Яд рукотвортной змеи. Или ноябрьская весна миссис Снейп

Она почти всю ночь пролежала на холодной, далеко не лебяжьего пуха, подстилке, которую когда-то сама связала крючком от нечего делать. Нечего делать, ха. Как наивно она недооценивала всю прелесть этого «бабкиного времяпрепровождения». Теперь-то ей точно будет, чем заняться. Вопрос лишь в том – сколько ей осталось? Два дня… две недели? Минерва попыталась приподняться, слабой, почти что безжизненной рукой ухватившись за собственный тяжелый матрас. Кровать оказалась ее личной пыточной. На полу ей почему-то было легче переносить боль. Но она должна была встать… когда-никогда. Ее «старое-новое» тело срочно требовало горячего душа, свежего белья и… гигиенической прокладки, будь она вместе с ней проклята! Она поморщилась, медленно согнув в коленях до сего момента прямо распластанные ноги, и хрипло пробормотала очистительное заклинание. Она всю ночь лежала в собственной крови, словно пытаясь поверить… Но верить было поздно, да и особо не во что. То, что с ней произошло – произошло. Вот такая вот непритязательная игра слов. - Вот такое вот дерьмо, профессор Макгонагалл, - со злой усмешкой процедила она, уже не сильно вздрагивая от выворачивающего наизнанку моложавого звука собственного голоса. Какая теперь разница? Она стояла под душем, даже не пытаясь лишний раз задержаться взглядом на собственном теле. Ей было не интересно. Она знала, что оно принадлежало не ей. Привычно худощавое, непривычно мягкое и упругое, имеющее ее запах, но не имеющее ничего общего с ней самой. Ее просто одели в «него», как в слишком откровенный наряд не по возрасту. Она простилась с тем телом больше двадцати лет назад, никогда, даже в самых глубинах своего подсознания, не мечтая обрести его обратно. Повернуть время вспять, перекроить саму суть природы… изменить привычные формы жизни – все это могло родиться лишь в больном, отвергнутом, искалеченном разуме… много лет знакомого ей Северуса Снейпа? Так ли? Минерва пустыми глазами следила за красноватыми струями воды, обильно стекающими между ее ног. Так ли? Ее больше не терзали сомнения, и от этого было еще страшнее. Она выключила воду, по инерции собирая в хвост неприятно отяжелевшие волосы. Они были непросто мокрые, они стали нестерпимо гуще. Какая женщина не порадуется таким изменениям... Она вылезла из ванной, завернувшись в клетчатый шерстяной халат, даже не почувствовав его обыкновенную колючесть. Она будто бы оглохла к привычным ощущениям «своего» непривычного тела. «Ты – не я», - да, она будет говорить ему так, пока навсегда не избавится от его невыносимой, свежей гладкости. Или пока оно не избавится от нее… Пожалуй, этот вариант Минерва Макгонагалл рассматривала первее всех остальных возможных. Ее заколдованное, проклятое тело избавится от нее, каждый день сбрасывая с себя по парочке «ненужных» лет, если не по десятку сразу, до тех самых пор, пока сбрасывать окажется нечего. Минерва Макконагал просто исчезнет, словно и не жила вовсе. Заплачет ли кто-нибудь по ней так, как она плакала по Альбусу Дамблдору? Это уж вряд ли. Ее уважали, с ней считались, к ней относились не без души, но любил ли ее кто-нибудь по-настоящему? Она вдруг замерла в дверном проеме, словно боясь уронить… каким-то образом расплескать эту мысль. Страшную и безнадежную, как самая темная, зловещая трясина, как бездонные, угрюмые воды мертвого Стикса. «Северус…» Кто-то внутри нее прошелестел это имя, идеально подражая ее собственному голосу. Привычному, возрастному, такому, какой был у нее еще вчера утром. Этот голос всегда умело скрывал сожаления и личностную неудовлетворенность, он вполне умело лгал другим, в то время как его хозяйка уверенно лгала самой себе. Минерва Макгонагалл счастлива карьерой, друзьями, коллегами, учениками – и не надо иного. «Северус…» Она высоко вскинула голову, едва не ударившись затылком о дверной косяк. Это не ее мысли. Не ее голос. Это проклятие, темная магия… чернейшая из существующих. Одержимость. Ей навязывают фантазии, сущий бред, выдавая все это за ее собственные неудачи… Неудачи. По ее телу прошла неприятная липкая дрожь. Она знала, что это за ощущение, как и любой живущий на земле маг, магл– не важно. Каждый хоть раз в жизни да испытывал это чувство, вне зависимости от своих способностей, от своей принадлежности к тому или иному миру. Стыд. Стыд за самого себя. Нет-нет… она никогда не считала неудачи в личной жизни чем-то постыдным, как, собственно, и само