собрались рыдающие в голос женщины. Они столпились так плотно, что Лютобор едва разглядел на кровати лежащую неподвижно фигуру, с головой накрытую белым покрывалом. Сердце его замерло, в ужасе отказываясь верить тому, что он уже осознал умом. Он отчаянно протестовал, убеждая себя, что ему всего лишь кажется. Закрыл глаза и протер их, свернув пальцы кукишем, чтобы отогнать наваждение. Но, открыв глаза, увидел то же. Приглядевшись внимательней, разглядел под рукой закутанной фигуры еще одно, крохотное тельце. На некоторое время Лютобор словно окаменел, и сидел, не дыша, слушая безучастно, как женщины затянули древний похоронный плач. Затем увидел, как изображение помутилось, и по воде прошла мелкая рябь. Потом снова и снова. Коснувшись лица, почувствовал горячие соленые слезы, падавшие в воду. Он даже не понял, что плачет, они просто текли сами по себе. Но, когда снова вгляделся в воду, видение уже расплылось, исчезло. Теперь там отражалось лишь его лицо, исполненное скорби. Молча, ничего не объясняя товарищам, он оделся и хотел уйти. Те глядели вслед, не понимая, что случилось. Один лишь Радко осмелился догнать княжича и взять за руку. - Что случилось? Почему ты так расстроен? - испуганно поинтересовался он. Лютобор поглядел куда-то поверх его головы, никого не замечая. - Моя мать умерла от родов вместе с ребенком, - безжизненным голосом отозвался он. - Я еду в Яргород. Дома он, не теряя времени, оседлал Верного и сразу уехал, не задержавшись даже объяснить наставнику свой отъезд. Товарищи скажут без него. Он чувствовал, что должен спешить, чтобы в последний раз увидеть мать, хотя бы мертвую. Ему нужно было напоследок запечатлеть в памяти ее лицо, а не ту закутанную в покрывало безликую фигуру на постели. Он и так слишком мало виделся с матерью, и даже не очень скучал без нее, поглощенный в Березовом тысячей других дел, которых мать не могла разделять с ним. А теперь он уже никогда не скажет матери, как сильно ее любил. Мало этого - жестокая Морана, кажется, решила и образ матери отнять у сына, укутав ее белым покрывалом! И все-таки, как ни резво бежал Верный, которому передалось нетерпение его всадника, на похороны матери Лютобор опоздал. Когда он прискакал на тяжело дышавшем коне, высокий костер уже пылал на высоком холме над Искрой, где предавали огню только людей княжеского рода и самых почитаемых в Яргороде личностей. На похороны княгини Дануты Всеславны собрался весь город. Люди переговаривались, вслух жалели ее, умершую еще молодой, к тому же вместе с ребенком. Узнав княжича, соскочившего с коня, люди расступались перед ним. Уже понимая, что ничего не увидит, Лютобор протолкался к самому костру и замер, глядя на пламя, жадно поглощавшее тело его матери вместе с мертворожденным ребенком. Он долго глядел - и наконец, ему привиделась легкая, полупрозрачная тень женщины с ребенком, взметнувшаяся в небо вместе с самыми светлыми, золотистыми сполохами пламени. Она на мгновение улыбнулась ему, прежде чем раствориться в вечерних сумерках. Впереди всех у костра застыл столбом князь Мстислав. Он не сразу обернулся к сыну, заметив его. - Я за тобой не посылал. Узнал обо всем сам, да? - произнес он тихо, надтреснутым голосом. Лютобору показалось, будто отец тоже стал ниже, чем прежде, и плечи его сгорбились, а у уголков тонких губ протянулись морщинки. Но это мелькнуло где-то на краю сознания, а по-настоящему он сейчас мог думать лишь об одном: - Зачем ты поторопился ее сжечь, не дал мне попрощаться с нею? Будто не расслышав его вопрос, отец шагнул вперед и крепко обнял сына. - Не надо было тебе приезжать одному. А если бы какой враг перехватил? Но Лютобора сейчас не волновало больше ничего, и он, освободившись из рук отца, безжалостно повторил упрек: - Зачем ты не дал мне еще раз увидеть ее?.. После смерти матери княжич еще больше замкнулся в себе, держался в стороне от своих товарищей, лишь по обязанности