Вспомнить всё, или гроссмейстерский ход.

Любить друг друга — разве не это высшее счастье на Земле? Смотреть в бездонные озера глаз возлюбленной и видеть в них целый мир, бескрайний и бесконечно чудесный, касаться губами ее слегка приоткрытых уст и хмелеть, как от глотка молодого вина, вдыхать запах ее волос и чувствовать, как кружится голова от свежего аромата луговых трав и вольного ветра… Жоффрей протянул руки к спящей жене и привлек ее к своей груди. «Спи, моя любовь… Спи!.. Я никогда тебя не покину. Я всегда буду рядом, чтобы защитить тебя». Любуясь спящей Анжеликой, он перебирал в памяти события сегодняшнего дня, который принес ему столько противоречивых эмоций. Никогда он не испытывал такого всепоглощающего страха за жизнь дорогого ему человека, никогда не ощущал подобной безудержной радости от осознания того, что любим женщиной, расположения которой так долго добивался. Он, прошедший через бурные океаны жизненных невзгод, вкусивший все мыслимые и немыслимые удовольствия, познавший, как он наивно воображал, все хитросплетения человеческих душ, сегодня словно заново родился. Юная фея, которую он встретил чуть меньше года назад на пыльной, залитой ослепительным южным солнцем дороге, испуганная девушка, почти ребенок, ставшая по воле Провидения его женой, изменила его настолько, что иногда он и сам себя не узнавал. Когда он решил жениться, ему было тридцать лет, и он уже несколько пресытился любовными похождениями. Он вовсе не ожидал открытий от того, что поначалу было для него всего лишь сделкой, коммерческим контрактом. Но, увидев Анжелику, Жоффрей был поражен ее красотой, а после — живостью и непосредственностью ее ума, легкостью и естественностью поведения. Прекрасный полевой цветок, рядом с которым меркли самые роскошные и прихотливые садовые розы… Он сходил с ума от желания обладать ею, сжимать в объятиях это юное гибкое тело, шептать шальные слова любви, предназначенные только ей. Ни одну женщину он никогда не любил так, как ее, и иногда ему казалось, что он любил ее еще до того, как узнал. Именно ее он ждал всю свою жизнь, мечтая, подобно трубадурам прошлого, о Прекрасной даме. Но она с надменным видом проходила мимо, близкая и недосягаемая, как болотные эльфы. Он делал ей шутливые признания, боясь, что она с ужасом оттолкнет или высмеет его. Ни одну женщину он не ждал так долго, ни с одной не проявил столько терпения. А ведь она принадлежала ему по закону! Раз двадцать он уже готов был взять ее силой, но ему было нужно не только ее тело, ему нужна была ее любовь… И вот сейчас, когда ее голова покоилась на его плече, когда ее волосы золотой волной разметались по белоснежной подушке, когда ее нежная, едва оформившаяся грудь вздымалась от легкого дыхания под его ладонью, Жоффрей с пронзительной ясностью осознал, что отныне его жизнь разделилась на до и после, ведь сегодня она дважды доверилась ему, открыв тайны своего сердца и подарив счастье стать ее первым мужчиной. Это ли не высшее проявление любви? Все другие женщины перестали для него существовать: как те, кого он знал сейчас, так и те, с кем был близок в прошлом. Он с трудом вспомнил бы их имена и даже лица. Прочные незримые узы соединили их умы и сердца. Отныне он стал ее защитником, ее опорой на жизненном пути, который им предстояло пройти рука об руку… *** Когда Анжелика проснулась, за распахнутым в сад окном уже сгущались сумерки. Она чувствовала руки Жоффрея на своем теле, его горячее дыхание на своей щеке, и эти новые ощущения были так новы и непривычны для нее, что она замерла, боясь разрушить хрупкое волшебство, созданное ими — мужчиной и женщиной, которые впервые познали друг друга… Еще несколько часов назад она была до смерти перепуганной девочкой, едва не сошедшей с ума от ужаса перед