То, что всегда с тобой

На следующий год разразилась большая война с лугиями. Почти всю весну и лето по всей Яргородщине кипели бои. В конце концов, войска великого литтского князя, пришедшие на помощь яргородцам, оттеснили лугиев прочь от границы, и даже отбили несколько спорных крепостей. Был заключен мирный договор на десять лет, и с побежденных взяли большую дань. Об этой войне Лютобор с товарищами узнавали из чужих рук, жадно ловя слухи. Княжич и не надеялся туда попасть: он понимал, что его отец не возьмет на войну единственного наследника, по крайней мере, пока он не вырастет. Друзья же его огорчились куда сильнее. Велимир с Велигневом даже хотели сбежать на войну самовольно. Их изловили, когда они собирались стащить из кладовой побольше снеди в дорогу, и посадили в чуланы, причем - в разные, что для неразлучных близнецов само по себе было страшней любого наказания. Но, хоть война и прошла без них, княжич со сверстниками все равно от души радовались победе своих. Лишь боярин Вэдимас, вернувшийся из похода, хромая и кособочась от полученных ран, доверительно сказал Лютобору, как взрослому: - Плохи дела у Яргородщины, если она сама не может себя защитить, иначе как с помощью иноземцев. Сколько-то лет ей литты подарили, но не более того. Твоему отцу я этого не скажу: он прежде всего литтский князь, а уж потом яргородский. Но тебе следует знать. Если бы не князь Радвилас, здесь бы уже хозяйничали лугии. Слова его были совсем не похожи на то, что говорили при княжеском дворе, но Лютобор внимательно к ним прислушался: столько выстраданной горечи слышалось в интонациях его наставника. Он тихо спросил: - Неужели впрямь так плохо? - Да уж, достаточно мы помотались по всей Яргородщине, чтобы приглядеться. Одной княжеской дружиной лугиев не побить, это ясно, значит, чуть что - собирать ополчение, отрывать людей от семьи, от работы. Людям некогда ни пахать, ни сеять, потому что надо воевать. В одних селах землю пашут бабы и дети со стариками. Другие вовсе стоят пустые, люди оттуда бегут. Бояре яргородские не хотят отпускать своих холопов в ополчение, оставаться без работников. Нищает Яргородское княжество, истощается. Сегодня литтское воинство его спасло, а если завтра не сможет придти на помощь, или не захочет? - Пока род Алджимантаса остается дружным, - не без гордости заметил мальчик. - И я надеюсь, что так будет всегда, - пожелал Вэдимас. - Но все может статься. И в обычной семье люди ссорятся, а князья - тем паче. Так что запомни на будущее: сохранять свои владения ты сможешь только при поддержке своих родичей. - Хорошо, запомню, - сумрачно согласился Лютобор. - А что еще можно сделать? - Не знаю, - шумно вздохнул боярин Вэдимас. - Я могу только указать на происходящее, а находить верные решения - иное дело. Надеюсь, что тебе еще много лет не придется об этом заботиться, а к тому времени что-нибудь изменится. - Да, конечно! Пусть пошлют Боги моему отцу еще долгих лет и доброго здоровья! - торопливо проговорил княжич. И с тоской подумал о тех временах, когда Яргородщина была частью обширных и могущественных Сварожьих Земель. Тогда-то, небось, никакие лугии не посмели бы на нее нападать, а если бы посмели - навсегда запомнили бы урок! Все проклятая Орда виновата: прошла мечом и огнем, рассекла надвое Сварожьи Земли, превратила Яргород в остров, окруженный иноземными племенами. Он вспомнил чжалаирских послов, виденных в Айваре. Как нагло они держались, а ведь с Литтским княжеством Орде еще приходилось считаться! Их хан посылал подарки князю Радвиласу, называл его братом - и все равно грозил войной, если тот пойдет против его воли. Каково же тогда с ними подданным приходится?! Так постепенно у Лютобора складывался взгляд, что именно власть Орды - корень всех бед. Но где взять силу, способную одолеть ее? Даже у всего Литтского великого княжества на это сил не хватит, во всяком случае, не теперь. Пока что, однако, яргородский княжич со своими сверстниками должны были продолжать обучение. Мировые вопросы