То, что всегда с тобой

Когда внешняя угроза временно сошла на нет, князь Лютобор решил объехать свои владения. Следовало узнать, как живут под его властью простые землепашцы: хороший ли урожай вырастили, и в довольстве ли живут сами. И разузнать, как воспримут, если вдруг - ни приведи Перун, - потребует князь собрать народное ополчение против лугиев. А ведь может настать такое время, что одним княжеским войскам никак будет не справиться, и даже призвав каждого десятого мужчину в воины, как было при его отце, не наберешь еще достаточной силы, если уж лугии нацелятся всерьез. Бояться этого князь не должен, а готовым к любому повороту событий быть обязан. Тогда только встречная волна народного гнева, порожденная безответной любовью к родине, сможет спасти Яргород. Способны ли на такой подвиг люди, с малолетства знающие лишь тяжкий гнет, работу на износ да бедность? Выдержат ли, если им на плечи еще и войну доведется навьючить?.. Князь Лютобор предпочитал все проверить заранее. И потому затеял объезд, едва по весне просохли дороги, а полевые работы еще не начались. Не все деревни принадлежали боярам, старинного рода или недавно пожалованных князем. Некоторые были собственно княжеской вотчиной, и жители их платили подати самому князю. На деле это ничего, кроме относительного повода для гордости, не добавляло к их положению, а могло даже ухудшить его. У боярина, пусть даже живущего постоянно в городе, руки до своей вотчины все же чаще доходили, и он, если был не совсем глуп, хоть как-то следил, чтобы люди не были обобраны до нитки и не умирали с голоду. Случись какая нужда у поселян - они могли обратиться к господину за помощью. Конечно, бывали среди владетелей разные: и жестокие мучители, и жадные, выжимавшие из подданных все соки, - но все-таки не так уж часто. Для большинства холопов куда худшим врагом бывал чаще не боярин, а его, боярина, старшие слуги - управители, тиуны, приказчики, поставленные за ними надзирать. Управлающие гораздо чаще господ обирали поселян, беззастенчиво наживаясь за их счет, чаще и позволяли себе злоупотребления. А в княжеских владениях все так и было в руках этих людей, не холопов и не господ. Настоящий владелец - князь мог даже и не побывать никогда в своих селах, и подданным обратиться к нему было не легче, чем к самому Отцу-Небо. И обычно для князя главное - чтобы исправно поступал доход с его владений. А с каким потом и кровью он выбивается у тех, кто кормит хлебом целое княжество, - князь обычно не задумывается. Равно как и о том, не обманывают ли его самого управители, не прибирают ли к рукам часть дохода. Но Лютобор решил увидеть своими глазами, как обстоят дела в его владениях. Вместе с младшей дружиной ездил от одного села к другому, никого не оповещая заранее. Заставал народ среди обычных ежедневных дел, так что никто не успевал встретить его, а тем более - подготовиться к его приезду. Знал - если оповещать заранее, то пронырливые управители постараются пустить пыль в глаза, наведут видимость порядка, научат людей, как им держаться, и увидишь у них уже не то, что есть, а то, что тебе хотят показать. И он наезжал внезапно, как и на войне. За это время повидал разное - и красоту, и убогую бедность. Видел угрюмые взоры мужиков, не очень-то радовавшихся приезду князя, и чистые нежные лица девушек и молодых матерей, с которых любой резчик по дереву с удовольствием сделал бы изображении Лели - Богини Весны, или Лады с ребенком. Только вот к их нежным лицам не очень-то шло поношенное, заштопанное платье и лапти на ногах. Видел князь и чистенькие избы с резными наличниками, и старые, покосившиеся, черные внутри от копоти и дыма, слоистыми облаками плывшего внутри. У многих, особенно стариков, от дыма