Яд рукотвортной змеи. Или ноябрьская весна миссис Снейп

Он слабо помнил, как аппарировал «домой». В Хогвартс. Как сжег мантию в собственном камине. И спрашивается, зачем вся эта магловская показуха? Зачем он приволокся в спальню со всем этим аидовым смрадом. Будто не нашлось другого места избавиться от вонючего куска черной материи… будто… Не нашлось. Сознание все еще проваливалось в какие-то пустые пересохшие ямы, как с великого похмелья, когда вроде бы все понимаешь, но все равно делаешь какую-то неподдающуюся здравому смыслу херню. Он посмотрел на висящие над камином часы. Без одной минуты двенадцать, как в сказке про какую-то там странную и на удивление нелогичную Золушку. Снейп устало покривился. И все же магловские сказки были не лишены некого сакрального смысла. Двенадцать. В душе похолодело, в руках занемело, в совершенно пустой желудок упал огромный ледяной ком. Панику нельзя было переварить. Хотя он поклялся себе – никакой паники. Но легче было сказать, конечно. Немного огневиски помогут прийти в себя. Огневиски и капелька отлично сваренной нарко… Рука сама потянулась за стаканом. «Вы слишком злоупотребляете в последнее время. Северус, это не мое дело, разумеется, однако…» Однако… вы убили Дамблдора, я вас ненавижу, нет, я вас презираю, но школа теперь на вас, как бы от этого не тошнило, а по сему, будьте так любезны – не упивайтесь в стельку, как последний скот каждую бессонную ночь… Она никогда так не говорила. Да и вероятнее всего, не думала. Он вообще не знал, о чем она думала. Теперь она все больше молчала в его присутствии, когда не удавалось этого самого присутствия избежать. Она молчала, и он молчал. В конечном итоге, ему было не привыкать. К подобному положению вещей. Оно преследовало его с самых ранних лет. Всегда недопонятый страж чужого спокойствия. Всегда по другую сторону от нормальных человеческих отношений. Всегда на их обочине. Сторонний наблюдатель чужого счастья, достигнутого его молчанием. Пустое место. Хренов альтруист. С покойной Лили он как-то пережил. Хотя… пережил – это очень сильно сказано. Перелистнул страницу, которая порой продолжала липнуть к обслюнявленному пальцу, просясь обратно. Прося начать читать сначала. Особенно, когда он видел Гарри. И особенно, когда не видел. Как сейчас. Как всегда, когда сраный засранец снова исчезал, заставляя сходить с ума. Его просили приглядывать, и он приглядывал. Наверное, это называлось именно так. Постоянно ходить во дворе у смерти из-за чужого ребенка – это называлось «приглядывать». Из-за чужого, да. Из-за ее – тоже да. Все это было одной большой ошибкой. Все это он придумал себе сам. Но отступать было поздно, да и неправильно. Теперь-то уж точно, когда была она… Она была давно. Так давно, что он уже и не помнил, как и когда появилась. Нет, он, конечно, прекрасно помнил, как в его школьной и студенческой жизни появилась профессор Макгонагалл. Как она держала над его «бестолковой головой» распределительную шляпу. Ему тогда было одиннадцать. Подумать только, большую часть своей жизни он провел рядом с ней. Суровая и странная женщина – не такая уж суровая и странная, если повнимательнее приглядеться. Но вот как появилась Минерва… Огневиски без «особо приготовленного» зелья. Совсем немного, совсем чуть-чуть. «Нет! Вы злоупотребляете, Снейп…» О чем это он? Ах да, как в его жизни появилась Минерва? Этого он действительно не помнил. Вернее, не понял. Она появилась не внезапно, а предварительно постучавшись. Спросив разрешения, так сказать. Тактично. Как и всегда… как и всегда. «Альбус, мальчик рано лишился матери…» «У всех свои трагедии, Минерва…» Да, у всех свои трагедии, мой седовласый друг. Интересно, почему ты такой весь до соплей понимающий и славный, так не любил