Инструкция не прилагается

Момо не любит поезда. Возможно потому, что она непривычна к ним: у неё личный водитель и целый таксопарк дорогих автомобилей в распоряжении, а в узком вагоне метро — людей, словно начинки в такояке, и приходится стоять на ногах всю дорогу до места назначения. Она бы сама в подземку в жизни не сунулась, но на дорогах сегодня такие пробки, что в такси они бы добирались до места стажировки вдвое, а то и втрое дольше. Тодороки предложил метро, она зачем-то согласилась. А теперь она вынуждена толкаться плечами со всякими незнакомцами и целых десять минут следить за тем, как неприятный господин справа предпринимает неуверенные поползновения в адрес Шото, который ни сном ни духом. Читает новости на смартфоне и даже бровью не ведёт, наверняка, списывая редкие прикосновения на движение поезда. Но Момо, в отличие от него росшая девочкой, знает, что это они пока что редкие: стоит только не отреагировать, всё это быстро перерастёт в совершенно иную плоскость. Лица человека Яойорозу не видит, но он неприятен ей заранее и так же заранее какой-то гротескный урод. Она вот себе подобного не позволяет, хотя они с Шото знакомы три года и отношения у них довольно тёплые. Смешная мысль о том, что ей можно больше, чем всяким извращенцам в метро, проскакивает в голове. Яойорозу пытается вытряхнуть её из мозга слишком резким движением. Не хватало ещё ко всяким извращенцам в метро ревновать человека, который считает тебя близким другом. Или кем там Шото её считает по своей шкале друзей? — Ты в порядке? — отрываясь от экрана, любопытствует Тодороки. «То есть, это он заметил, а явную угрозу справа не ощущает?» — Тодороки-сан, можешь со мной поменяться? Мне неудобно. Логика у Момо простая: если неприятный господин домогается Тодороки, то она его точно не заинтересует. Сейчас они поменяются, и он прекратит. Шото без уточнений кивает. Пока она протискивается на своё новое место, избежать неловкого контакта с Тодороки не выходит. Галстук школьной формы застревает между тесно спресованными телами, и у Момо даже бретелька от лифчика съезжает на плечо. Она краснеет, но в вагоне душно, поэтому не страшно. План её, как показывают следующие три минуты, не работает: в узком пространстве руки неприятного господина кажутся очень длинными. Яойорозу не выдерживает, ловит этого человека за запястье, сжимает так крепко, что практически слышит хруст. — Я настоятельно советую вам убрать руку от моего спутника, — цедит она так, чтобы Шото не услышал. Момо не уверена, что была бы такой же дерзкой, если бы домогались её. Но лапать Шото просто нечестно — он же, скорее всего, даже не поймёт, какую гнусную мерзость с ним пытаются сотворить. В конце концов-то, может, и поймёт, когда в штаны залезут, но тогда переживать придётся уже за другое — за то, как бы вагон на воздух не взлетел. Потому что Яойорозу кажется, что Тодороки-сан терпеть подобное точно не станет. — Не стыдно вам скандалить в общественном месте, барышня? — невозмутимо откликается неприятный господин, и Яойорозу видит его лицо. Крайне обычное, оно кажется ей удивительно мерзким. — Нисколько. Если надо будет, я и закричать могу. Или похуже что. Мы, знаете, студенты ЮуЭй. Сил очень много. Каждый раз, когда в ней прибавляется храбрости и дерзости, она ставит мысленную галочку «сказать спасибо Айзаве-сенсею», потому что кого ещё благодарить за эту её уверенность, Момо не знает. Она думает, что угроза напугает злоумышленника. Но ей, видимо, надо взять несколько уроков у Бакугоу. — Может, ты просто завидуешь, милочка? — ухмыляется неприятный господин, и Момо приходится призвать на помощь всю свою выдержку, чтобы не сложить его пополам ударом. Она отодвигается, сталкиваясь плечами с Тодороки, неловко улыбается ему и надеется, что этот диалог исчерпан. Вместо этого через пару минут она чувствует ладонь поверх своей