страшными тайнами, похороненными в глубине ее памяти, а сейчас она стала женщиной, надежно окутанной заботой любящего ее мужчины, женщиной, чья сущность наконец раскрылась, подобно цветку, ошеломив ее чувственным восторгом неведомых доселе наслаждений. Когда Жоффрей привез ее сюда, в домик на Гаронне, чтобы наконец-то сделать своей, все пробудилось в ней в предчувствии высшего блаженства, которому ничто теперь не могло помешать, и упоение охватило ее с такой силой, что она даже испугалась. Она ощущала себя во власти какой-то неведомой силы, которая жила не столько вне ее, сколько в ней самой и толкала в бездну страсти. Она почти не заметила, как Жоффрей раздел ее и уложил на кушетку. С неутомимым терпением он снова и снова начинал ласкать ее, и с каждым разом она становилась все покорнее, все горячее в ответных ласках, и молящие глаза ее лихорадочно блестели. Она то вырывалась из его объятий, то приникала к нему, но, когда возбуждение, с которым она уже не могла совладать, достигло апогея, ее внезапно охватила истома. Анжелика погрузилась в блаженство, пронзительное и пьянящее; отбросив всякую стыдливость, она отдавалась самой смелой ласке; она закрыла глаза, ее уносил какой-то сладостный поток. Ее не возмутила боль, так как всем своим существом она жаждала господства над собой. И когда он овладел ею, она не закричала, а лишь невероятно широко раскрыла свои зеленые глаза, в которых отразилась синева весеннего неба… Из-под завесы шелковистых ресниц Анжелика взглянула на мужа и поняла, что он догадался о том, что она лишь притворяется спящей. Она улыбнулась ему, сама не подозревая, как пленительна теперь ее улыбка, улыбка новой, только что родившейся женщины, освобожденной от томивших ее оков. Жоффрей, словно ослепленный, закрыл глаза. Когда он снова взглянул на Анжелику, он прочел в ее глазах тревогу. — Жоффрей… Клеман Тоннель… Он приложил палец к ее губам, призывая к молчанию. — Если ваши догадки в его отношении верны, то с этого момента мы ни словом, ни жестом не должны дать ему понять, что вы замешаны в той давней истории с ларцом. Вы должны быть вне подозрений, и тогда, возможно, нам удастся выйти сухими из воды, — еле слышно произнес он, серьезно глядя на Анжелику. Она согласно кивнула. Он порывисто прижал ее к себе, до боли стиснув в объятиях. — Нужно отбросить страх и сомнения, — его голос, спокойный и уверенный, вселял в нее силы, так необходимые ей сейчас. — Я не оставлю вас наедине с вашими страхами, вы можете во всем на меня положиться. Теперь нас двое, мы знаем, кто наш враг, и можем бороться против него, — он немного помолчал, коснулся губами ее виска, а потом, приподняв ее подбородок, заглянул в глаза. — Запомните, любовь моя: не нужно ничего бояться… Следует призвать на помощь решительность и осторожность… И врата ада никогда не откроются для нас. *** Когда Анжелика отправилась на утреннюю прогулку со своими друзьями, Жоффрей закрылся в библиотеке, чтобы хорошенько все обдумать. Прежде всего, нужно было понять, кто подослал в их дом Клемана Тоннеля. Анжелика была уверена, что это дело рук принца Конде, но граф склонялся к другой версии. Победитель битвы при Рокруа был слишком недальновиден и поверхностен, а кроме того, слишком порывист, чтобы так долго выжидать, наблюдая за Анжеликой долгие годы в надежде, что она кому-нибудь проболтается о своей осведомленности о заговоре против короля. Нет, если он отпустил дерзкую девчонку тогда, в Плесси, то наверняка забыл о ней, едва поставил подпись под документом, освобождающим ее отца от таможенных пошлин. Кроме того, сейчас он на стороне Испании обращает своё оружие против изгнавшего его Отечества и опустошает северные французские провинции… Что ему за дело до покрытого пылью ларца с ядом и