одного всего лишь мальчика из всего лишь слизерина? И интересно, почему она всегда защищала этого самого мальчика? И жалела. Но не той жалостью, которой особо сентиментальные тетушки жалеют каждого встречного-поперечного, особенно если это тощий затравленный мальчишка, с вечно взъерошенными непромытыми волосами, с угрюмым, но таким глубоким осмысленным взглядом и… и добрым сердцем. Да, именно так. Дурацким добрым сердцем. Она одна единственная из всей школы почувствовала его. Удосужилась заметить. Не потому, что была хорошим педагогом, с этим как раз можно было весьма уверенно поспорить. По его бледным пересохшим губам скользнула мягкая, почти что ласковая усмешка. Всегда только такая, когда он думал о ней. Предвзятая старая перечница, до смерти влюбленная в свой собственный факультет. Упрямая, своенравная, безапелляционная, порой напрочь лишенная какой-либо дальновидности, а порой, порой… Поэтому она и почувствовала, поэтому и удосужилась заметить, поэтому никогда не оставалась равнодушной, в отличии от многих. В отличии ото всех. Всегда на приличном деликатном расстоянии, да. Безучастная – никогда. Плохой педагог и хорошая женщина. Или же… Могла ли вообще хорошая женщина стать плохим педагогом? - Insendio, - в давно потухшем камине снова яростно заплясало пламя, отбрасывая на пол искаженные зловещие тени. Он замерз? Навряд ли. Черт! Теперь все будет казаться зловещим и искаженным. Пока отрава гарью не выйдет из легких. Он шумно вздохнул, непроизвольно ловя губами жар от камина. Срочно откашляться. Не получается, в горле стоит все тот же невыносимо горький и ершистый ком, будто бы проглотил щипок жженой ваты. А как ты хотел? Это ты еще легко отделался, дружище. А вот она… она так легко не отделается. Тело снова холодеет от макушки до пят. Липкие мурашки, словно стадо многоножек бегут по спине и пояснице, спускаясь аж к самой заднице. Это не страх и не ужас – это отчаяние. Полнейшее беспросветное отчаяние. А что ты хотел? Нужно было думать… нужно было позволить убить себя. А потом ее? Она все равно предпочла бы… предпочтет умереть. А кто бы не предпочел… Господитыбожемой… Он прислонился лбом к полке над камином, инстинктивно ища опоры. Что делать? Что? Плохо, страшно – это все не те слова. У него ночь, чтобы подумать. Одна страшная ночь, после которой станет ясно, будет ли вторая. Не менее страшная. Когда он произнесет над ней проклятье. Произнесет четко, с расстановкой, не пропустив ни единого гортанного придыхания, ни звука не переиначив. «За что, Северус? Что я вам сделала?» «Потому что я люблю вас… потому что я клинический идиот, видимо, изуродованный прямо во чреве своей матери, и не умею по-другому. У меня не получается жить иначе. Жить без этого чувства. Не быть привязанным настолько, что собственное существование бессмысленно без объекта… без этого самого объекта вечного тошнотворного обожания. Мне страшно без этого, Минерва. Страшно и бессмысленно». «Что вы там лопочете?! Я спрашиваю – за что? Кто дал вам право?!» Она не спросит. Она просто убьет его. Потому что он не станет защищаться. Так будет правильнее всего. Всегда по определению проигравший. Всегда на шаг впереди и на два позади. Мальчик, который никого не успевает спасти. Если Лорд хотел что-то отнять, он отнимал. «Нужно ждать, Северус. Пророчество скоро исполнится. Сейчас мы ничего не можем. Мы должны ждать…» «Мы должны ждать, Альбус. Я понимаю». Ждать, пока семнадцатилетний парнишка войдет в достаточную силу, чтобы уничтожить Волдеморта. Спокойно, но с достаточным прискорбием наблюдать, как он погибнет при этом сам, потому что обязательно должен погибнуть. Вот чего они все обязаны были дождаться. Дождаться, дожить и пережить, после баюкая сопливых внучат рассказами о страшной