школьной юбки. Яойорозу даже обернуться не успевает, как рука исчезает, моментально, будто и не было. — Вы выходите на следующей станции, — цедит знакомый голос мгновение спустя. Момо от неожиданности даже подпрыгивает: Тодороки позади неё наклоняется к неприятному господину и, судя по теплу, которое расходится от него волнами, запугивать он умеет куда эффективнее. Человек отодвигается, а на следующей станции действительно исчезает в потоке выходящих. Момо растерянно моргает, пока не наталкивается на укоряющий, раздражённый взгляд. — Я подумал, что к тебе приставали, когда ты попросила поменяться. Я бы принял меры, но ожидал, что смены мест будет достаточно. Почему ты не сказала? Ты не должна молчать о таком! Главная проблема в общении с Шото, считает Яойорозу, в том, что никогда не знаешь, как на него реагировать. Очень часто его хочется одновременно и убить и поблагодарить. Сейчас, пока он сводит на нет все её старания и каким-то образом именно она оказывается жертвой в этой абсурдной ситуации, а он, как обычно, спасителем, Момо разрывает в этих же противоречиях. «Потому что это тебя домогались, Тодороки-сан!» — так и хочется ляпнуть, чтобы открыть ему глаза на ситуацию. И чтобы не смотрел на неё так строго, как будто её молчание нанесло ему личное оскорбление. «Он за мной присматривает», — думает Момо. «Раздражает», — думает Момо. Она ни к кому на свете таких противоречивых чувств не испытывает. — Спасибо, — невнятно бурчит она вместо оправданий. Одним недопонимаем больше, одним меньше — с неё не убудет. — Простите, — равнодушно кидает Шото в толпу на следующей остановке, протискиваясь в самую глубину вагона, и Момо за плечи подталкивает, пока она не упирается спиной в дверь. — Яойорозу, вставай сюда. Так никого сзади не будет. «Зато оставшуюся часть поездки я буду смотреть Тодороки-сану в лицо. Это ещё больше смущает». Она не спорит, впрочем. Концентрируется на его руке, держащейся за поручень над её головой, и не смотрит в лицо. Они стоят так близко, что практически сталкиваются носами, но Момо благодарна уже за то, что сзади неё дверь, а не чьё-то потное тело. В конце концов, могло быть и хуже, а так она хотя бы прижата к тому, кому доверяет и с кем оказывалась в более щекотливых ситуациях. Не говоря уже о том, что стесняться совершенно нет повода: это просто ещё одна неудобная социальная ситуация, их вынужденная близость ни на что другое не намекает и ни к чему такому не располагает. С рациональной точки зрения, стыд не слишком уместен. Но эта обстановка и физическая близость Тодороки всё равно заставляет щёки Момо розоветь: кажется, будто они делают что-то непривычное на виду, а не оказываются в час-пик в переполненном транспорте. И это почему-то захватывает. Ужас! Она только что ругалась на извращенца, а сама чем лучше? Яойорозу никогда не подозревала в себе эту черту: она не любит опасность, не ищет сомнительного и нарушать правила не стремится. Вероятно, дело не в том, что они в поезде, а в том, что она слишком близко к Шото. Он всегда оказывает на неё такой дурманящий эффект. Причина точно в нём — так Момо себе и говорит, убеждая себя, что поведение её совершенно нормально. В конце концов, нормально ведь думать всякое о том, кто тебе симпатичен? В случае Шото Момо бы даже использовала термин «нравится» или «привлекает» (когда не бесит до того, что хочется орать). От собственных мыслей становится неуютно, и она опускает голову, пряча глаза и лицо. — Тебе плохо? Душно? — Шото реагирует на перемену мгновенно. Его холодная рука ложится на её открытую шею, и по всему телу бегут мурашки от этой прохлады. Обыкновенно он не касается других людей без спроса, но, видимо, либо её считает достаточно близким человеком, либо ситуацию — достаточно критичной. — Нет, — честно признаётся Яойорозу и пытается не краснеть. Выдавить признание в том, что именно