выполняя распоряжения наставника. Товарищи старались его не беспокоить, ожидая, когда он сам будет готов нарушить уединение. Им, веселым, нечего было делать рядом с мрачным. С отцом Лютобор не виделся после похорон несколько месяцев, и не очень-то хотел его видеть. Но к зиме кое-что изменилось, и князь Мстислав вызвал сына к себе. Оказывается, он собирался поехать на свою родину, в гости к старшему брату, великому литтскому князю Радвиласу, и сына хотел взять с собой. - Поглядишь, какую столицу построил твой дед, а мой отец, князь Алджимантас. Познакомишься с родными, наконец-то. Надо же свои корни знать, - так сказал ему отец на литтском языке, словно уже вернулся домой. "Я знаю свои корни, отец! Они - здесь, в Яргороде, и в лесах Средней Земли, где еще правят потомки Бронислава Великого, и еще - в нынче потерянном краю, где море бьется о прибрежные скалы. А твой дом я не чувствую своим, Литтское княжество ничего не значит для меня", - думал про себя Лютобор. Но, как обычно, половину мыслей оставил при себе. Отступничества от интересов рода Алджимантаса его отец никогда не простил бы единственному сыну. Столица великого княжества Литтского называлась Айваре, что значило: "Прекрасная, как луна". В пути князь Мстислав с гордостью рассказывал сыну, что княжескую крепость-детинец и городские стены построили пленные аллеманы, захваченные великим князем Алджимантасом. Хоть к тому времени Аллеманская Империя и раскололась, лишившись сильной власти, но в строительстве красивых и прочных зданий их мастерам все еще не было равных. И впрямь, Лютобору открывшийся среди заснеженных полей город показался совсем не похожим на Яргород и другие города у них дома. Не только стоявшая на горе крепость напоминала скорее рыцарский замок где-нибудь на Закате (при виде нее Лютобору смутно припомнилось, будто ему, что был на свете раньше, вроде бы, приходилось бывать в таких жилищах, и не всегда легко было выбраться оттуда). Но и дома побогаче, усадьбы литтских бояр, тоже строились с башнями и остроконечными крышами, с цветными стеклами в окнах. Кто мог себе позволить, строили из камня, белого известняка. Только простолюдины в Айваре жили в деревянных избах, но и у них, как заметил мальчик, крыши были остроконечные, у многих - крытые красной черепицей. Из-за такой формы снег не заносил дома до самых крыш, а скатывался вниз, и они нарядно выделялись, будто красные цветы на белом. Впрочем, может быть, Айваре показалась ему такой нарядной не только потому. Просто этот город был построен совсем недавно, как успел объяснить отец. Он был заложен князем Алджимантасом в год рождения его старшего сына, нынешнего великого князя Радвиласа. То есть, даже для человека едва половина одной длинной жизни, а для города это почти младенчество. И потому в Айваре все двигалось, строилось, расширялось. На многих улицах, что довелось проезжать гостям, возводились дома, несмотря на зимнее время, работали люди. Из-за того, что здесь все было новым, город и казался веселым, нарядным. Даже избушки бедняков, лишенных цветных черепиц, с крохотными окошками, стояли ровно и еще не успели потемнеть от времени, и в солнечный зимний день выглядели совсем неплохо, во всяком случае, снаружи. В окрестности Айваре не уступала древнему Яргороду: литтские властители не привыкли мелочиться. Только в Яргороде многие здания были воздвигнуты еще при князе Данславе, а княжеский терем видел и предков его. Тогда как в Айваре, подумалось Лютобору, вся история начиналась прямо сейчас, разворачиваясь наглядно. Великий князь литтский, Радвилас Алджиманатасович, был похож на своего брата, Мадвижаса-Мстислава, только старше, крупнее и мощнее. Все в его облике показывало властность прирожденного правителя. Он радушно принял брата с племянником и, приказав слугам принести угощение для гостей с дороги, велел больше никому не входить. - Здравствуй, брат! Давно не виделись с