в курных избах болели глаза, некоторые совсем слепли. Здесь же на полу обычно возились хозяйские дети вместе с котятами и щенками, за загородкой вполне мог обитать взятый в избу до тепла теленок или жеребенок, прыгали и бодались шустрые козлята. О скотине, особенно о коровах, поселяне заботились чуть ли не больше, чем о себе. Как бы бедно ни жили, но, если для детей есть кружка молока в день, да каша, сваренная на молоке, значит, еще не все потеряно. Яргородские поселяне ведь вовсе не были прихотливы, и не ждали от жизни слишком многого. Глядя на них, князь Лютобор думаю, что нет смысла спрашивать, чувствуют ли они себя счастливыми: понятия о счастье и несчастье как-то не очень подходили им. Во время своей поездки ему случалось и по-настоящему отдохнуть душой. Например, на запруде у мельницы, к которой он подъехал, как раз когда местные парни чинили прорванную весенним паводком плотину. Князь с дружинниками глядели-глядели на их битву с бурным ледяным вешним потоком, затем скинули кафтаны и сами, по грудь в воде. принялись помогать заделывать прорыв бревнами и дерном. А, закончив работу, все вместе сушились у костра, хлебали уху из тут же выловленной рыбы, пили горячий сбитень, чтобы согреться, и весело беседовали. Правда, лишь после того, как Лютобор их убедил не изумляться тому, что князь вздумал разделить их нелегкий труд. С теми парнями он хорошо поговорил, даже жаль было расставаться. Совместный труд и пламя костра сближают людей, почти как поле боя. Да и в возможных будущих сражениях он бы мог поручиться за новых своих знакомых. Большинство поселян, однако, глядели на него с недоумением, а то и со скукой, как на мальчишку-бездельника, от нечего делать решившего поглядеть, как работают люди. С наместниками же своими, тиунами, управителями Лютобору приходилось порой говорить довольно сурово. Иных и должности лишал, видя слишком большие злоупотребления. Другим назначал срок, чтобы все исправить. Навсегда запомнился случай в деревне Ольшанке, лежащей в двадцати верстах от Яргорода. Князь с отрядом приехали туда, как обычно, без предупреждения, когда только начинало вечереть. Деревня была в пятнадцать дворов. Здешний управитель Чурила докладывал князю прежде, будто поля здесь плохие, и хороших урожаев не бывало давно, так что перебивались ольшанцы как могли. Однако же амбары на тиунском подворье, приметил князь, построены были не позже третьего лета. Стало быть, в них было что засыпать, помимо зерна, отправленного в город. Да и сама тиунская изба - длинная и приземистая, под четырехскатной крышей, - выделялась среди прочих изб, как матерый гусак среди серых уточек. Вокруг нее было много хлевов, конюшен, овинов и прочих пристроек, тоже добротных с виду. Самого Чурилу князь нашел возле коровника. Тот как раз отчитывал молодую женщину с пустым ведром в руках, видно, собиравшуюся доить пришедших с пастбища коров. - Почему, почему у тебя опять коровы не додают молока? - грохотал басом высокий и тучный человек, грозя женщине увесистым кулаком. - Опять ведра неполные принесешь, кикимора? Недодаиваешь ты его или себе сливаешь? Вот я сейчас погляжу, как доить станешь! - он ухватил женщину за руку так, что она ахнула от боли. - Отпусти, дядька Чурила! Я же на тебя, как на хозяина, работаю, и муж мой, и семья вся! Коровы просто не выгулялись еще, травка не успела подрасти, им не хватает. Скоро будут полные ведра... Ай, ну пусти же!.. Но управляющий не слушал ее воплей и слез. - Ступай, ступай! И чтобы ведра полными были! У коров молока не хватит - своим отдашь! - он грубо захохотал, ткнув пальцем на полные груди женщины, на синей сорочке у которой выступили капельки молока. В своих воплях Чурила и не услышал топота копыт. А когда поднял