её смутило, не выходит. Момо делает вдох, и знакомый морозный запах с нотками золы ударяет в нос. Не удержавшись, она прикрывает глаза и вдавливает шею в его прохладную ладонь. Тодороки кидает на неё растерянный взгляд, насколько Момо видно из-под ресниц, не особо вникает в ситуацию, но против близости не возражает. Эта его черта Яойорозу очень нравится: Шото, замкнутый и обособленный для большинства людей, от физического контакта с ней никогда не шарахается. Иногда ей даже кажется, если она согласна пофантазировать, что её прикосновений он ищет, что они ему приятны. Теперь он отвлечённо перебирает пальцами, не одёргивая руки, и смотрит в окно, за которым только чернота. И в том, что он не понимает, Яойорозу тоже находит определённое очарование. «Да что со мной не так?» Ко всему этому жизнь её не готовила, даже Айзава-сенсей не готовил, но к подростковым гормонам, влюблённости и Тодороки вряд ли вообще можно подготовиться. К тому, что прохладная ладонь Шото пару минут спустя не исчезнет, а переместится с её шеи на лопатки — тем более. Он придерживает её под спину, и Момо с удивлением обнаруживает, что это для того, чтобы она не касалась дверей светлой школьной блузкой. Вагон чистый, и чего Тодороки так заботлив, Яойорозу объяснить не может. Она ощущает только неловкость от того, что рука его спокойно, даже величественно, лежит на застёжке её бюстгальтера. Неловкость и что-то захватывающее. Всякий раз, когда поезд покачивается, и присутствие Шото делается совсем осязаемым, тело его становится на микрон ближе, Момо краснеет сильнее. Трепыхание в желудке становится совсем ощутимым. Она не любит этого — этих бабочек. Бабочек хочется убить. Потому что отвлекаться на что-то сейчас — глупо. Отвлекаться на Тодороки ещё и бессмысленно. Яойорозу не очень хорошо его понимает, но вот то, что он не приветствует отвлечений, знает как дважды два. Поэтому она никогда себе ничего такого не позволяет, ни лишнего взгляда, ни лишнего слова, ни лишнего признания. Может, однажды этих бабочек получится пустить в дело, а пока что ей хочется нанизать их на булавки и повесить в рамочку, чтобы не трепыхались. — Нам ещё долго? — молчать неловко, поэтому, чтобы стряхнуть смущение и чувство жара, Момо пытается начать разговор. Она совершенно не ориентируется в ветках подземки. — Далековато, — коротко отзывается Шото, на мгновение переводит на неё взгляд, а затем возвращается обратно к черноте за окном. На каждой станции Момо молится всем известным богам, чтобы пассажиры перестали прибывать: каждый раз кажется, что места в вагоне больше нет, и каждый раз оказывается, что можно утрамбоваться ещё плотнее. Через пару остановок ей уже не приходится переживать, что придётся на Шото смотреть — переживает она за то, что кончик её носа практически касается его скулы. Тодороки самую малость выше, но от этого не сильно легче. Теперь между ними не только школьный галстук застревает — Момо вообще не может двинуться, чтобы не упереться в него грудью слишком уж очевидно. «Какой ужас!» — от опции сгореть на месте от стыда её спасает только спокойное выражение лица Шото. Это один из тех моментов, когда Момо благодарна его отсутствующему опыту социализации. Тодороки не врубается, насколько всё это неловко и многозначительно, значит, ей не следует переживать, что он подумает что-нибудь не то. Его рассеянность ей очень даже на руку. Яойорозу пробует сделать хотя бы малюсенький шаг назад, хоть немного увеличить расстояние, но прохладная ладонь у неё на спине тут же напоминает о себе крепкой хваткой. Когда у неё не получается отстраниться, Момо не без удивления глядит на Тодороки. Возможно, первый раз так пристально за всю поездку. От него веет приятной прохладой, словно Шото легонько использует причуду, но вопреки этому Момо всё равно может различить еле заметную красноту. Не на лице — на шее и по