тобой! Только погляди, как твой сын вымахал! - проговорил он ясным, звучным голосом. - Приятно повидать тебя, племянник. Завтра познакомлю с моим старшим сыном. Он твой ровесник; надеюсь, вы поладите, как подобает братьям. Затем сочувственно кивнул Мстиславу: - Знаю, слышал уже о твоей утрате, брат. Соболезную тебе... Что же, у тебя только один сын от нее остался? - Один, - вздохнул Мстислав, положив руку на плечо Лютобору. - Сколько уж наделила Лайме-Доля родительским счастьем. Это ты у нас племенной бык... - Хм, да. Супруга к весне родит пятого ребенка. Лекари обещают, будет снова сын, - Радвилас стер с лица гордую усмешку, постучал по широкому подлокотнику из дуба, "громового дерева", оберегающего от несчастий. - Прости, некстати бы тебе такое узнавать... - Нет, почему же? Я надеюсь, Боги пошлют вам больше счастья, чем выпало мне, - младший брат понизил голос и тихо, доверительно, спросил у старшего: - А может, как закончится траур, сосватаешь мне хорошую невесту, а? Но князь Радвилас недовольно покачал головой: - Хочешь привезти в Яргород новую жену? Не советую! - Но почему? - удивился Мстислав. - Да потому что ты для яргородцев пришлый. Твоя супруга была их урожденной княгиней, а теперь ее нет. Ваш сын - отпрыск древнего сварожского рода, а ты - его опекун, и в этом качестве тебя яргородцы терпят. Если ты женишься снова и пойдут дети, они уже к яргородскому княжескому роду не будут иметь отношения, и им ничего наследовать не дадут. Имей в виду, брат: жить можешь с кем угодно, но наследник у тебя только один - вот он, - Радвилас широким жестом указал на Лютобора. - Так что, если у тебя появятся другие дети, думай сам, где им выкраивать наследство. Я, во всяком случае, в этом помогать не стану. Мне хватило того, что ради одного брата пришлось платить большую виру, когда его угораздило взять в жены жрицу Предвечного Пламени из храма Праурымы. Обо всех, что ли, я заботиться обязан? - он надменно сощурил зеленые рысьи глаза. Мстислав покорно опустил голову, соглашаясь со старшим братом. - Да, ты прав. Яргородцы примут лишь родного по крови князя. Лютобор мысленно поблагодарил великого князя. Ему совсем не нравилось, что его отец был готов так легко забыть его мать, и он порадовался, что хоть у князя Радвиласа нашлись для него серьезные аргументы. Вообще же он не знал пока, что думать о чужеземном дяде. У него тоже был свой дар, только не волшебства, а власти - признак человека, рожденного быть государем и влюбленного в свое призвание. Опасный дар, яркий и манящий, как солнечный свет, и также способный порой ослепить, а то и обжечь. Подвинув брату с племянником чаши согревающего с дороги сбитня, себе князь Радвилас налил из кувшина только ключевой воды. Пригласив их угощаться принесенными закусками, сам спросил: - С чем ты приехал, брат? Просто повидаться, или попросить о чем? Мстислав вздохнул, готовясь изложить просьбу, что по пути в Айваре много раз прикидывал мысленно на все лады: - Помощь нам военная нужна, брат. Лугии жмут со всех сторон, как охотники на вепря. Только в прошлом году я трижды отбивал их набеги, но надолго ли они остановятся? Их намного больше, Яргород перед ними слабеет с каждым годом. Столько людей гибнет в каждом бою! Лугия - целое королевство, они всегда найдут кем заменить погибших. А у нас пройдет много лет, прежде чем подрастут юноши, способные стать в строй. Скоро дойдет до того, что некому станет пахать землю, заниматься ремеслами. Поддержи нас военной силой, если тебе важно сохранить Яргород. Сурово нахмурился князь Радвилас, точно ему не понравилась просьба брата. - Жаль, что у тебя так плохо идут дела! Я подумаю, чем тебе помочь. Яргородская пшеница нам нужна, но не менее важны и закатные границы. В Аллемании сложился военный союз нескольких сильных баронов. Они собирают войска, чтобы отомстить за разгром, учиненный им нашим отцом, да еще перекрыли нам торговые пути на