еще некоторое время решались старшими, без их участия. Ратное дело и науки занимали у них и без того почти все свободное время. Меч и лук у княжича давно уже были вполне настоящие, и он умело с ними справлялся, а верхом никто не ездил лучше него. Втайне Лютобору казалось, что ратное дело никогда прежде не было ему особенно по душе, но нынешний день властно требовал своего, и он овладевал воинскими навыками так же усердно, как его товарищи. И порой его дар все-таки помогал Лютобору. Часто во время поединка ему удавалось разгадать намерения противника и парировать все его действия, даже когда против него бились двое-трое. Товарищи его не завидовали успехам: во-первых, испокон веков считалось, что князь и должен быть первым во всем, во-вторых, речь шла не о простых воинских успехах, но о чем-то темном и непонятном, чему другие не могли бы выучиться, если бы и захотели. И в этом "другом" он тоже делал успехи, хоть и не было рядом человека, способного его тут чему-то научить. Лишь он сам был себе и наставником, и учеником, черпая память прошлого, как живую воду. Вспомнить свою прошлую жизнь - все равно что пожать руку, протянутую навстречу за триста с лишним лет до тебя. Но по мере взросления Лютобор принимал и вбирал в себя то, что уже довелось ему некогда узнать раньше. Ему казалось, он знал всегда самую простую и самую сокровенную тайну, которая наполняла тихой и светлой радостью всю его жизнь: для людей, как и всего живого на свете, нет остановок на пути из прошлого в будущее, есть лишь временные остановки в пути, а жизнь никогда не заканчивается! Имя Ярины, открывшееся ему внезапно при виде убитой рыси, как будто прорвало плотину в его памяти, и сквозь нее хлынули воспоминания, все более бурным потоком. А может быть, дело было и не в том, а просто, взрослея телом и умом, он уже способен был принять их, как взрослый человек. Так или иначе, где раньше воспоминания просачивались в сегодняшнюю память тонким ручейком, теперь кипел настоящий водоворот. Но он не знал пока, почему лишь только он один помнит свою прошлую жизнь, а другие люди вынуждены всему учиться заново, и верят, что живут всего один раз. Этой тайны пока не открывалось ему. Зато почти каждую ночь он заново переживал разнообразные приключения, иногда увлекательней всех баснословных сказаний, иногда - довольно жуткие. Впрочем, по-настоящему он так и не испугался, потому что знал: все это он когда-то уже благополучно пережил. А как интересно было видеть себя то маленьким мальчиком, то юношей, стремящимся узнать мир, то вечным странником, и, наконец - седобородым старцем, познавшим тайное и умудренным жизнью, но все еще молодым душой. Хоть и далека была эта жизнь от него, яргородского княжича, но все же он испытывал радостное волнение, узнавая себя в нем. Внешне он был не особенно похож, зато замечал в себе-прошлом некоторые общие привычки. Он, Лютобор Яргородский, порой точно так же резко встряхивал головой, когда его внезапно осеняла новая мысль, как и тот, кем был прежде. И почерк у него был точно такой же - Лютобор сперва даже не поверил своим глазам. А все потому, что он держал перо не как другие люди, сгибал не три пальца, а всю пятерню. Вэдимас так и не смог его отучить от этой привычки, а оно вот, оказывается, в чем дело! И кто знает, не восходит ли такая привычка к каким-нибудь другим жизням, быть может - ко временам, когда все говорили на открытом им заново древнем языке?.. Но не только знания влекли его. Было прежде всего интересно сравнить ту жизнь и эту, поведать, как люди жили тогда, будто сам побывал в прошлом. Увидеть своих родителей в той жизни, братьев и сестер... В его снах теперь нередко появлялась и Ярина. Он уже знал, что она была оборотницей-рысью, и странствовала вместе с ним. Сны о ней часто были обрывочными, появлялись не по порядку: то он свидетельствовал на суде об ее невиновности, то лазил в подземельях некоего каменного замка, разыскивая ее, то они мирно шли куда глаза глядят по какому-нибудь лесу. Одно