голову, князь Лютобор уже был рядом и с любопытством приглядывался, нехорошо сузив потемневшие синие глаза. - Продолжай, не стесняйся, - насмешливо проговорил он. Но управитель уже выпустил женщину, сразу юркнувшую в коровник, и чуть не повалился наземь у копыт Орлика. Бывая в Яргороде раз в год для отчета, не мог не узнать князя. - Княже, вот радость-то какая! Только что ж ты приехал-то без предупреждения?.. - дрожащим голосом спросил Чурила. - Мы бы тебя приняли не хуже, чем в твоем дворце. Но я и без того распоряжусь тебя с дружиной потчевать... Эй вы, там! - совсем иным тоном заорал тиун на проходивших вдали работников. - Мигом на поварню, скажите: к нам князь прибыл! Хозяйке скажите, пусть украсит дом! - и тут же к князю, тихим и даже умилительным голосом: - Княже, что вам здесь делать, у коровника? Оставьте коней здесь, за ними приглядят. Пойдем в избу, у меня хоть бедно, но чисто. - Как, а разве ты не собирался здесь наблюдать за доением? - притворно удивился Лютобор, пропустив мимо ушей слова о бедности. Управляющий махнул еще дрожащей рукой. - А, да это я просто так ругал ту дуру! Она ведь и тебе, княже, приносит убытки, недодавая молока. - Разве она дура? Мне показалось - говорила вполне разумно, - холодно произнес князь, следуя за Чурилой через просторный двор. - А убыток мог принести ты, чуть не сломав руку моей холопке. Тиун задохнулся от возмущения, открыл рот и снова закрыл, даже не зная, что как ему оправдаться. Но тут же, заметив двух парней, тащивших большой стол, завопил по привычке, забыв, что его слушает князь: - Куда, куда тащите, бараны? Об угол шарахнете сейчас!.. Оба вздрогнули, услышав крик, и, конечно, стол тут же ударился о дверной косяк. Лютобор увидел, как подоспевший Чурила отвесил одному холопу леща, другому - хлесткий подзатыльник. На глазах у обоих выступили слезы, но они не посмели за себя заступиться ни словом, и молча, повесив головы, потащили дальше стол. Думая обо всем, что успел повидать в Ольшанке, князь Лютобор решил с утра внимательней приглядеться еще, как живут здесь люди, платит ли им, по крайней мере, тиун за их труд как следует. А пока делать нечего - приходилось идти к нему на ужин. Княжеской усадьбы в Ольшанке не было, потому что князья здесь почти не бывали. Хоть и за короткое время, но настоящий пир ему с дружинниками соорудить успели. Чуть ли не полдеревни нагнали готовить угощение гостям да накрывать столы. Суматоха творилась такая, что, казалось, половицы вот-вот задымятся под ногами у метавшихся людей. Лютобору уже стало тошно от этой суеты. Он жалел, что не остался с дружиной на ночь у походного костра. Или не разделил ее на части да не постучался в простую избу, к обыкновенным людям, какие и интересовали его здесь. Смог бы раз поесть и пшенной каши да соленой капусты и репы, зато с легким сердцем. Но теперь было уже поздно. Угощение было здесь, конечно, гораздо лучше. Жареная рыба, свинина, суп из сушеных боровиков, пирог с повидлом. Князю прислуживали две хозяйских дочки, обе пухлощекие и румяные, с яркими лентами в косах. Обе хихикали, подмигивали, приближаясь к нему, кокетливо улыбались наперебой. Но Лютобор не глядел на них, не стал пить ни меда, ни пива, что усердно предлагал ему Чурила. - Ну, княже! Лютобор Мстиславич! - гудел тот за столом, несколько раз успев сбегать на поварню с какими-то распоряжениями. - Выпей с нами, не обижай отказом! Иначе выйдет, что ты наш дом не уважаешь! - Да разве уважение в одном лишь хмеле состоит? - насмешливо возразил Лютобор. - Вот завтра поглядим, как у тебя мои люди живут, тогда ясно станет все насчет уважения. И мне для этого потребуется трезвая голова. Сидевший перед ним тиун вздыхал, прихлебывая пиво, и про себя проклинал