отсутствие этой самой личной жизни. Или же… считала? Она крепко вцепилась обеими руками в невыносимую шелковую тяжесть черных волос. Они мешали ей, они путались между пальцев, точно так же, как она сама сейчас путалась в собственных мыслях. Собственных ли? Нет… Ей подло лгали, морочили ее, заставляя плутать в кромешной темноте. Кому-то было очень нужно, чтобы она сбилась с пути. Сейчас. Сегодня. В это самое мгновение. За свои семьдесят два года, она никогда, ни дня, не страдала из-за отсутствия «того самого» чувства, не завидовала ему, потому что это было редкостной глупостью, нерациональной растратой сил и магического потенциала, в конце-то концов. Что поделать, не каждому дано познать, прочувствовать… «А кому дано, те заканчивают, как Джеймс и Лили Поттер…» - что-то внутри нее язвительно ухмыльнулось, заставив ее крепко, до боли в веках, зажмуриться. Минерва почувствовала, как непроизвольно подгибаются колени. Это она… она так думала. Она порывисто, с сухим, болезненным присвистом выдохнула, чувствуя, как легкие наполняются непонятно откуда взявшейся гарью. Ужас и отчаяние обернули ее тугим, липким полотенцем. Внезапная боязнь сойти с ума, не выдержать, и поддаться… она не сумеет пойти против… но она должна попытаться. Бороться. Всеми возможными и невозможными силами. Попытаться. Она не была идеалом женщины, не была образчиком справедливости и доброты, но и слабачкой она тоже не была. Никогда. И поэтому она попробует… Сопротивляться… «Сдайся себе… и получи то, о чем мечтала…» - ядовитое шипение змееуста склизко заползло в оба ее уха, разрывая на части барабанные перепонки. Тихое, вкрадчивое… разрушительное, оно мгновенно заполнило собой ее голову, готовое в любой момент перехлынуть через край, расколоть на части черепную коробку, словно старый прохудившийся котел. Минерва обеими руками схватилась за голову, боясь, что черная кровь хлынет прямиком из пульсирующих нечеловеческой болью глаз. - Нет… ты не получишь… - хрипло, словно ворона, прокричала она, и ее крик потонул в бархатистой, уютной мягкости какого-то осеннего парка. Ее закружил вихрь странных, неподдающихся никакой логике ощущений… воспоминаний о том, чего с ней никогда не было. «Незнакомый» мужчина залихватски кружил ее на руках, а она крепко, но равнодушно обнимала его за худощавые, но сильные плечи. Кончики ее пальцев наизусть знали жесткость его черного пальто, крылья ее ноздрей привычно томно подрагивали от тяжелого, благородного запаха его одеколона. Она давно не уклонялась от прикосновения его холодной, белой, словно бумага, щеки. Все ее существо знало его, помнило... понимало. Все ее существо неуклонно тянулось к… отцу ее детей. «И жили они долго и…» - Северус… - тихо прошептала она сквозь сизую пелену постепенно отпускающей боли. – Северус, - в ее голосе звучало теплое, панихидное сожаление. Чем станет его смерть для нее? Долгожданным облегчением… «Он был хорошим другом и отличным парнем…» - так, кажется, принято говорить на похоронах хорошо знакомых людей, когда-то товарищей? С точно такими же нотками скорби, с точно таким же немым и ничего не стоящим состраданием… «Не убивай его…» Она не хотела просить его жизни у Темного Лорда… она не имела права просить. Но что-то внутри нее отчаянно хотело, чтобы он жил. Безмолвная картинка… мужчина, что невесело, но уверенно кружит ее в вальсе огненного осеннего листопада. Там кончалась реальность, и там… было тепло. Там были ее… «их» дети. Наваждение, стирающее грани разумного, морок – рисующий новые грани дозволенного. Жизнь. Быть может, пришло время выбрать жизнь? «Сдайся мне, и я помилую…» - надрывное шипение в голове стало обычным голосом. Сходным, ровным, почти что дружеским. Она помнила этот голос, и она помнила его ложь. Минерва резко поднялась с места, отрывая от шеи жесткие нити собственных волос. Они опутывали ее, словно черная паутина, душили, то ослабляя, то усиливая хватку. Она руками оторвала их от себя, снова чувствуя невыносимую боль в голове и во всем теле. Нельзя… только не так… Минерва Макгонагалл не повесится на собственной косе. Она бегом бросилась в комнату. Зеркало… тумбочка под ним… где-то там были ножницы… - Сгинь… пропади! – она хватила густой хвост почти под самую мочку, уповая лишь на то, что черные тугие плети покорятся обычным волшебным ножницам, которые она использовала только для ровной стрижки посеченных кончиков. Сантиметров на пять… не больше. На темную магию «волос» несчастные были уж точно не рассчитаны.