такое видение запомнилось ему особенно ярко. Он, белокурый юноша с еще наивными глазами, проснулся на заре и уже готовился продолжать путь, навьючив съестные припасы на лошадку, нервно косившуюся в сторону женщины-рыси. Она же не спешила вставать, хоть и давно проснулась, а сладко потягивалась на траве, щурила глаза и мурлыкала совсем по-кошачьи. - Ярина! - позвал он. - Мы идем дальше, или как? Она замурлыкала еще громче, катаясь на траве, и даже грациозно перекувыркнулась, сделавшись рысью, и превратилась обратно в человека. - Ярина! - повторил он. - Ты что, мяун-травы наелась? Она еще раз перекатилась на бок, затем села и поправила волосы. - Нет! Тогда бы я, чего доброго, каким-нибудь зайцем себя вообразила или еще кем. Просто я радуюсь, что мы наконец-то в пути, ночуем на свежем воздухе, и кругом нет толпы людей! Надеюсь, ты больше ни в какой город не собираешься? Он уже привык к ее резким повадкам, и лишь заметил: - Справедливости ради, князь Бронислав принял нас, как подобает родственнику. И Дедославль - великий город, и я рад его увидеть. Знаешь, мне временами казалось, что я вернулся домой. Ярина насмешливо фыркнула - тоже совсем по-кошачьи. - Успел соскучиться по дому, да? Ну, значит, ты совсем еще дитя, которому не хватает родительской ласки! И она, стремительно прыгнув навстречу юноше, поцеловала его в губы, горячо и крепко, так что у него закружилась голова, точно весной, от одуряющего аромата черемухи. Он покраснел, как маков цвет, онемел на несколько мгновений. А пока он, ошеломленный, стоял столбом, стремительная Рысь уже умчалась в лес, и ему пришлось догонять ее, ведя коня в поводу. Увидев тот сон, Лютобор проснулся с бьющимся сердцем. Губы его горели, как будто именно их только что обжег поцелуй рыси-оборотницы. Но прежде всего память прошлого была для него наукой. Благодаря ей он еще почти ребенком осознал для себя такие вещи, которым многие люди вынуждены учиться всю жизнь. Узнавал, как много значат мысль и слово, образ, идея. Порой они способны изменить мир, жизнь целого государства или отдельных людей. Но, конечно, не любое слово, и не тогда, когда люди сорят ими, как скорлупой орехов, сами не ведая, что в их словах и пожеланиях может содержаться какая-то сила. Чтобы слово сбылось, надо твердо верить, что оно способно сбыться, и по-настоящему желать этого, вложить душу в свое пожелание, чем более важное загадано, тем больше. Простые желания даются легко, к исполнению более трудных надо стремиться всей мыслью и всеми силами души, каждой кровинкой сознавать, как много оно для тебя значит. А за самое важное, бывает, и жизнь отдается. Это и означает то, что несведущие люди зовут магией, волшебством или чародейством, и оно дается не легче, чем любому пахарю или ремесленнику его тяжкий труд. Но из этого следовало, что каждое слово, даже сказанное без намерения - уже суть деяние. Оно способно до неузнаваемости изменить чью-то жизнь, как в лучшую сторону, так и в худшую. Вот почему так важно думать, прежде чем говорить. Об этом Лютобору напомнил еще один сон-воспоминание. Он увидел себя уже старцем, прожившим несколько людских поколений, но отнюдь не немощным. К тому времени он снова вернулся в Сварожьи Земли после долгих странствий, и теперь с интересом приглядывался, как много изменилось за время его отсутствия. Даже столица у Сварожьих Земель, подумать только, была уже другой, располагалась в прежде глухих лесах полунощных. Странник внимательно осматривался здесь, поселившись в землянке на речном берегу. Он не собирался никому здесь напоминать о дальнем родстве, хоть и мог бы рассчитывать по рождению на лучший прием. Но они все равно его нашли, хоть он и держался тихо. Явились для развлечения, поглядеть, что предскажет заезжий ведун. Оба молодые, красивые, со смелой и гордой осанкой, одеты нарядно и богато. Оно и видно - не кто-нибудь, княжеские сыновья, хоть из разных ветвей многочисленного рода. Ну что ж, нельзя же их разочаровывать...