писем, компрометирующих его, когда он и так один из самых ярых врагов Франции? Скорее он бы во всеуслышание бравировал своим участием в заговоре и сокрушался, что фрондерам не удалось исполнить задуманное. Нет, Клемана Тоннеля прислал кто-то другой, более хитрый и осторожный. И более терпеливый… Итак, семейство дю Плесси… Жоффрей положил подбородок на переплетенные пальцы рук и устремил взгляд в пространство. Из писем Молина ему было известно, что старый маркиз недавно умер, а прекрасная и воинственная маркиза ушла в монастырь Валь-де-Грас, построенный по распоряжению Анны Австрийской в знак благодарности Богу за рождение наследника — Людовика XIV, а их сын, молодой Филипп дю Плесси, сейчас жил в Париже и проматывал немалое состояние, оставленное ему родителями. Король, любивший его за отвагу и красоту, часто делал ему подарки, но, несмотря на расположение сюзерена, репутация маркиза слыла скандальной. Если бы Клемана Тоннеля приставил к Анжелике ее дядя, то логично предположить, что тот тотчас бы покинул Тулузу, как только узнал, что его наниматель умер. Посвящен ли был юный маркиз в подробности заговора — неизвестно, поскольку на момент достопамятных событий в Плесси он был немногим старше Анжелики, но скидывать его со счетов граф не торопился. Наибольшие подозрения у него вызывала Алиса дю Плесси, эта отчаянная фрондерка, благодаря которой вся ее семья была втянута в противостояние со Двором. Ходили упорные слухи, что она была доверенным лицом господина Фуке, взлетевшего сейчас столь высоко, а когда-то бывшего всего лишь скромным советником парламента. Но он проявил себя таким искусным финансистом, что смог подчинить себе всю Францию. И сейчас он — ну и кардинал Мазарини, конечно, — самые богатые люди в королевстве. А это говорит о том, что каждый из них получил теплое местечко при короле… И кто знает, не он ли поспособствовал тому, чтобы маркиза дю Плесси была прощена, а ее сын принят при Дворе? Жоффрей встал из-за стола, за которым провел в раздумьях уже больше часа, и начал мерить шагами комнату. Его охватил азарт охотника, напавшего на след. Теперь он был почти уверен, что именно госпожа маркиза, присутствовавшая при разговоре Анжелики с принцем Конде, заподозрила племянницу в том, что та знает намного больше, чем говорит, и поделилась своими опасениями со своим высокопоставленным покровителем. Перед его внутренним взором вдруг развернулась картина тогдашних событий, рассказанных ему накануне Анжеликой, и в таких мельчайших деталях, словно он лично был там и видел происходящее собственными глазами. Жоффрею даже показалось, что он слышит шорох платьев дам, тихий гул голосов гостей и звуки музыки, наполняющие обеденную залу замка Плесси. Слова Анжелики о заговоре должны были прозвучать там, как гром среди ясного неба! Светловолосая девочка глубоко вздохнула, собираясь с духом. Они насмехались над ней, над ее отцом, а сами… — Может, мы и голодранцы, — сказала она очень громко, четко выговаривая каждое слово, — но зато мы не замышляем отравить короля! Смех застыл на губах гостей, наступило тягостное молчание. Разговоры стихли, оживление спало, и все устремили свои взоры на принца Конде. — Какие странные слова, — проговорил наконец принц, с трудом сдерживая себя. — Эта юная особа не умеет вести себя в обществе. Она все еще живет сказками своей кормилицы… — Мне сказали, что синьор Экзили самый большой знаток в ядах во всем королевстве, — продолжала она, упрямо наклонив голову. Новый камень, брошенный в воду, вызвал настоящую бурю. Испуганный шепот пробежал по зале. — О, в эту девчонку вселился сам дьявол! — воскликнула маркиза дю Плесси, в ярости комкая свой кружевной платочек. — Какие чудовищные слова! — Чудовищные? Чем же они чудовищны? — мягко возразил принц, не сводя