сегодняшний день и князя, объявившегося, будто снег на голову. - Ну что ты, княже, будто и не сварожанин: древних застольных обычаев наших не чтишь! - старалась его убедить и жена Чурилы. - Глупости! Вот уж не тот обычай, от какого польза бывает, и не пьянством Сварожьи Земли строились, - строго возразил Лютобор, не позволяя себе наливать. В конце концов, сославшись на усталость с дороги, он ушел отдыхать в отведенную для него хозяйскую спальню. Переступив порог, заложил дверь изнутри и вздохнул, радуясь, наконец-то, тишине и уединению. И замер, увидев в постели девушку. Она была бледна и казалась совсем юной, тонкая и светлая, с глазами в пол-лица. Сидела на разобранной постели в ночной сорочке, обхватив колени руками. Лютобору показалось, что она дрожит, хотя от печки здесь было даже жарко. Он остановился как вкопанный, сразу сообразив, что это значит. Кто велел ей дожидаться его в постели, не подозревали, что он видит в темноте. Ожидалось, что он подойдет к кровати сразу, пока не наткнется невзначай на нечто мягкое, манящее, с определенными очертаниями... - Что ты здесь делаешь, девочка? - спросил он как можно приветливей, чтобы не испугать ее еще больше. - Кто прислал тебя? - Никто, государь! Я сама... постелила тебе постель и осталась ждать тебя!.. - и, несмотря на страх, тон был слишком наигранный для искреннего заверения. Ей велели так отвечать ему. - Вздор! Когда девушка приходит сама, то не дрожит как на морозе. Даже в первый раз. Даже к князю. Да ты ведь меня и не видела никогда, как и я тебя. Ты не сама. Тебя подослали. Кто, Чурила? Однако девушка никак не хотела признаться, упорно качала головой, уверяя его, что пришла сама, хотя в голосе ее слышались слезы. - Я сама решила, княже, ну почему ты не веришь? Я узнала. что ты приехал к нам, и у меня сердце екнуло: думаю, такой случай - только раз в жизни. Ну почему ты не веришь, государь? Каждая девушка мечтает о князе, разве нет? - Думаю, что нет, - Лютобор улыбнулся, желая ее ободрить, хоть она и не могла видеть его лица. Вспомнив об этом, зажег стоявшую на столе свечу. - Девушки обычно мечтают о любви, о счастливом замужестве. Можно и о князе на белом коне себе в возлюбленные помечтать, конечно. Но об одной ночи? Слишком мелко. - Так я тебя больше ни о чем и не прошу, княже, - проговорила девушка, еще сильнее сжавшись в комок. - Я понимаю, в таких, как я, не влюбляются... Он плавно, осторожно, чтобы не спугнуть ее, поставил стул к кровати и сел напротив. Девушка глядела так, словно он вот-вот на нее бросится. - Это почему же не влюбляются? - с наигранным весельем поинтересовался Лютобор. - Как раз ты вполне достойна, чтобы тебя кто-нибудь полюбил на всю жизнь, не на ночь одну. Представь себе, как ты станешь хозяйничать у своего будущего очага, хозяйкой в новой избе. Ты поставишь в печь свежий хлеб, вкуснее которого никогда не отведать твоим домочадцам, потому что он испечен с любовью и лаской. В саду играют твои дети - крепкие сыновья и дочки-красавицы, похожие на тебя... Девушка покраснела и потупила глаза. - Потом твой муж приходит с поля. Ты его ждешь его, к его приходу поставила на стол приготовленный с любовью обед. Он умывается прежде, чем сесть за стол, а ты держишь кувшин с водой и полотенце. Твой муж оборачивается и целует тебя, и вы оба смеетесь. Он не князь, но тебе будет лучше с ним. Для тебя на свете нет мужчины прекраснее, сильнее и желаннее его. Я пока не знаю его имени, да мне и не нужно его знать. Зато ты непременно его узнаешь, когда придет пора. Думаю, на следующий год к этому времени ты уже познакомишься с ним. Девушка слушала его, завороженная, забыв, как дышать. Но вдруг вздрогнула, как от холодного ветра. В глазах ее Лютобор разглядел страх и