* - Здравствуй, родич! Никак, на судьбу свою погадать решил? Так она, вроде, и без того уже красной нитью переплетается, - такими словами приветствовал он того из юношей, что был старше. Тот опешил, не веря своим ушам. - Как это, дедушка, я твой родич? Ты говори, да не заговаривайся! Ведун лукаво усмехнулся. - Ты же за внучкой моего брата ухаживаешь, на лютне перед ней играешь, песни поешь. Так что родич, и тут я вам не скажу слова против. Девушки любят красивые песни. Но не век тебе петь одну свадебную песнь, придет время для других. Пока еще твоя самая главная песнь лежит на прялке у Хозяйки Судеб. Любовные песни помнят только двое. Но есть другие песни - их слагают отчаяние и гнев, они пишутся кровью растерзанного сердца. Никому не пожелаешь петь таких песен. - Ничего не понимаю! Но предсказание твое и впрямь хороший зачин для песни, - молодой князь шагнул назад, уступив своему спутнику. - Ну, теперь ты попытай счастья. Едва окинув взглядом второго юношу, ведун кивнул ему: - Приветствую наследного княжича в моем скромном жилище! Я вижу, сейчас ты весел и беспечен, не знаешь ни бед, ни настоящих тревог за спиной могучего отца. Но помни, что все может перемениться в одночасье. Тебе предстоит далекий путь... - Во Влесославль, куда меня посылает отец, - беззаботно перебил его юноша. Но ведун медленно покачал головой, глядя в тлеющий у его ног костерок. - Нет, не Влесославль я вижу на твоем пути! То всего лишь остановка, судьба же твоя ведет совсем в другую сторону. Вижу горы выше облаков, бурные реки в тесных ущельях, рощи, где растут смоковницы и гранаты. Вижу прекрасную женщину в царском венце, но над ее головой звенят мечи и клубится черный дым войны, реют огромные крылья и слышатся колдовские заклятья.... Далеким будет твой путь, княжич! Даже я не захаживал в ту страну, куда предстоит попасть тебе! Следует отметить, что младший княжич, по крайней мере, не испугался зловещего предсказания. Он рассмеялся, ничуть не обеспокоенный. - Ты, дедушка, столько всего собрал, что нарочно не придумать, и потому я не очень-то верю твоим пророчествам! Делать мне нечего, как скитаться по чужим краям, когда ты верно угадал во мне сына великого князя! Спасибо, что повеселил: такого нелепого рассказа я никогда не слышал! Он, а за ним и его друг, взялись уже достать из кошеля золотые монеты, но ведун остановил их. - Золото ваше мне ни к чему. Можете не верить, а Доля ваша все равно свою нить прядет, и осуществится в свой черед. Но пока говорил так, почувствовал, что именно этих слов не стоило произносить вслух. Теперь юноши, пусть и не поверили сперва, будут впредь все равно сверять события своей жизни с его пророчеством, думать, сбудется ли оно, и, даже невольно, станут предпринимать именно те шаги, которые и приведут к его исполнению. А ведь, промолчи он о том, что увидел для них в огне костра, их жизнь еще могла бы пойти иначе. Таким образом, он связал предопределенностью двух людей, лишил их выбора. Узнав, как это было, Лютобор порадовался, что всегда старался быть осмотрительным в своих пожеланиях и мыслях, видимо, подсознательно. Пообещал себе впредь быть еще осторожнее. Мысль и слово - такое же оружие, как меч и копье, и с ними тоже следует аккуратно обращаться. Прошло еще несколько лет. Как это всегда бывает, за это время старые успели еще немного состариться, а молодые - подрасти. Княжич Лютобор и его сверстники в эти годы превратились из мальчиков в рослых статных юношей. Когда им пошел пятнадцатый год, боярин Вэдимас сказал, кажется, жалея о том про себя, что ему нечему больше их учить. Напоследок велел им показать в последний раз, чего они достигли в ратной подготовке и в науках, с чем и выпустил в новую, взрослую жизнь. Странное дело: вроде бы, суровым наставником был для них Вэдимас, и придирки от него ученики слышали чаще, чем похвалу, даже самые прилежные из них. А теперь вот каждому хоть на миг да сделалось жаль, что годы их обучения прошли безвозвратно. Им даже казалось, что наставник слишком легко готов проститься с ними. - И все? А