ключицам, насколько видно за школьной рубашкой. Её пристальный взгляд Тодороки игнорирует, хотя за окном всё та же чернота — ничего интересного. «Он что, специально?» — с удивлением, которого не испытывала с тех пор, как Минеда перестал лезть каждой девчонке под юбку, думает Яойорозу. Она пытается проделать тот же манёвр уклонения ещё раз, теперь исключительно ради эксперимента — ладонь на лопатках становится осязаемой. Тодороки тяжело сглатывает, и Момо настороженно следит за этим движением кадыка, вверх-вниз. Есть что-то очень очевидное в этом движении. И в тяжелом взгляде, вернувшемся на неё. — Яойорозу, можно тебя попросить стоять спокойно? — Тодороки совсем не просит, скорее, говорит как следует поступить. Похоже на предостережение. «Мамочки мои», — думает Момо, заимствуя лексикон у Ашидо, потому что у неё самой нужного восклицания на это заявление не найдётся. Где-то внутри её головы разоряется Бакугоу, орёт: «Еблан!»; заинтригованно хихикает Хагакуре, а Каминари проницательно замечает, что она, извращенка, думает о чём-то совсем не том. Но Момо, на самом деле, думает очень даже о том — во всяком случае о том же, о чём думает в этот момент Тодороки, попросивший её стоять спокойно. Открытым текстом. Она, игнорируя здравый смысл и чужие попытки к предупреждению, сильнее сжимает ремешки сумки с формой, чтобы успокоить нервы, и чуть-чуть, на миллиметр только, передвигает ногу, ставя стопу между ног Тодороки. Сегодня мироздание подозрительно щедро на неожиданные открытия — иначе как откровением тот факт, что Тодороки Шото человек из плоти и крови, Яойорозу назвать не может. Собственно, плоть и кровь она ощущает сейчас очень уж явно, и от этого контакта у Шото в молчаливой судороге дёргается уголок губ. Твёрдый, через одежду он касается её бедра, и Момо не может думать об этом хоть сколько-нибудь с энтузиазмом. Потому что у неё не получается отойти от шока; потому что она оказывается поразительно неправа; потому что она, выходит, вообще ничего о Шото не знает; потому ещё, что ей очень жаль, что слов нужных у неё нет и сделать ничего адекватного в ответ она не может. Не посреди вагона метро, не в такой ситуации. Тодороки отворачивает лицо, не желая принимать эту ситуацию во внимание. Может, ему просто всё равно, а, может, даже для него это слишком деликатный момент — Момо теперь ни в чём не уверена. Она тоже опускает голову в надежде уткнуться взглядом в пол — вместо этого глаз цепляется за слишком очевидно топорщащиеся от эрекции брюки. «Миллион неверных решений, Момо», — Яойорозу чуть глаза не закатывает на собственную глупость. А что она ожидала там увидеть? Впрочем, наверное, во всём этом есть и положительная сторона: она возбуждает Тодороки. Может, не столько она сама, сколько вынужденная близость, может, не ко времени, может, очень неудобно, но это знание совершенно безжалостно к её сердечку и беспокойным мыслям. И к гормонам — тоже. Момо где-то читала исследование сексологов, что 60% женщин легче испытывают желание, если видят очевидное доказательство симпатии партнёра. Ну да, эрекцию — почему бы и нет, в конце концов? Ещё один сухой факт из набора знаний, применённый к жизни, становится для Яойорозу ощутимым. С ней всегда так: с самого детства она книжная девочка и верит тому, что написано. К счастью, её причуда никогда не позволяет оставаться ей в зоне комфорта: Момо обладает ещё и необходимым интересом учёного, чтобы, доверяя чужим материалам, проводить собственное исследование. Так и живёт. Прежде, чем она успевает хорошенько оценить риски (критическое мышление — её сильная сторона, а вот привычка по тысячу раз пересматривать принятые решение и колебаться — изъян), правая ладонь её уже лежит на плече Тодороки, как на новой точке опоры — Момо легонько двигает ногой, касаясь его колена и внутренней стороны бедра. Шото инстинктивно сжимает