печаль. - Полно тебе шутки со мной шутить, государь! Вот я, здесь перед тобой. Делай что хочешь, только не сердись... - На тебя? - Лютобор даже не понял, с чего ему на нее сердиться, разве что за то, что никак не перестанет его бояться. Она же не только не перестала - напротив, лицо ее посерело и заострилось, как у покойницы. - На нас всех... на Ольшанку... - она вдруг вскинула руки, осмелев от отчаяния, принялась гладить Лютобора по плечам и груди, ласкала и прижималась. - Я все, все сделаю, что прикажешь, государь! Я буду стараться... А если уж тебе не понравится, меня одну накажи, а других не надо. Они перед тобой не виноваты... Когда Лютобор понял, как следует, что она говорит, ему стало так мерзко, как еще в жизни не бывало. Вот, значит, до чего дошло! Свои же яргородцы не только, как заезженные кони, тянут самую тяжелую работу, но еще и готовы откупаться от него красивыми девушками, будто от хана чжалаирского. Или от баснословного дракона, что в закатных легендах похищает юных красавиц. А может, и легенды-то такие появились оттого что в других краях какие-то умники давно додумались откупаться девичьей красотой от господского гнева? Ну а кого винить? Не девчонку же эту, наивно и неумело пытающуюся ему понравиться. Она и вправду заслуживает гораздо лучшей судьбы, готова жертвовать собой ради блага односельчан. А обойдись с ней как со случайной девкой - пожалуй, могла бы сломаться навсегда. - Как хоть зовут-то тебя, девочка? - поинтересовался он. В глазах ее плеснулось удивление, словно она и представить не могла, что он захочет узнать ее имя. Вот все остальное - это пожалуйста, а имя какой-то деревенской девчонки, обязанной лишь работать и ублажать господина на ложе, этому самому господину точно ни к чему. - Миловида, - прошептала она одними губами. Родителей своих все-таки не назвала, боясь навлечь наказание. - Так слушай, Миловида. С чего ты взяла, будто я захочу кого-то наказать? Она снова села, как была сразу, обхватив колени руками. - Как же... Ты - князь, тебе никто не сможет помешать, если ты что пожелаешь. А еще ты, говорят, и ведун. Вот только что мне наворожил такого, что я аж заслушалась, все на свете позабыв. О тебе много чего рассказывают, и интересно, и жутко бывает иное слушать, как зимой на печи кто заводит баснь... А тут ты сам в Ольшанке объявился, и, говорят, дюже злой! Кто тебя знает: вдруг ты молнию с неба призовешь, и спалишь нас всех?.. "Скажи пожалуйста: басни обо мне уже рассказывают! Вот только драконом, от которого откупаются девицами, прежде меня еще не представляли в этих баснях", - подумал Лютобор, дрожа от ярости. Уж лучше бы его ненавидели собственные подданные, было бы понятнее, чем это пресмыкательство. Если бы хоть ворвался брат или жених Миловиды, чтобы заявить, что живым ее не отдаст! С драконами-то в легендах боролись и побеждали, а не терпели безропотно!.. Откуда взялся этот рабский дух у народа, который даже не завоевывал никто? Способные предать лучших дочерей - смогут ли защищать свою землю?.. - Вот что, Миловида. Я не Бог, и молниями не владею. И ни один человек этого не может, если ему не помогает сам Перун. А от Ольшанки мне ничего не надо, кроме честной работы. И от тебя тоже, Миловида. Ты только скажи - как же вышло, что именно тебя послали меня задобрить? Нарочно выбрали? Миловида встретилась с ним взглядом, и впервые в глазах ее появилось доверие. Она вся как-то сразу расслабилась, как будто внутри у нее, наконец-то, растаяла огромная ледяная сосулька. - Нет... Тиун Чурила выбрал девчонок, что еще и с парнями не гуляли, и велел бросить жребий. Я вытянула, и мне велели идти. - Понятно, - Лютобора трясло от злости. - Ладно, Миловида, вашему Чуриле завтра достанется на орехи. Можешь