говорили, будто нам придется отчитываться за все изученное Бабе-Яге, - разочарованно произнес Ясень, когда они показали все, чему только научились. Вернувшись в Яргород, они все равно виделись почти каждый день: вместе гуляли и охотились, заодно с прочей молодежью хороводились на праздниках, вместе упражнялись во владении оружием. Настоящих войн за время их взросления не случалось, так что свои умения юноши могли проявить лишь на охоте и в учебных поединках. Ими не следовало пренебрегать, ведь все могло измениться в любое время. Серьезного и упорного Чеслава княжич взял к себе оруженосцем. Еще в Березовом Лютобору пришлось с сожалением выбрать под седло другого коня вместо Верного. Тот начинал стареть, да и низковат был под его высокий рост. Но с Верным, оставленным спокойно доживать свой век в Березовом, ему было тяжело прощаться, будто он предал друга. - Ну что глядишь на меня с таким укором? - тихо проговорил он, уткнувшись лбом в морду коню и гладя пальцами его уши, после того, как своими руками вычистил Верного скребницей, расчесал ему гриву и задал корм, угостив заодно горстью орехов в меду. - Прости меня, хороший мой, я вижу, ты все понимаешь! Это ты у нас - и вправду Верный, а не я. Животные вообще лучше людей... Но мне приходится взять другого коня, а тебе уже тяжело будет служить, ничего не поделаешь. Зато поживешь теперь привольно, сколько угодно можешь пастись и бегать в табуне, никто не станет на тебе ездить, не наденет сбруи, не сунет жесткие удила в рот. Только не тоскуй, ладно? Прощай, Верный! На скольких бы конях мне не довелось ездить, я всегда буду помнить тебя... Покинув своего первого коня, Лютобор почувствовал, что с ним ушло его детство. Под седло он объездил себе стройного высоконогого Орлика, золотисто-карей масти с белыми лучами в гриве. Резвости он был отменной, и ни одному коню не позволял обойти себя, сразу прибавлял шаг, едва кто-то пытался поравняться с ним. Зато был нервным и своевольным, не то что Верный. Лютобор понимал, что ему сейчас и крылатый конь Стрибога покажется хуже его покинутого скакуна, и постарался воспитать Орлика, а заодно себя. Сам объезжал нового коня, в первые дни лично обихаживал его, чтобы конь запомнил его руку, ласково говорил с ним мысленно и вслух. В конце концов, сумел с ним поладить, и они с Орликом привыкли друг к другу. А к тому времени, как Лютобор со сверстниками повзрослели окончательно, настала новая война. Лугии все-таки нарушили заключенный на десять лет мирный договор. По истечении седьмого года они решили, что у них уже хватит боевой силы отомстить яргородцам за поражение в прошлой войне. На сей раз действовали хитро и осторожно, так что князь Мстислав не успел и сам подготовиться к вторжению, не то чтобы известить могущественных братьев. Когда разведчики донесли, что передовые отряды лугиев разоряют пограничные села, князь Мстислав Алджимантасович наскоро созвал дружину и поехал усмирять их, не взяв сына с собой. Ему доложили, что лугиев немного, и с ними легко будет сладить. Просто пограничный набег, может быть, кто-то из лугийских панов действует самовольно, без ведома короля. Никому не верилось, что лугии осмелятся нарушить договор о мире. И князь с дружиной ушли уверенно и гордо, под развевающимися знаменами, литтскими и яргородскими. После их ухода прошло несколько дней. Не поступало никаких вестей, и в Яргороде все ожидали сообщений. Пытались отгадать: столкнулся ли уже князь с лугиями, жаркой ли была битва - хотя в победе своих почти никто не сомневался. Только княжичу Лютобору спустя некоторое время стало не по себе. Он ощущал странное беспокойство, не находил себе места, ни на чем не мог сосредоточиться, отвечал невпопад, если к нему обращались. Даже во сне он не мог расслабиться: вместо обычных ярких и ясных видений, прочно ложившихся в его память, виделась какая-то муть, волна густого тумана, растекающегося по полю, как кисель. Но почему-то туман был красным, будто кровь, и быстро поднимался огромной волной. Лютобор