Закат. Согласись, я не могу терпеть этих имперских недобитков. - Конечно, не можешь, но ведь и Яргородское княжество полезно сохранить, как ты верно заметил, - горячо отозвался младший брат. - Неужели у тебя, сильнейшего правителя на Закате, не хватит сил проучить и аллеманов, и лугиев? Я же не прошу тебя перебросить к нам все войска! Просто напомни им, что род Алджимантаса всегда стоит заедино, как железный лес. Тронула ли князя Радвиласа изысканная лесть брата, трудно было понять. По крайней мере, он отвечал уклончиво: - Поживем - увидим. Надо будет подготовиться к войне и рассчитать силы. Ты знаешь, я не даю обещаний раньше времени. - Но всегда делаешь больше, чем обещал, - убежденно отозвался Мстислав. - Посмотрим, - повторил князь Радвилас. Он встал с кресла и быстрым шагом прошелся по залу. Остановился у большого стрельчатого окна, украшенного майоликой из цветного стекла. Бледные лучи зимнего солнца окрашивались разными цветами, падая сквозь это окно, и бросали красные, синие, лиловые, зеленые, золотые блики на высокую фигуру литтского князя, на его волосы и бороду, на его белый кафтан с золотыми пуговицами. Поглядев в окно, он указал рукой в закатную сторону. - Вон там лежат обломки Аллеманской Империи! Она держалась, спаянная железом и кровью, при Адальберте Рыжебородом и Германарихе, но ослабела, как только не нашлось твердой руки, способной удержать в узде беспокойных графов и баронов. Теперь они напрасно пыжатся, стараясь склеить обломки Империи, и каждый мнит именно себя способным ее восстановить. Только это напрасно; доведется и им еще строить для нас новые крепости, - сперва Радвилас говорил сдержанно, затем - все больше воодушевляясь: - Так всегда бывает: кто чувствует силу, тот берет свое! А сила сейчас у нас, у рода Алджимантаса! Литтское княжество - самая молодая держава сейчас, и ей суждено великое будущее. Мы одни развиваемся, когда другие дряхлеют и гниют. Аллемания превратилась в груду обломков, потому что не в силах была сохранять порядок. Лугия не знала его отродясь, у них где два пана, там три короля. Даже хваленая чжалаирская Орда теперь уже не та, что при Ерден-хане: и у них каждый служит теперь своим интересам. Их ханы чувствуют себя на своем месте на пирах среди наложниц и льстивых прихлебателей, а не на боевом коне, с саблей в руках. Сварожьи Земли ослабели не только из-за чжалаирского разорения, но и потому что у них нет сильного рода, который объединит всех. Зато у нас такой род есть! Есть! И потому именно мы соберем все, что растеряли другие, время которых миновало! - он потряс крупными костистыми кулаками, словно уже зажал в них все окрестные владения. Князь Радвилас был великолепен сейчас, весь светился вдохновением, когда говорил о, несомненно, самых желанных своих чаяниях. Нельзя было хоть на миг не поддаться его обаянию, не поверить в грядущее величие рода Алджимантаса. Лютобор видел, как его отец подался вперед, прислушиваясь к откровениям старшего брата. И сам он заколебался, на какое-то время ощутив гордость в будущем разделять великие деяния. Но некий внутренний голос проговорил тихо, но осторожно: "А что произойдет, если найдется у других род, способный объединить людей под собственными знаменами, а не литтскими? Вряд ли князю Радвиласу понравится, если не все пойдет по его". Будто подслушав его тайные мысли, великий князь остановился возле молчаливо сидевшего в кресле племянника, пристально взглянул на него. - Я слышал, что у тебя есть пророческий дар, мой мальчик? Ты можешь мне предсказать, останется Литтское княжество великой державой, осуществятся ли самые смелые надежды рода Алджимантаса, или нет? Лютобор не готовился к такому вопросу. По пути в Айваре отец строго-настрого приказал ему вести себя как обычный человек и ни в коем случае не привлекать к себе внимания своими способностями. И вдруг великий князь сам спрашивает у него предсказание! Лютобор