Предводитель одиннадцатого подразделения

Мерцающая позолотой зала была ещё скрыта полумраком. Блёкло переливались подвешенные под высокими потолками люстры, из-под опущенных кулис выбивался тусклый свет. По утрам в театре имени Ив. Ив. Шувалова бывало очень тихо. Репетиции начинали не раньше девяти, а стрелки тикающих во втором подъезде часов между тем, указывали на семь. И всё-таки в коридорах уже горел свет. Слышался шум: скрип чьих-то старых, плохо прошитых башмаков, ровные удары каблуков, цокот шпилек…. Слышался приглушённый шёпот. Быстрый и отрывистый. И не одной живой души вокруг. — Это неспроста. — Спрятавшись меж хрустально-белых пачек, Анна воткнула чайник в розетку. Несколько рыжих прядей упали на её лоб, и Понятовская быстро и как-то нервно отвела их. Потом так же нервно поправила слишком узкую, чтобы быть удобной юбку и, наконец, села. — Что-то происходит. Я видела Зорина час назад. Весь взмыленный, руки трясутся… Жуть! Чуть с ног меня не сшиб. — А что такое? — Маша уселась прямо на пол и принялась расчёсывать растрёпанные волосы. Ей было стыдно перед Анной — Ой, вода вскипела! Я разолью? Понятовская махнула рукой. Соболева ей откровенно не нравилось. Не понравилась с первого взгляда, когда Зорин, будь он неладен, вошёл в её кабинет и, торжественно улыбаясь, сообщил, что она, — главный смотритель архивных записей! — будет «приглядывать за ребёнком». Взяв протянутый стакан, Анна почти сразу отставила его. Соболева ей не нравилась, но рассказать кому-нибудь об услышанных сплетнях уж слишком не терпелось. — Коромыслова, говорят, ночью на скорой увезли. — На скорой? — это затаённое беспокойство в голосе разозлило Понятовскую. Маша подалась чуть ближе, упираясь ладонями в пол: — А с ним всё в порядке? — Да что с ним станется-то? Я вообще удивляюсь, что он согласился. Он же, — Понятовская всё-таки сделала глоток, — мертвец уже. Ну… не мертвец, — сердце, пульс — всё в порядке, — но по врачам особо ходить не любит. Я бы тоже на его месте не стала, мало ли… А ещё, как назло, делегация верховников обещала нагрянуть. То-то я смотрю, Зорин так кипятится. Ведь, если они приедут, а Коромыслова на месте не будет, тут такой переполох начнётся! Анна хрипло и зло засмеялась. Маша тоже заулыбалась, хотя вообще ничего не поняла — ей очень хотелось понравиться Понятовской. — Так что с ним всё-таки произошло? — Осторожно спросила она, когда Анна снова потянулась к чаю. — Шрам на шее открылся. — А у него есть шрам? — Да. Но его почти невидно, только когда подбородок поднимает. Это даже не шрам, а скорее след. Я одни раз видела: как будто кожу резинкой пережали. Коромыслов раньше, вроде, какие-то заклинания накладывал, чтобы он не расходился, но, как видишь… Анна покачала головой. Разговор повернул в опасное русло — Коромыслов не любил, когда распространялись о его прошлом. Впрочем, чего такого страшного могла рассказать Понятовская? Что Андриану Константиновичу двести с хвостиком лет или что он некогда состоял в тайном, давно выродившемся ордене, из магистра которого позже стал директором, а затем и предводителем одиннадцатого отделения? Об этом и так все знали. Правда было ещё кое-что, о чём, наверное, кроме неё, Зорина и Августа не догадывался никто, но… — А откуда у него шрам? Анна поверх очков взглянула на Соболеву. Из-за осыпавшихся теней Понятовская чем-то напоминала Коромыслов. И от её взгляда так же становилось неуютно. — Откуда у него шрам, спрашиваешь? — Прозвучало строго и почти зло. Поняв, что спросила что-то лишнее, Маша густо покраснела. — Слушай, я ведь… — Шрам у него уже очень давно и никто не знает, откуда — аккуратный, выкрашенный красным лаком ноготь три раза стукнул по столешнице. Губы, тоже красные, но куда темнее, сжались в ниточку. Либо Анна не умела врать, либо, что куда вероятнее, давала понять, что тема закрыта. — Но сегодня он у него снова открылся. Все точно ошалели. Носятся туда-сюда, кричат, и никто не знает, что делать. Он, Коромыслов, ведь умереть может. А если это случится до конца сезона… — А ну-ка тихо! — Тучная фигура Зорина выплыла из-за передвижных вешалок. Сжимая в одной руке блокнот, а другой пытаясь застегнуть пуговицу измятой рубашки, Константин Павлович неуклюже протиснулся за ширму. — Что вы тут расселись? Анна, вы почему не в архивах? А ты? — Он посмотрел на Соболеву. — Тебе вообще тут сидеть нельзя. Зачем вчера к Прокофьеву ходила? Зачем вы с ним по театру шлялись? — А что вы, собственно, разорались? — Анна напоказ медленно поднялась и упёрлась рукою в бок. — Вы — директор театра, заведующий одиннадцатым подразделением, а к архивам, насколько я помню, отношения не имеете. — А что, архивы теперь к одиннадцатому отделению не относятся?! — Переходя на визг, Константин Павлович с силой топнул по лакированному паркету. На одутловатом лице Зорина выступил пот, крохотные пенсне сползло на мясистый нос. — Или вы уже отдельная организация? А? Отвечайте, Анна