с Анжелики глаз. — Будь они правдой, тогда они были бы чудовищны. Но ведь это всего-навсего пустые выдумки маленькой девочки, которая не умеет молчать. — Когда мне захочется, тогда я замолчу, — бросила в ответ Анжелика. — А когда вам захочется, мадемуазель? — Когда вы перестанете оскорблять моего отца и согласитесь предоставить ему те ничтожные льготы, о которых он просит. Лицо принца Конде вдруг стало мрачнее тучи. Дело принимало явно скандальный оборот. — Черт побери!.. Черт побери!.. — принц задыхался. Он вдруг вскочил и, вытянув вперед руку, словно бросая свои войска в атаку на испанские укрепления, прогремел: — Следуйте за мной! Удивительно, что ей удалось тогда остаться в живых. Никто бы и не заметил пропажи одной из дочерей разорившегося барона, тем более, что юная дикарка наверняка не утруждала себя благопристойным поведением, а носилась с деревенскими мальчишками по полям и лугам, как простая крестьянка. Мародеры, цыгане, распаленные похотью мужланы — ее исчезновение можно было списать на кого угодно, было бы желание. Возможно, маркиза не сразу осознала, насколько опасна ее племянница, возможно, у нее не было возможности переговорить с господином Фуке и сделать правильные выводы относительно Анжелики, а возможно, они, подобно принцу Конде, посчитали, что ее не стоит опасаться. Но ее замужество заставило их насторожиться. Граф Тулузский мог оказаться очень опасным противником, поведай ему юная супруга о заговоре против короля. Кто знает, как и против кого он захотел бы использовать украденный ларец с ядом и письмами заговорщиков. Избавиться от жены графа де Пейрака без огласки, несомненно, намного сложнее, чем от никому неизвестной Анжелики де Сансе, да и стоило ли делать это, не будучи уверенными в том, что именно она выкрала злополучный ларец. И к ней приставляют Клемана Тоннеля… Теперь весь их оказавшийся внезапно таким хрупким мир держался только на том, что всесильный министр финансов не был уверен в том, стоит ли ему связываться с графом Тулузским и неспокойными южными провинциями, которыми тот управлял, без весомого повода. И едва Николя Фуке узнает, что дело обстоит именно так, как он и предполагал, то в первую очередь избавятся от него, графа де Пейрака, чтобы потом беспрепятственно добраться до Анжелики. Жоффрей непроизвольным жестом сжал кулаки. Черт возьми, как же она была права, когда опасалась за его жизнь. Сильные мира сего хорошо умеют охранять свои тайны и безжалостно избавляются от тех, кто вольно или невольно узнает о них… Дверь распахнулась, и в библиотеку вбежала раскрасневшаяся после верховой езды Анжелика. Выбившиеся из прически золотые локоны щекотали ей щеки, и она нетерпеливыми движениями откидывала их назад. Глаза ее сверкали, она вся искрилась радостью и была так непередаваемо хороша, так юна, так свежа, что граф, только что полностью поглощенный размышлениями об их дальнейшей судьбе, невольно улыбнулся ей и, подхватив в свои объятия, закружил по комнате. *** — Любовь, искусство любить, — говорил Жоффрей де Пейрак, — драгоценнейшее качество, которым наделены мы, французы. Я побывал во многих странах и видел, что это признают все. Так возрадуемся же, друзья мои, возгордимся, но в то же время будем начеку: эта слава может оказаться непрочной, если не придут ей на помощь утонченные чувства и умное тело. Он наклонил голову, и на его лице в черной бархатной маске, обрамленном пышной шевелюрой, сверкнула улыбка. — Вот для чего собрались мы здесь, в Отеле Веселой Науки. Но это совсем не означает, что я предлагаю вам окунуться в далекое прошлое. Конечно, я не могу не вспомнить нашего магистра в искусстве любви, который некогда пробудил в сердцах людей это прекрасное чувство, но мы не должны отбрасывать и то, что внесли, совершенствуя