огляделся по сторонам. В камине горел огонь, а в чаше на столе была налита вода, но они сегодня отказывались говорить с ним. Выдержав пристальный взор великого князя, он проговорил с достоинством: - Я не по своей воле нахожу для себя знамения, князь Радвилас Алджиматасович. Если ты желаешь для себя всевозможных предсказаний удачи, то любая деревенская гадалка наворожит тебе их сколько угодно. А я вижу лишь то, что Боги откроют мне, и никогда не знаю заранее, что передо мной явится. Мальчик увидел краем глаза, как его отец шевельнулся в своем кресле и возмущенно взглянул, готовясь обругать сына за непочтительность. Он перевел дыхание, готовясь, что и великий князь разгневается на него. Но Радвилас был непредсказуем. Неожиданно он усмехнулся в густые русые усы и положил руку на плечо Лютобору. - Отрадно видеть, что ты не угождаешь тем, кто сильней тебя! В тебе не так уж мало от рода Алджимантаса, запомни это. Да и пригодишься ты ему, когда вырастешь, совсем не как пророк. Так Лютобор из той встречи и не решил для себя, хочется ли ему принадлежать к могущественному роду литтских князей. На следующий день был пир, затмивший пышностью все, что яргородский княжич видел до сих пор у себя дома. Он сидел за столом рядом со старшим сыном великого князя Саулисом, что значило "солнечный". Они сразу поладили. Саулис, гибкий подвижный мальчик с зелеными кошачьими глазами, успел показать двоюродному брату почти весь замок, вплоть до подземелий. А теперь, на правах хозяина, указывал ему собравшихся за столом гостей. Здесь Лютобор увидел еще одного своего дядю, князя Азуоласа, величайшего воина среди литтов, и его жену-красавицу Рингалле, бывшую жрицу Предвечного Пламени. Это о них князь Радвилас сказал с раздражением, что ему пришлось заплатить огромный выкуп для искупления святотатства своего брата, потому что жрицы Праурымы не должны выходить замуж, даже просто общаться с мужчинами. Но князь Азуолас влюбился в прекрасную жрицу и добился от неуступчивого брата выкупа за нее, а от храма - прощения за нарушение обычая. Теперь княгиня Рингалле сидела рядом с мужем, тонкая и изящная, с ясными голубыми глазами. Ее голову окутывало облако волос, сияющих, как солнечный луч на снегу. Рядом с ней супруг казался могучим и несокрушимым, как дуб, что и означало его имя. Даже в праздничном одеянии князь Азуолас выглядел жилистым и крепким, словно свитым из одних узловатых мышц. В отличие от старшего брата, он не изобретал военных хитростей и далеко идущих замыслов. Зато во всем литтском войске не нашлось бы бойца, равного ему силой и воинским искусством. Самые могучие аллеманские рыцари и наиболее отважные лугийские паны считали для себя честью поединок с ним. Но и его суровое лицо заметно смягчалось в присутствии прекрасной супруги. Здесь же, на пиру в Айваре, Лютобор впервые увидел своими глазами чжалаиров. Прежде он только читал в старых летописях душераздирающие подробности их нашествия и последующего порабощения захваченных стран. Теперь из Орды прибыли послы к князю Радвиласу. Затаив дыхание от любопытства, княжич разглядывал смуглых, чужеземного облика, людей, приблизившихся к великому князю, сидящему во главе стола. Чжалаиры казались не особенно рослыми, но им придавали роста высокие шапки из рысьих, лисьих, волчьих шкур. Лица под шапками оказались широкоскулыми, лоснящимися, с редкими вислыми усами. Глаза у них были темные, раскосые. Лишь несколько человек казались выше и стройнее прочих, с более светлой кожей - очевидно, в них текла кровь покоренных племен. На главе послов была шуба с куньим воротником, крытая голубым шелком, на двух его помощниках - попроще, с цветным сукном, а у простых воинов - из овчины, поверх плотных кожаных лат. Сапоги у всех были войлочные, черные, с острыми носами. На поясе у каждого чжалаира висела в ножнах кривая сабля. Они не снимали оружия даже перед правителем чужой державы. - Великий повелитель