его не бояться. А теперь одевайся и беги домой. Сейчас весь дом спит, никто и не узнает, что ты у меня была. Она взглянула, не поверив своим ушам. - Так ты, государь, правда мне не прикажешь ничего?.. Если хочешь, я могла бы... Я теперь даже почти не боюсь тебя. Сказано было с таким детским простодушием, что князь даже рассмеялся. На одно мгновение задержал более внимательный взор на гибкой фигуре девушки, ее чистом свежем личике, будто умытом лунным светом. И с тайным сожалением отвел глаза. - Нет, Миловида. Ты заслуживаешь большего. Лучше пусть у тебя будет все целиком с тем человеком, что станет твоей судьбой. Не хочу встревать между вами. Живи счастливо и не вспоминай обо мне. Девушка собрала вещи и торопливо оделась. Затем вдруг упала в ноги сидевшему на стуле князю. - Спасибо тебе, государь! - она уже снова плакала, только теперь - от радости. - Вот теперь-то я как раз всегда стану помнить великую мудрость и милосердие твое! И... если вправду, как ты обещаешь, будет у меня любящий муж, я ему все-таки расскажу. Если это правда, то он поймет... - Ну что ж, расскажи, как придет удобная пора, - подумав, кивнул Лютобор. - И не сомневайся никогда, что я верно разглядел твою тропу. Тебе суждена большая любовь и долгое семейное счастье, Миловида. Так и будет. На мгновение девушка замерла перед ним, и вдруг поклонилась до пола. - Спасибо, - прошептала она одними губами, и, взяв горящую свечу, отодвинула засов и вышла из спальни. А Лютобор, оставшись один, не раздеваясь, лег на постель, еще хранившую ее тепло. Положив руки под голову и глядя бессонными глазами в потолок, он размышлял. "За что спасибо, Миловида? За то, что я не стал злоупотреблять своей властью, которую тут мнят чуть ли не божественной? За то, что увидел в тебе человека, а не способ скоротать ночь? Пожалуй, не каждый на моем месте удосужился бы подумать, наткнувшись в своей спальне на молодую девушку, в одной ночной сорочке, и готовую на все. Сразу распалится, да еще спьяну, и потом будет уверен, будто осчастливил ее несказанно. А она в это время будет видеть перед собой отца, мать, бабушку, младших братьев с сестрами, и мечтать об одном - чтобы хозяин за ее усердие сделал их жизнь хоть немного легче... А ведь даже среди моих дружинников половина не поняли бы, что же я позволил ей уйти, раз она согласна была; будто и не мужчина, мол... Выходит, будто не поживиться случайной добычей, не сделаться драконом - заслуга, за которую нужно благодарить? Мало того, что я ем хлеб, соленый от слез и пота других людей - в этом еще есть справедливость, ведь и я рискую жизнью, как и все князья и бояре, чтобы селяне могли жить спокойно. А уж таких жертв ни один правитель от своих жертв не заслуживает. Стыдно и неприятно себя чувствовать драконом, которому поклоняются из страха, и он может потребовать чего вздумает." Едва дождавшись первых проблесках зари, Лютобор разбудил нескольких воинов и послал их осматривать деревню. Собственно, можно было этого и не делать. Он и так вполне достаточно видел и слышал, чтобы принять решение. Дождался, когда проснется Чурила. Тот выглядел оплывшим и помятым после вчерашней попойки, но, как мог, подобрался, завидев князя. - Доброго утречка тебе, государь! Как почивалось под нашей крышей? - многозначительно захихикал управитель. - Да не очень хорошо, - отвечал Лютобор ледяным тоном. Игривая усмешка исчезла с лица Чурилы, сменившись растерянностью. - А что не так? Неужто Миловидка не старалась? Плакала или ломалась долго? Так ты скажи, княже - любую девку сей же час приведу! В эту минуту Лютобор впервые пожалел, что не носит за поясом плеть, как другие наездники. Его и без того слушался любой конь, незачем было его хлестать даже в крайних случаях. Но