пытался бежать, но почувствовал, что ноги вязнут в красном тумане. А тот уже поднимался все выше и выше, того и гляди, захлестнет с головой... Он проснулся разбитый, с тяжелой головой, и сонными глазами уставился на огарки свечей, чадящие в памятном ему пятисвечнике. Сквозь черный дым увиделось в тлеющем пламени то же поле, а за ним - крепость на высоком холме, с тремя одинаковыми по высоте башнями. А на поле беспорядочными грудами валялись горы трупов, и ручьи крови текли по земле. Тут было много и тел лугийцев, но большинство - Лютобор сразу узнал по одежде и вооружению, - были яргородцы. Они полегли, как стояли, на своих местах, и теперь громоздились друг на друге, люди и кони, вместе вместе, окровавленные, со страшными ранами. Кусок оборванного знамени, похожий на грязную тряпку, еще висел на сломанном древке. Возле него лежал, среди других павших, князь Мстислав в измятых, окровавленных доспехах. Над полем кружились вороны. Уже близилась ночь, но они не улетали от изобильного пиршества. Острый серп злого бледного месяца зловеще нависал над холмом с тремя башнями... Свечные огарки зашипели и погасли, и Лютобор сразу пришел в себя. Провел рукой по лбу. приводя в порядок испуганно метавшиеся мысли. Давящая усталость еще осталась, но он уже мог ясно рассуждать. Отворив дверь в смежную спальню, встряхнул Чеслава, любившего утром поспать подольше. Когда это не помогло, облил его водой из чаши. - А?! Кто здесь? Что случилось?! Пожар? - подскочил внезапно вырванный из сна оруженосец. - А-а, это ты, княжич! Пошто будишь спозаранку? - Буди всех наших, труби сборы, собирай войско! - коротко распорядился Лютобор. - Сегодня выходим! Я видел... - он прервался, не в силах рассказать об увиденном. От одного взгляда на лицо княжича проснувшийся Чеслав сразу понял, что дело серьезно. Наскоро одевшись и вытерев полотенцем лицо и волосы, с которых капала вода, он убежал собирать людей. На сей раз, заметил Лютобор, его видение относилось к будущему, и значит, еще не осуществилось. Новая луна должна была взойти только через несколько дней. Значит, надеялся княжич, Боги предупреждают о том, что еще можно не допустить. Но нельзя было терять времени. Пока Чеслав созывал тысяцкого, воевод и иных войсковых начальников, княжич оделся и встретил их готовым к походу. - Мой отец прислал гонца. Он пишет, что лугии обманули его, их там гораздо больше, чем предполагалось. Князь Мстислав просит привести войско к крепости Трехрогой, - произнес он холодным тоном, прежде чем собравшиеся успели заговорить. Никакого гонца, конечно, не было. Его отец, вероятно, и сам не знает еще о готовящейся ловушке. Но не открывать же боярам тайну его предвидения. Они не поверят, как и ни один человек, мнящий себя здравомыслящим. Слишком уж невероятно звучит. Вот его друзья - Чеслав, Ясень, Радко, рыжеволосые Велигнев с Велимиром, - они глядят понимающе и подмигивают друг другу. Но они-то хорошо его знают. А остальным следует говорить то, что для них доступно. Так, в тот же день, княжеская младшая дружина и городские полки выступили к крепости Трехрогой, лежавшей от Яргорода за пять дней пути. Скоро стали попадаться разоренные лугийцами села и следы прошедших войск, то своих, то чужих. Двигались быстро, надеясь соединиться с княжеским войском до решающего боя. И все-таки не успели. Едва перевалив очередной холм, покрытый желтеющей степной травой, как услышали звон мечей и грохот копыт, яростные вопли и стоны. Пришпорив коня, Лютобор точно на крыльях взлетел на вершину холма, и увидел то самое поле, что в его видении представало полем смерти. Теперь оно еще только становилось таковым. Битва, должно быть, началась лишь недавно, и яргородское войско упорно оборонялось, сомкнув ряды. Сквозь частокол их копий даже тяжеловооруженным лугийским всадникам трудно было прорваться. Но их было больше, намного больше! Прикинув на глаз численность вражеского войска, как учил Вэдимас, Лютобор решил, что лугийское войско почти вчетверо превосходит отряд его