всех чжалаиров, всемогущий и ослепительный Саин-хан, угодный Тенгри, приветствует вождя всех литтов и посылает ему подарки через меня, недостойного, чье имя Хасар-бек, - проговорил посол, склонив голову лишь при упоминании своего повелителя и Бога Неба. - Непостижимый в своей мудрости хан зовет тебя братом и велит тебе не вмешиваться, если он пожелает наказать неразумных данников - свархов. Кто бы из их князей ни обращался к тебе за помощью, не вступай с ними в союз. Не то в следующий раз непобедимые чжалаирские тумены вторгнутся уже в твои земли! - теперь уже чжалаирский посол не скрывал угрозы. При первых звуках чжалаирской речи, еще прежде, чем придворный толмач принялся переводить, Лютобор отметил про себя, что все понимает правильно. Уроки боярина Вэдимаса и его собственные изыскания не прошли даром! Но, вникнув в смысл слов, княжич вздрогнул про себя, поражаясь наглости чжалаиров, и стал ждать, что ответит князь Радвилас. На одно мгновение лицо его исказилось гневом, но тут же разгладилось, так быстро, что лишь самый зоркий глаз мог что-то заметить. Одновременно с губ князя Азуоласа и еще нескольких вельмож сорвался негодующий вопль, но великий князь взмахом руки утихомирил их. Он взял у слуги большую чашу, до краев полную хмельного меда, и протянул ее Хасару. - Садись на место со своими нукерами, досточтимый нойон, ешь, пей и веселись! В твоем лице я встречаю великого брата моего, владыку чжалаиров! Посла не приходилось упрашивать дважды. Осушив огромную чашу за здоровье "высочайшего и ослепительного Саин-хана", он со своими сопровождающими расселись за столом, ели и пили так, будто голодали перед тем всю дорогу. К концу пиршества слуги утащили едва живых чжалаиров на руках отдыхать. Сам же хозяин, великий князь Радвилас, щедро угощавший других, как приметил Лютобор, хмельного не пил вовсе. За весь день в его кубке так и не побывало ничего крепче колодезной воды. Когда один из литтских бояр спросил об этом великого князя, тот широко ухмыльнулся. - От хмеля слабеют и тело, и ум. На что он мне? Я долго прожить собираюсь, и многое сделать!.. На следующий день после пира была охота. Лютобор и Саулис поехали на нее вместе со взрослыми. Утренний мороз щипал лицо, заставлял кровь бежать быстрей. Кони бодро бежали по снегу, разбрасывая копытами искрящиеся на солнце снежные вихри. Где-то в лесу уже лаяли убежавшие вперед собаки. Звонко трубили охотничьи рога. Оглушительно орали на все лады и колотили палками по деревьям загонщики, созванные из ближайших сел. Их задачей было спугнуть побольше зверей, чтобы те бежали на охотников. Лютобор видел, как из чащи бурыми каменьями выкатилось стадо кабанов. Верный под ним заволновался при виде их, и княжич с трудом заставил его успокоиться. Выстрелив дважды, попал в плечо и в ногу молодому вепрю. Тот закружился по поляне, к нему подскочили собаки и вцепились ему в бока. Саулис же, наметивший жертвой другого кабана, промахнулся, потому что его конь шарахнулся прочь. Тут как раз прискакал князь Радвилас. Умело правя белым конем, он заступил дорогу большому вепрю, видимо, вожаку стада. Взяв вбок, словно хотел промчаться мимо, он на скаку метнул копье, вонзившееся зверю под левую лопатку. Вепрь осел на снег, пятная его кровью, а великий князь соскочил с коня, выхватил нож и, не обращая внимания на еще грозно щелкавшие рядом челюсти, всадил его в шею кабану. - Глядите, как надо! - крикнул он, обернувшись к сыну и племяннику, разгоряченный, в сбившейся набок шапке. По примеру старшего брата, и князь Мстислав застрелил кабанчика и пару волков. И другие литтские вельможи старались не отставать, соревнуясь в бесстрашии и охотничьем азарте. Но всех превзошел князь Азуолас: когда навстречу ему выбежал раненый зубр, он перескочил с коня прямо тому на спину и вонзил кинжал в загривок зверю, соскочив наземь раньше, чем упал лесной бык. Кровь заливала снег, перемешанный