его, последующие поколения: искусство вести беседу, развлекать, блистать остроумием, а также и более простые, но тоже немаловажные утехи, располагающие к любви, такие, как заботы о хорошем столе и изысканном вине. «Какой у него чудесный голос, как красиво он говорит», — с восторгом думала Анжелика, неотрывно глядя на мужа, сидящего на противоположном от нее конце огромного стола. Он был в бархатном темно-красном костюме, расшитом брильянтами. Маска на его лице и черные кудри оттеняли белизну высокого воротника из фламандских кружев. Анжелика была в белом платье, и оно напоминало ей день свадьбы. Как и тогда, самые знатные сеньоры Лангедока и Гаскони восседали за двумя длинными банкетными столами, которые были накрыты в гостиной. Но сегодня в этом блестящем обществе не было ни стариков, ни священнослужителей. Теперь уже Анжелика знала в лицо каждого гостя, и она заметила, что большинство окружавших ее в этот вечер парочек не были законными супругами. Д’Андижос был с любовницей, пылкой парижанкой, госпожа де Сожак, жена магистрата из Монпелье, нежно склонила свою темную головку на плечо какого-то капитана с золотистыми усами. Несколько кавалеров, которые пришли одни, подсели к тем свободомыслящим дамам, что осмелились явиться на знаменитый Праздник любви без провожатых. Все эти роскошно одетые мужчины и женщины словно излучали молодость и красоту. В пламени свечей и факелов сверкали их украшения из золота и драгоценных камней. Окна гостиной были широко распахнуты в теплую весеннюю ночь. Чтобы отпугнуть комаров, в курильницах жгли листья лимонной мяты и фимиам, и этот пьянящий запах смешивался с ароматом вин. Лакеи унесли блюда, а восемь маленьких пажей вошли с корзинами, наполненными розами и фруктами. Перед каждым гостем были поставлены тарелки с драже, с изюмом и разными сластями. Анжелика поднесла рюмку к губам. От вина кровь заиграла в ее жилах, и ей стало весело. Она любила, когда в конце этих пиршеств голоса южан начинали звучать, как фанфары, когда они обменивались шутками и бросали друг другу вызов, когда кто-нибудь вдруг выхватывал свою шпагу, а кто-нибудь брался за гитару… — Спой нам, спой. Золотой голос королевства! — вдруг потребовал кто-то. Музыканты, сидевшие на хорах, заиграли тише. На небе появилась луна, круглая и чистая. По знаку Жоффрея де Пейрака слуга одну за другой потушил все свечи. Стало очень темно, но постепенно глаза привыкли к мягкому свету луны. Все заговорили шепотом, и среди внезапной тишины стало слышно, как вздыхают обнявшиеся парочки. Несколько парочек уже поднялись из-за стола и теперь бродили кто в саду, кто по открытым галереям, овеваемым благоухающим ночным ветерком. — Сударыни, — сказал Жоффрей де Пейрак своим низким приятным голосом, — и вы, судари, будьте желанными гостями Отеля Веселой Науки. Несколько дней мы будем вести беседы и пировать все вместе за одним столом. В этом доме для вас приготовлены комнаты. Там вас ожидают тонкие вина, сласти и шербет. И удобные постели. Если характер у вас угрюмый — спите в них одни. А пожелаете, пригласите к себе друга на час… или на всю жизнь. Ешьте, пейте, любите друг друга, но будьте скромны, ведь, «чтобы сохранилась сладость любви, ей нужна тайна»… — он со значением посмотрел на Анжелику, и она ответила ему заговорщицкой улыбкой. Жоффрей отодвинулся от стола вместе с креслом, скрестив ноги, резким движением закинул их на стол, взял гитару и начал петь. Его лицо, закрытое маской, было обращено к Анжелике. Она чувствовала на себе его взгляд, полный любви и страсти, и это наполняло ее невероятной радостью и гордостью, которые бурлили в ней, как игристое шампанское в высоком бокале, желая во что бы то ни стало вырваться наружу. Под сенью Ассезской башни в эту ночь словно возродился