Под одной крышей

Шерлоку нравилось в Джоне Ватсоне всё: как стоит, как сидит, как ходит. Не говоря уже о том, как лежит — закинув одну руку за голову, а другую положив на грудь. Но это, конечно, тогда, когда руки его не держали самого Шерлока. А такое случалось нечасто, потому и заслуживало особенного внимания. Ещё ему нравилось, как Джон сосредоточенно трет переносицу, как хмурит брови и морщит лоб, как устало прикрывает ладонью глаза. Улыбка Джона вообще беспощадна. Оружие массового поражения для Шерлока Холмса. Личное и неприкосновенное, и не дай вам бог даже подумать, что Джон улыбается кому-то ещё! Очень нравилось тепло его тела. Обнимешь Джона, а он теплый, мягкий, уютный. И дело не только в свитерах, которые он так любит, и которые теперь любит Шерлок. Шерлок наконец-то понял значение слова уют. Это Джон. В первый же вечер их совместного проживания Джон приготовил для них ужин, и то, что испытывал в тот момент Шерлок, небрежно и якобы нехотя ковыряющийся в тарелке, невозможно описать словами ни на одном из множества известных ему языков. Он тогда твердо решил, что ни за какие сокровища мира не отпустит от себя Джона Ватсона. И пусть только попробует сам куда-то уйти! А потом он его полюбил, и участь Джона была решена… В общем-то она была решена уже тогда, когда он опрометчиво ступил на землю Британии. А может быть, тогда, когда появился на свет. Хотеть Джона — не значит получить Джона. Но надо быть дураком, чтобы не задействовать все внутренние и внешние резервы души и тела, а в особенности разума, чтобы не добиваться этого любым путем. А Шерлок дураком не был. И терпение имел железобетонное, если это надо для дела. Он готов был посвятить завоеванию Джона всю свою жизнь. Но Джон сдался почти без боя. И это о многом Шерлоку рассказало. Джон ещё сам ничего не знал, а Шерлок уже строил далеко идущие планы. В первую же ночь, прикоснувшись к Джону и едва не потеряв сознание от счастья и перевозбуждения, Шерлок понял — всё, связала их Судьба намертво. Если придется рвать, то только с кровью. Слава богу, рвать не пришлось. И не придется, в этом Шерлок был убежден. Джона всегда хотелось потрогать: ладонь или перчатку, которая эту ладонь скрывала; поправить воротник его куртки, едва заметно коснувшись пальцами шеи; раскрыть его ноутбук, получив за это по рукам (есть много способов проявить нежность)… Джон всё отлично понимал, поэтому тут же снимал перчатку и несколько самых прекрасных на свете минут сжимал Шерлоку руку; тоже принимался поправлять воротник своей куртки, и пальцы их переплетались. Пусть ненадолго, на пару секунд. Но это была их тайна, и секунды превращались в тысячелетия. А уж треснув Шерлока по рукам и отняв у него компьютер, Джон очень вскоре виновато садился рядом и начинал целовать. А для чего, собственно, он ещё нужен, его компьютер? Джон тоже очень любил прикасаться к Шерлоку… Шерлок знал, что он заносчив и порою бестактен, непримирим и бескомпромиссен тогда, когда можно и нужно пойти на уступки, саркастичен и ядовит. Невыносимый человек, одним словом. Но также Шерлок знал, что он прекрасен. И надежен. И добр. И верен до самого последнего вздоха. Так считал Джон. Значит, так оно и было на самом деле. Джон никогда не врал. А ещё Джон считал его самым красивым и сексуальным на всей Земле и заводился мгновенно от первого же прикосновения. И это было главнее всего. Потому как самого Шерлока заводить никогда не надо… *** Иногда Джон грустил, и в такие дни Шерлок не находил себе места — всё казалось, что Джон в очередной раз задумался о несусветной глупости, которую он совершил, связавшись с таким неуравновешенным и неуправляемым эгоистом, как Шерлок (по поводу неуправляемости Шерлок сильно себе льстил: Джон давным-давно научился им управлять, для его же пользы). И хотя истинные причины грусти всегда оказывались далекими от их неразрывной связи — проблемы у Гарри; предстоящее внеочередное дежурство, сообщить о котором Шерлоку было непосильной задачей, потому что извержения вулкана не избежать, да и самому уходить неохота; отвратительный прыщ на носу, который Шерлок, слава богу, пока не заметил, но который заметит обязательно; да мало ли… — это не отменяло приступа удушающей паники в следующий раз, когда Джон снова тихо сидел у камина, потирая переносицу, и молчал, думая о чем-то своем… Шерлок от бессилия что-либо понять психовал, приставал к Джону с пустяками, ехидничал и дерзил. А ночью лежал рядом, едва дыша, и с замиранием сердца ждал — приласкает его Джон или нет. И конечно же Джон никогда его своим вниманием не обделял. И даже если не было настроения для «анального проникновения» или, скажем, минета, Шерлок все равно был очень доволен. Черт с ним, с проникновением, куда оно от нас денется! Не сегодня, так завтра. Да и минет… Что мы, минета не видели? Просто лежать рядом и просто обниматься стоит миллиона самых восхитительных и жарких минетов. Шерлок никогда не думал, что может быть так хорошо. Что думал обо всем этом Джон, было загадкой. Сам не скажет, а спросить неудобно… Но, судя по тому, как время от времени он до легкого хруста сжимал его тело, как зарывался в волосы улыбающимся лицом, мысли Джона текли в нужном направлении. Но самым важным, самым выдающимся результатом их счастливого соединения было то, что Джон раз и навсегда излечил Шерлока от изнуряющей, доводящей до тихой истерики скуки. Само это понятие было искоренено, удалено с жесткого диска, вытравлено даже из подсознания. — Что, Шерлок, скучаешь? А ну-ка… И сразу же предлагал вымыть посуду, вычистить из камина золу, и не только в своей гостиной, но и в гостиной миссис Хадсон, и даже пытался учить готовить — «не маленький уже, пора бы…» И ещё… Ещё Шерлок Холмс стал улыбаться намного чаще. Намного!