отца. И лугии, в прочной стальной броне, с перьями и конскими гривами на шлемах, уверенно наступали со всех сторон, точно сжимая орех, готовый треснуть. Битва разгоралась все сильней. Давние враги ожесточенно рубили и кололи друг друга, не прося пощады и не считая полученных ран. Светлый блеск железа давно обагрился кровью. Землю уже устилали тела поверженных людей, а порой - их изрубленные ошметки. Метались по полю кони, потерявшие седоков, еще больше внося сумятицу. Лютобор увидел своего отца - тот, еще невредимый, в сверкающих, как серебро, доспехах, схватился в поединке с лугийским паном, за плечами которого развевался шафранового цвета плащ. Меч и сабля закружились над их головами, так что трудно было понять, кто берет верх. - Лугия!.. - взревел, как тур, противник князя, и целая многотысячная рать подхватила боевой клич. И, будто этого было мало, в рядах лугийских войск отозвались еще более страшным ревом трубы и рога, загремели литавры, заглушая шум битвы. Князь Мстислав побелел как смерть. - Алджимантас! Алджимантас! - выкрикнул он изо всех сил имя своего отца и основателя Литтского княжества, служившее и боевым кличем. Однако его голос едва услышали даже бившиеся рядом, а противник лишь усилил натиск. Но неожиданно над полем боя раздался новый боевой клич. - Яргоро-о-од! - во весь голос закричал Лютобор, во главе своего войска бросаясь в бой. На скаку указал Ясеню: - С левого бока ударишь, я с правого! Половина яргородской дружины отделилась, ручьем обтекая лугийское воинство. Со второй половиной он, выхватив меч, бросился вперед. Орлик под ним вытянулся, как струна, весь в неистовом напряжении, и злобно хрипел, словно ему не терпелось скорей стоптать кого-то копытами. Сейчас Лютобор не сдерживал коня; ему как раз нужно было это бешеное исступление, чтобы на его черных крыльях перелететь порог своей мирной жизни. В его руках был меч, и он, отбросив прочие неуместные сейчас чувства, колол и рубил, вклинившись в строй лугиев. Впервые он сражался с настоящим, смертельно опасным врагом, защищая Яргород и своего отца, исполненный решимости не допустить, того, что открылось ему в видении. Ошеломленные сперва внезапной атакой нового противника, лугии, однако, быстро перестроились и приняли удар. В храбрости и воинской выучке им никто бы не отказал. Лютобор видел, как с другого фланга в них врезался отряд Ясеня и тоже стал прорубать себе путь. Он привстал на стременах, глядя вдаль. Яргородское знамя, с дубом и золотым солнцем, еще реяло на ветру. Но где его отец, княжич не успел разглядеть. Потому что тут как раз на него налетел на огромном рыцарском коне здоровенный лугиец в богатых доспехах, в алом плаще. Презрительно оскалившись при виде юноши, закружил над головой саблю с такой скоростью, что ее лезвие превратилось в еле различимую полоску, порхающую, как крылышко мотылька. Слышался лишь свист рассекаемого воздуха. Только и успевай следить, когда и с какой стороны ударит! Но Лютобор и не думал отвлекаться на смертоносную пляску клинка у себя над головой. Вместо того он внимательно увидел прямо перед собой лицо лугийца, полуприкрытое забралом шлема. Разглядел в прорезях его светлые глаза. Лугиец снова самодовольно ухмылялся, так что его пышные усы пшеничного цвета задорно приподнялись. Однако зря он торжествовал победу. Яргородский княжич предугадывал каждое его движение, видел заранее все его намерения. Он то уклонялся от стального вихря, то успевал отразить мечом готовую упасть саблю противника, и у того от изумления глаза стали как серебряные гривны. Видимо, лугийский витязь не привык чтобы кто-то мог долго выдерживать бой с ним, а тем более юноша. Наконец, Лютобор, уйдя из-под очередного замаха, ударил мечом сам сверху вниз, разрубая врагу ключицу. Лицо лугийца, только что багровое, резко побледнело, когда из раны хлынула струя крови. Вторая рука, все еще сжимавшая замершую теперь саблю, опустилась сама. Среди лугиев послышались крики изумления и отчаяния. "Видно, важный пан погиб", - подумал