вот на этого жирного борова рука очень даже поднялась бы... Чурила, стоявший шагах в пяти от князя, вдруг отшатнулся, как от сильнейшего удара в грудь, отлетел спиной вперед прямо на печку. Медленно поднялся, стеная и охая, и вытаращил глаза, не сомневаясь, что это князь ударил его на расстоянии своим волшебством. - Смилуйся, княже! Я - твой верный раб! - Вот именно: раб, жестокий со слабыми и трусливый с сильными! - проговорил Лютобор сквозь зубы. - Мне не нужна такая служба, Чурила! Я пришлю в Ольшанку другого управителя. Сдай дела, и лучше уезжай отсюда. Здесь ты наверняка слишком многим насолил, чтобы местные позволили жить спокойно. Разжалованный тиун стоял, будто его оглушили тяжелым мешком по голове. Наконец, сообразил, что князь не шутит. - Это что, государь, такая-то награда от тебя за все, что делал? - За дурные вопли и рукоприкладство, за плетку твою, за то, что сам женщин позоришь и из меня пособника делаешь, - насмешливо продолжил Лютобор. - Да ведь, княже... - умоляюще протянул руки Чурила. - Ну, бывало всякое... Так ведь зато я тебе хлеб каждый год сдавал к сроку, уж сколько вызревало при нашей скудости! Ты прежде доволен был... - А об этом особый разговор, - нахмурился Лютобор. - Пока ты отдыхал с похмелья, я тут разузнал кое-что. Люди мои сообщили, ты осенью отослал в Литтское княжество большой обоз с хлебом. Я тебе такого не приказывал, и кун за это не видел. И в прошлом году, и в позапрошлом. То-то понастроил в усадьбе, "верный княжий раб"! Грабил меня, пока я был далеко, а как приехал поглядеть лично - решил задобрить, подложив Миловиду, чтобы я не так внимательно приглядывался. Своих-то дочек поберег все-таки, гостеприимец, решил чужой девчонкой откупиться! - князь презрительно покачал головой. Чурила тяжело упал ему в ноги. - Княже, смилостивись! У меня семья, дочкам, опять же, приданое нужно! А тебя я не хотел оскорбить, право слово, не хотел! - Замолчи! - приказал Лютобор таким тоном, что тот вправду смолк, жалко и бессмысленно ползая в ногах у князя. - Нет такого татя, который, будучи схвачен за руку, не скулит, что это ради детей. Собирай свои вещи, семью, и убирайся прочь. Больше у меня нет для тебя ни слова! Лютобор повернулся и выбежал прочь из тиунской усадьбы, приказав своей дружине уезжать немедля. Пока ждал, да ехал через деревню, свежий утренний воздух освежил его, и он немного успокоился. "По крайней мере, хорошо, что все выяснилось, и что с Миловидой мы расстались друзьями", - подумал про себя. В одной из изб его внимание привлекли приоткрывшиеся ставни на окне, как будто кто-то провожал взором отъезжающих, не желая показываться им на глаза. "Неужели Миловида? Да, она!" - убедился князь, увидев мелькнувшую в щелке между ставнями девичью фигурку. Ему стало совсем легко. По крайней мере, он помог Миловиде вернуть уважение к себе и подарил веру в будущее, и она сможет принять лучшую судьбу как должно. Да и другим ее односельчанам, хочется верить, будет теперь легче жить и работать. "Ах Миловида, Миловида! Сколько по всем Сварожьим Землям таких вот девушек, с виду простых, как полевая любавка, но приглядишься поближе да узнаешь - и не удивляешься, если кто-то полюбит ее на всю жизнь, как если б была княжной или королевной иноземной. Только многим ли из них улыбается счастье? Все больше тяжкой работы, да такой, что до срока покроет морщинами и самое прекрасное лицо, сгорбит гибкий стан, и душу превратит в иссохший колючий куст... Но, по крайней мере, тебе, Миловида, все же выпадет счастье, и я в этом лишь немного помог. У тебя обязательно будет красивый и ласковый муж, и прекрасные дети, а работа никогда не перестанет вам приносить радость. Всего доброго, Миловида! Может, еще и увидимся когда..."