магической войне давно минувших дней, героями которой они все худо-бедно да стали. И всем хорошо. Идиллия в стиле Альбуса Дамблдора. А кому плохо… «У всех свои трагедии…» «Да, трагедии… Где же ты сейчас, Альбус? Где твои бесполезные, но такие жизнеутверждающие советы? Словно глоток живой воды». Все от них как-то самой собой прояснялось, переставая казаться таким уж мрачным и безнадежным. И на душе становилось тепло, а на сердце спокойно. Как он это делал? Бесспорная, безусловная власть над человеческими чувствами. Менее честная, чем у Темного Лорда, но куда более гуманная, что сказать. Способность не приказать, но попросить. Попросить так, что каждый почтет за честь выполнить ту самую просьбу. В лепешку расшибется. Снейп медленно вышел в гостиную, чувствуя себя именно ей. Лепешкой. Судя по остальным ощущением – коровьей. Он действительно расшибся. Вернее, его расшибло, размазало, расплющило. И только что оставалось растечься по полу, изрядно замарав при этом чужой ковер, чужой гостиной, где он был гостем, временно замещающим кого-то. Какого-то директора, не более. Директора. - Если бы ты только знал, как я нуждаюсь сейчас в твоем совете, - тихо, почти умоляюще проговорил он, останавливаясь возле пустующего портрета Альбуса Дамблдора. – И где тебя вечно носит? – Снейпу казалось, что с того самого момента, как он занял директорские апартаменты, портрет так ни разу и не появился на месте. Слишком деятельная сущность, еще более деятельного оригинала вечно шлялась по каким-то своим таинственным делам. Кажется, она вела куда более продуктивную и насыщенную жизнь, чем сам нынешний директор Хогвартса. Ну что ж, это было совершенно не удивительно. Он некоторое время постоял напротив, даже не думая надеяться на чудо. Очевидно, портретный Дамблдор избегал его. Впрочем, так порой случалось и с настоящим, живым. Немного отвлечься ерундой получилось. Но весьма ненадолго. Все тот же уничтожающий своей неразрешимостью вопрос, все так же колол и будоражил уставшее сознание. «Что делать?» Он так же медленно вернулся в спальню. Курить. Сейчас он бы с радостью покурил какой-нибудь дряни из тех, что покупал по молодости лет в Косом переулке. Но его не возьмет. После убийства Дамблдора его ничего не брало. Недолгая иллюзия расслабленности, долгожданный, но слишком короткий уход от реальности, даже после самой сильнодействующей отравы. И ничего более. Ничего. Никакой спутанности сознания, никакого спасения от чувства вины за то, в чем он по сути был не виноват. Нужно было терпеть, и он терпел. Нужно было заниматься делами школы, коих оказалось невпроворот, и он занимался. Нужно было не дать кровожадным малышам Кэрроу превратить Хогвартс в скотобойню, и он не давал. Нужно было выполнить обещанное Дамблдору, нужно было довести несчастного Поттера до самого конца, нужно было… Так много было нужно, а его было так мало. Он подошел к каминной полке, на которой оставил злосчастный пузырек, в какой-то глупой, но совершенно осязаемой надежде, что он вдруг нечаянно соскользнет на пол и разобьется вдребезги, или же угодит прямо в огонь. Отчаявшийся разум способен выдумать любые иллюзии спасения. Эту тару было не уничтожить. Просто так не уничтожить. Как и все творения Волдеморта. Никаких редукто и экспульсио не хватит на этот сосуд, и Снейп прекрасно знал об этом. Он взял его двумя пальцами, аккуратно, словно боясь испачкаться. Рука мгновенно полыхнула болью. Метка на ней будто бы ожила и поползла вверх… к самому сердцу. Выпить самому, похерив наконец туманные надежды на светлое будущее. Ему так и так его не дождаться. Не застать. От этой мысли вдруг почему-то становится легче. И он все смотрит и смотрит на гипнотизирующую взгляд темно-фиолетовую жидкость. Выпить самому.