пальцы на её рубашке, задевая застёжку лифчика, и смотрит на неё с хорошо читаемой растерянностью в глазах. Впрочем, без стыда, без ужаса — и то нормально. Паникует немного — так любой бы паниковал. Момо догадывается, что с ним такое не каждый день приключается. Однако теперь она утверждать не берётся, все догадки её не релевантны — она оставляет место для удивления. — Ты не против, если я всё же немного подвигаюсь, Тодороки-сан? — тихо спрашивает Яойорозу. «Айзава-сенсей, вам ещё одна благодарственная галочка». Это не то чтобы дерзость с её стороны — это помощь ближнему. Тому ближнему, которому Яойорозу помочь не против и в любой другой день. Она даже не видит в этом ничего настолько уж предосудительного. Ашидо вон всегда говорит, что по любви можно всё. Тодороки размыкает губы явно через силу. — Я не… –…против, — подсказывает Момо правильный вариант, надавливая. С Шото чаще срабатывает, чем нет: может, ему нужны слишком доходчивые подсказки, зато, получая их, он соображает наверняка. Вот и теперь кивает, рублено и нервно, но как и всегда — не без того особенного очарования, которое прячется в разномастных глазах. И не так уж важно, что он хотел ей сказать пару секунд назад. Если есть результат, который всех устраивает, беспокоиться не о чем. Момо нужно беспокоиться разве что за своё непомерное любопытство: она не без интереса касается плеч и крепкой груди растопыренными ладонями, лишь слегка проходится пальцами по животу под рубашкой и запускает обе руки в карманы. Момо тянет его, привлекает ближе, если это возможно, и руки убирает только тогда, когда они уже не просто стоят близко в толкучке, а прижимаются друг к другу всем, чем можно. Что важнее, всем, чем нельзя — тоже. И ей не так уж стыдно. То есть, Яойорозу ждёт, конечно, что кто-нибудь скажет им: «молодые люди, вы в общественном месте, ведите себя подобающе». Но даже с её минимальным опытом взаимодействия с толпой она с детства живёт в Токио и знает, что здесь никто и рта не раскроет. В худшем случае будут делать вид, что не заметили, что ничего такого не происходит. Впрочем, едва ли кто заметит: те, кто не спят, так сосредоточены на своих телефонах, что никому нет дела до окружения. По твёрдому члену под тканью брюк Момо сперва проводит ладонью легонько, поглаживая, будто знакомясь. В конце концов, она не так уж опытна в том, за что взялась. Но когда она сжимает, с усилием ведя вверх, Тодороки дёргается весь, как от спазма. Ладонь с её лопаток падает на талию, и Момо сложно двигать рукой, потому что Шото прижимает её бёдрами так, что не двинуться. Она еле высвобождает руку и убирает тем самым последнюю преграду между их телами. Кроме одежды, разумеется. Но избавляться от одежды в общественном месте Яойорозу даже не думает — слишком рискованно. — Яойорозу… — Тебе тоже можно, — не дослушав (может, это вообще было возражение), вставляет Момо. Но, судя по тому, как рука его ныряет под её юбку, сжимается на ягодице по самой линии белья — всё-таки не возражение. Член Шото упирается ей в пах, головка касается низа её живота, но Тодороки хитрец, при том удивительно находчивый. Придерживая её под попу, он заставляет Момо раздвинуть ноги, меняет позицию так, чтобы удобно было упираться в неё. Яойорозу чувствует, как ей горячо, когда он двигается в первый раз, проводит этой твёрдостью по её белью; со вторым движением она чувствует, что ей мокро. Шото наклоняет к ней лицо. Кончики его пальцев на её ягодицах пробираются под бельё, но это тоже можно. Момо, совсем поплывшая от трения их тел, думает, что вряд ли бы стала возражать, если бы он решил стянуть с неё трусы. Ну, то есть, стала бы, наверное, но постфактум, не сейчас, когда просто касаться друг друга так приятно. Она даже не может попробовать поцеловать Тодороки, хотя лицо его близко, а губы трогают её ухо и щеку — если движения в качке поезда и в