Лютобор, устремляясь дальше во главе яргородского воинства. Он готов был, если понадобится, изрубить лугиев всех до единого, только бы не допустить того, что открылось ему в огне. И его не волновало сейчас, заслуживают они смерти или нет, по своей ли воле пришли на Яргородскую землю, и кто там ждет их дома. Быть может, потом, после боя, он и пожалеет их, а сейчас стремился лишь воздать лугиям их же монетой. Не он ведь к ним вторгся, как чжалаирская Орда, они сами напали, да еще и нарушив договор. Но лугийское войско, застигнутое врасплох неожиданным и решительным ударом яргородцев, уже заколебалось. Их ряды смешались, они уже не нападали сами, а лишь отбивались. Труднее всего бывает терпеть поражение тому, кто был только что в шаге от победы. Именно это и произошло теперь с лугиями. Сперва медленно, затем все быстрее и быстрее они начали отступать перед врагом, и, наконец, повернули коней, обращаясь в бегство. Разглядев среди своих воинов Ясеня ("Жив, к счастью!"), Лютобор махнул ему окровавленным мечом. - Давай за ними! До самой границы! - крикнул он. И, тем временем как половина войска победителей бросилась преследовать врага, княжич направил Орлика туда. где на вершине холма развевалось яргородское знамя. Да, оно-то было на месте, в отличие от его страшного видения. Зато группа людей вокруг него сильно поредела, и Лютобор давно не видел среди них своего отца. Он нашел его лежащим на белом плаще, в нескольких шагах от знамени. Воины возились с ним, кое-как сняв изрубленный шлем и пытаясь перевязать раны на голове князя Мстислава. Но кровь не унималась, и белое полотно повязок все пропиталось ею. Лютобор спрыгнул с коня, в ужасе подбежал к отцу и протянул руки, пытаясь поверить всем сердцем, что эти раны можно залечить. Князь Мстислав вдруг открыл глаза и с удивлением узнал сына. - Это ты, Лютобор? Я... не звал тебя. Опять... твой дар?.. - слова он выговаривал особенно медленно, не столько от привычного говора, сколько от подступающей слабости. - Я, отец! Я торопился вас спасти, и мне это удалось! - тихо проговорил Лютобор, все еще стараясь излечить его раны. Мстислав поморщился, лицо его исказила судорога. - Смотря... для чего, - прошептал он угасающим голосом. - Войско ты спас... ты - теперь яргородский князь... А что до меня... - на заострившемся лице мелькнула усмешка. - Не во всем твое ведовство всесильно, сынок. Вот если б выжил, может... и признал бы его пользу... Лютобор и сам понимал, что все напрасно. Горячая волна жизненной силы, которой он не раз исцелял раненых и больных, сейчас как будто утекала в бездонный колодец, где терялась, не в силах ничего зажечь в ответ. Но он не сдавался, пока сам не почувствовал такую слабость, что закружилась голова. Открыв помутневшие глаза, князь Мадвижас, которого яргородцы звали Мстиславом, прошептал на литтском языке: - Вот я и дома... В Айваре сейчас идут дожди... Ветер тянет с моря, а березы стоят золотые... Хорошо вернуться домой!.. Он умолк и остался лежать неподвижно под ясным небом Яргородщины, где еще не начиналось никаких дождей. Лютобор закрыл отцу глаза и низко склонил голову, пустой и отрешенный, ни о чем больше не думая и ничего не замечая вокруг. Очнулся он, когда уцелевшее яргородское воинство, доподлинно выяснив, что случилось, собралось в боевом порядке под знаменем своего княжества. - Да здравствует князь Лютобор Мстиславич! - раздался дружный крик, в котором слышался и яргородский, и литтский говор. Лютобор с трудом отвел глаза от тела своего отца. Он-то думал, что отец будет жить еще много лет, и не скоро передаст ему бремя власти. Он сам мог бы стать по возрасту, как его отец ныне, и все оставаться наследником. Но случилось иначе. Судьба распорядилась, не спросив ни князя Мстислава, ни его, Лютобора. Никогда, ни в какой жизни, он не мечтал о власти, явной или тайной. Но деваться было некуда, и он медленно, точно у него онемело все тело, поднялся навстречу своему народу. * Эта же сцена описана в третьей главе "Песни степей".