ногами охотников и добычи. Повсюду валялись туши убитых зверей. Люди с гордостью разглядывали богатую добычу, оживленно беседовали о новых охотничьих подвигах. Только Лютобор вдруг отъехал в сторону, утратив всякое воодушевление. Ему стало жаль зверей, погибших, чтобы людям было чем хвастаться. Ведь не просто во сне ему когда-то звери были так же близки, как люди... И тут на поляну выскочила рысь. За ней с громким лаем мчалась целая свора собак. Почти уже догнали, выстроились цепью, готовые окружить кошку... и отскочили с воем. Все, кроме одной, упавшей сразу с растерзанной глоткой, выцарапанными глазами. А рысь, молниеносно расправившись с собакой, стелющейся перебежкой скользнула к ближайшему дереву. Лютобор прекрасно разглядел ее, сидя на коне у опушки леса, залюбовался ее сильным телом на высоких лапах, ее серым с пятнами роскошным мехом, кошачьей головой с черными кисточками на ушах. На какой-то миг рысь настороженно вскинула голову, и он увидел ее глаза, зоркие, пристальные. Глаза того, кто не надеется спастись, но готов без трепета встретить любую судьбу. Этот взор пронзил Лютобора, и он покачнулся в седле. Облик хищной кошки на миг расплылся перед его глазами, и перед ним появилась женщина с такими же глазами, гордо стоявшая перед нацеленными на нее копьями. Женщина, сдавшаяся в плен не из страха, но единственно желая доказать свою невиновность... - Ярина... - прошептал Лютобор одними губами. Только что ему ничего не говорило это имя, но теперь оно мгновенно вспыхнуло в памяти, точно свеча. И вдруг, увидев, что княжич Саулис целится в рысь, пришпорил коня, чтобы помешать ему, и снова выкрикнул в голос то же имя: - Ярина!.. Но он опоздал. Саулис уже спустил тетиву, и рысь, собиравшаяся вскарабкаться на дерево, упала с коротким мяуканьем, пронзенная навылет. Не помня себя, Лютобор наскочил на двоюродного брата, чуть не столкнув того с седла. - Что на тебя нашло? - недоумевающе спросил у него сын великого князя. - Ты с ума сходишь, или тебя вилы козлоногие заплутали в лесу? Лютобор провел ладонью по своему пылающему лбу. Он только что был в совсем другом лесу... другом времени... другой жизни, пронзившей его яркой вспышкой, на мгновение выбросив из сегодняшнего "я". Та, кого он увидел на месте убитой рыси, была так реальна, что он забыл обо всем. Но теперь нынешний день возвращался. Он поглядел на поляну. Там, у дерева, лежала мертвая рысь, и только рысь. Собаки уже кинулись трепать ее. Саулис отогнал их и повесил к седлу свою добычу. - Прости меня, - сдавленно проговорил Лютобор. - Мне стыдно... что так получилось... А стреляешь ты отлично! По счастью, первенец князя Радвиласа отказался отходчив. С охоты они с Лютобором поехали вместе. Видно было, что он хочет о чем-то спросить, и, наконец, решился: - А у тебя бывают видения, да? - Да, - коротко ответил Лютобор, и, пресекая дальнейшие вопросы, добавил: - Я не знаю заранее, что увижу. И не решаю, когда это случится. И уж точно не могу никого этому научить. Саулис поднял перед собой щитом обе ладони. - Понял, не стану задавать глупых вопросов, - но все-таки не совладал со своим любопытством, и спросил, почти как его отец накануне: - А видел ли ты когда-нибудь: нам с тобой в будущем доведется сражаться вместе? Лютобор внимательно взглянул в лицо двоюродному брату. - Видеть прежде пока не видел, - не стал лукавить он. - А только, я думаю, нам с тобой когда-нибудь непременно придется воевать под одним знаменем, против общего врага, - в эту минуту ему и впрямь отчаянно захотелось, чтобы так стало. Литтский княжич улыбнулся, в его зеленых глазах мелькнули яркие искорки. - Ну!.. Это было бы очень хорошо: ты. мои братья и я!.. Спустя несколько дней князь Мстислав с сыном уехали обратно в Яргород. Великий князь литтский все-таки пообещал брату выделить часть войск для защиты Яргородского княжества, значит, оно выстоит и на сей раз против воинственных лугиев.