толпе можно скрыть, то поцелуй точно привлечёт внимание. Но ей всё равно очень хочется. Поэтому вместо этого Момо кладёт подбородок ему на плечо, утыкается в его шею носом, затем — губами. Прикусывает, ведёт кончиком языка — у Шото дрожат руки, обыкновенно спокойные и решительные, и эту дрожь она отчётливо чувствует всем телом. Момо стоит физического труда извернуться так, чтобы снова спустить руку вниз. Замок молнии щёлкает моментально — горячий, твёрдый, влажный, Тодороки оказывается в её руке, и через мгновение пальцы её заливает тёплой, вязкой жидкостью. Момо думает, что дать ему кончить в брюки или на её бельё — очень непредусмотрительно. Но ощущением покалывания в пальцах и утихающей пульсации в теле Шото она всё равно наслаждается не из практичных соображений. Она не успевает толком отойти от его удовольствия, а правая горячая рука Тодороки вдруг оказывается между её ног, без спроса или предупреждения, как раньше. Момо даже немного стыдно за его наглость и прямолинейность. За себя — нет, а за него немного. Потому что, наверное, Тодороки смотрит ей прямо в лицо и в глазах у него только одно желание. На влажное бельё его пальцы ложатся удивительно точно, прицельно, будто он знает, как и куда надо. Момо обещала себе не удивляться ни одному сегодняшнему открытию. Но этому всё равно поражается. Шото её касается почти с тем же знанием, с которым Момо касается сама себя, только его прикосновения всё равно лучше. Потому что он другой человек — безусловно. Но ещё потому, что он — это он. Момо скребёт ногтями по его плечам, комкает рубашку в пальцах, изо всех сил сдерживает напрашивающиеся стоны. Она не особо громкая, но, похоже, Тодороки-сан способен заставить её кричать. Точнее, его размеренные, но не слишком нежные, быстрые, требовательные движения у клитора и пальцы его левой руки, плотно прижатые к самому входу, — откуда он знает, что ей нравится именно так? Впрочем, это очевидно: наверное, она не одна такая — вот откуда. Но на это Момо положительно плевать. Они же, в самом деле, не в отношениях, чтобы она вздумала к кому-то там ревновать Тодороки. Момо не знает, как она будет ходить целый день в таком влажном белье, но эта мысль, как и все прочие, временно исчезает из её головы. Дрожащие ноги едут по полу, и Момо съезжает чуть ниже, поддерживаемая только весом Тодороки. Влажная ткань натягивается, пальцы Шото оказываются чуть глубже в ней — этого хватает для дурманящего оргазма. Яойорозу утыкается лицом в его грудь, чтобы заглушить звук и скрыть выражение лица. Если бы ни рука, опоясавшая её талию, она бы точно сползла на пол. К счастью, у неё есть внимательная поддержка. Тодороки даже гладит её по голове, и это движение Момо чувствует совсем слабо. Она приваливается обратно к двери в тот момент, когда Шото резко оборачивается через плечо. — Чёрт! — Что? — первая мысль: она что-то сделала не так. — Это была наша станция, — не без слабого раздражения оповещает Шото. — Извини, — как будто он один виноват, что они проехали. Момо, конечно, не знала, где им выходить, но отвлекала слишком уж намеренно, чтобы теперь сердиться. — Выйдем на следующей, — расслабленная, отзывается она. — Хорошо, — кивает Тодороки и смотрит на неё слишком уж пристально тем неуютным взглядом, которого не ждёшь от человека, только что занявшегося с тобой каким-никаким сексом. — Мы на кольцевой, и будем проезжать её вновь минут через тридцать, — спокойно, совсем без волнения информирует он. — Ага, — удивлённо соглашается Яойорозу, без труда понимая, к чему он клонит. Богатый на открытия день не хочет заканчиваться так просто. А они ведь ещё даже до агентства не доехали, где их точно отчитают за опоздание. Но, принимая во внимание ситуацию на дорогах, это допустимо. — Ты не устала… стоять? Однозначно допустимо. Бабочки, спущенные с булавок, трепыхаются в желудке. Как и положено.