ушедший в прошлое мир. Знойная Тулуза вновь обрела свою душу. Долгий теплый вечер, тонкие вина, изысканные блюда, приправленные различными специями, музыка и цветы — все это сделало свое дело и ввергло Отель Веселой Науки во власть любовных чар. Человек в красном продолжал петь, признаваясь в любви своей даме сердца. И Анжелике вдруг нестерпимо захотелось остаться с ним наедине, чтобы никто и ничто не могло помешать им любить друг друга, чтобы Жоффрей принадлежал только ей, а она — ему. Анжелика сделала знак служанке, стоявшей неподалеку, и вполголоса отдала ей короткое распоряжение. Когда граф закончил петь, молодая графиня поднялась со своего места и неторопливо направилась к лестнице, ведущей в сад. Она не сомневалась, что Жоффрей с восторгом отнесется к ее маленькой шалости. Она уже достаточно изучила его за месяцы их сладостного единения, когда он с неиссякающим пылом обучал свою юную супругу искусству Любви. Пришла пора показать ему, что она была внимательной ученицей… С удобством расположившись в беседке, увитой розами, Анжелика с нетерпением поджидала мужа. Очень скоро она услышала характерные шаги Жоффрея, идущего по засыпанной гравием тропинке, и сердце ее забилось чаще от предвкушаемого удовольствия. — Сударыня, — он замер на пороге беседки, обнаружив вместо Анжелики незнакомую даму, закутанную в темную шелковую накидку. Лицо ее было спрятано под черной непроницаемой маской. Жестом она предложила ему присесть. — В такую волшебную ночь, — приглушенным голосом проговорила женщина, глядя на него сквозь прорези маски, — случаются настоящие чудеса… Например, дьявол влюбляется в колдунью, а фея Мелюзина оделяет своим вниманием влюбленного в нее рыцаря. Ведь вы влюблены, сударь? — на ее губах распустилась очаровательная шаловливая улыбка. В глазах графа мелькнуло понимание, он широко улыбнулся и опустился на скамейку рядом с таинственной незнакомкой. — Несомненно, я влюблен, и моя любовь светит мне, как яркая путеводная звезда на черном бархате неба, — его рука обвила талию женщины, а губы склонились к самому ее уху. — Глаза моей возлюбленной зеленее весенней травы, а губы нежнее лепестков роз. Каждый раз, когда я вижу их, у меня появляется непреодолимое желание их поцеловать… — с этими словами он откинул капюшон с головы незнакомки и провел ладонями по рассыпавшимся по ее плечам золотистым локонам. — Подобно Ясону, я готов рискнуть жизнью, чтобы коснуться бесценного золотого руна, струящегося по ее спине, словно водопад… — Тогда вам непременно понадобится помощь Медеи, чтобы завоевать ее сердце, — руки женщины обвили шею Пейрака и заставили его склониться к ее лицу. — А что она потребует взамен? — его губы находились в сантиметре от ее губ, и она чувствовала его дыхание, в котором смешивались запахи табака и фиалковых пастилок. — Не больше, чем вы согласитесь дать ей, — Анжелика погрузила пальцы в густые волосы мужа, наслаждаясь вольностью, на которую не решалась еще никогда. Граф приник к ее губам с силой непреодолимой страсти, вскружившей ему голову, а его руки скользнули за вырез корсажа белоснежного платья, которое обнаружилось под черным плащом. Охваченные желанием, они любили друг друга почти украдкой прямо в этом укромном уголке сада, не боясь, что их кто-то обнаружит. Сегодня они скрывали свои лица под масками, как и все остальные гости, а потому могли позволить себе больше, чем в любой другой день. Анжелика чувствовала, как сильные руки Жоффрея скользят по ее спине, бедрам, ощущала его жгучие поцелуи на своих губах, плечах, груди, уступала силе его страсти, которая дарила им обоим невероятное наслаждение и чувственный восторг. «Вот мужчина, с которым никто не сравнится», — в упоении твердила она себе в то время, как он вел ее к вершинам блаженства…