Дмитриевна! Отвечайте, когда вас спрашивают! — Да замолчите вы уже! — Забившейся в угол Маше показалось, что Анна взлетела над полом. — Вы мне не начальник! Мой начальник — Адриан Константинович Коромыслов! И пока он отсутствует… — И пока он отсутствует, ваш начальник — я! Что вы тут разгалделись? Болтаете, что не попадя! Да перед кем? — Константин Павлович вновь красноречиво взглянул на Соболеву. — Вы хоть понимаете, что есть такие вещи, которые говорить нельзя и, тем более, здесь? — И что же я такого сказала? — В голосе Понятовской зазвенел металл. Выпрямившись, она вплотную подступила к Зорину. Тот что-то возмущённо забормотал, подобрался, но всё же отступил к стене. — Что Коромыслова в больницу забрали или то, что он помереть может? Да об этом и так всё подразделение перешёптывается! — Так зачем повторять сплетни?! — Константин Павлович попытался обойти Анну, но та преградила ему прозод. — Занимались бы своим делом! Где перечень всех купцов, которые я просил у вас вчера вечером?! — У вас на столе! — А где отчёт за этот месяц? Опять забыли? — В бухгалтерии! — А должен быть у меня в кабинете! На этот раз испарина выступила на лбу Анны. Оттолкнув Зорина, да с такой силой, что тот, охая, завалился на вешалки, Понятовская вылетела за дверь. Маша поспешно юркнула следом. Придерживая полы своей длинной, ставшей уже очень грязной юбки, она нагнала Анну в коридоре: — Он не уволит тебя за это? Понятовская резко обернулась. Соболева попятилась — на мгновение Маше показалось, что сейчас ей влепят затрещину. Но Анна неожиданно мирно кивнула: — Не имеют право. Тем более, сейчас все на взводе из-ща Коромыслова. Ведь если с ним что-то случится, повторяю, будет оч-чень много мороки. — А если умрёт, то ещё больше, — это произнёс уже другой голос. Худощавый, не очень высокий молодой человек возник прямо из воздуха. Напоказ раскланявшись, он галантно улыбнулся Собалевой. Мария испуганно выпялилась на Анну. Та просто развела руками: — Это мой младший брат, и он, как Казанова — принадлежит всем, а я не из ревнивых. — Станислав Дмитриевич Понятовский. Для вас — просто Стас, — молодой человек снова раскланялся. Они с Анной и в правду были поразительно похожи, только доходящие до ключиц волосы Станислава были каштановыми, а вовсе не рыжими, а хитро сощуренные, слегка раскосые глаза — светло-голубыми. Склонив голову набок, Станислав дёрнул себя за ворот рубашки: — Я тот, на ком держится весь театр. Чиню всё и вся. А вы, так понимаю, из купцов? Позволю себе похвастаться: именно я устроил тот переполох с барабаном в день вашего приезда — Зорин задержал мне зарплату и с лихвой поплатился за скупость. Понятовский негромко засмеялся. Он мучительно напоминал Маше какого-то короля, но она никак не могла ухватиться за образ. В лице Станислава было что-то неживое, что-то средневековое, чеканное. Его можно было бы сравнить с мраморным Дионисом, если бы не мимика. Понятовский то и дело улыбался, поднимал брови и морщил лоб. — Послушайте, прелестница, а сколько вам лет? — Девятнадцать. — Маша густо покраснела и потупила взгляд. Её очень смущали подобные разговоры. — Как жаль! — Станислав вновь искусственно нахмурился. Его рука, уже совсем по-шекспировски взметнулась вверх и закрыла искажённое гипертрофированной мукой лицо. — У нас с вами ничего не получится — я старше на одиннадцать лет. Соболева тихо засмеялась, хотя на деле ей по-прежнему было немного страшно. Понятовский тоже улыбнулся. — А я, собственно, вот что хотел сказать, — Станислав взлетел к потолку и, продолжая парить, слегка приобнял Анну, та грубо отпихнула его, — Зорин вчера по случайности запер Августа у себя в кабинете. Его, конечно же, потом хватились, но пока Август там сидел, успел наткнуться на кое-что любопытное. Верховники, Ань. — Что «верховники»? — Понятовская слегка подалась вперёд. Её лицо оставалось непроницаемым, но было понятно, что ей интересно. Станислав заулыбался ещё шире: — Они приезжают не из-за инцидента на Кузнецком. Нет, наш друг Гусеев тут не причём. Тут напортачил сам Коромыслов. — Коромыслов?! — Теперь Анна откровенно выручила глаза. — Именно! Там ничего особо не ясно, но походу дело серьёзное. — Увольнение? — Впервые за всё время разговора голос Анны дрогнул. Станислав покачал головой: — Хуже. Арест. *** Коромыслов явился только ко второй половине дня и сразу же засел у себя в кабинете. Было тихо. В свете мигающей с улицы вывески блёкло переливались капли растаявшего снега на окне, в забытой пепельнице ещё лежали окурки. Андриан Константинович опустился за стол и молча уставился перед собой. Вот, мимо театра молнией пронеслась сигнальная сирена, вот — отколовшаяся льдинка ударила о карниз. Что-то капнуло, заскрипело и… — А вы почему не в больнице? И опять всё тот жёлтый свет заполнил пустоту. Коромыслов вздохнул. Застывшая в дверном проёме Анна напоминала вырезанную из тонкой бумаги фигурку. Глядя на Андриана Константиновича поверх своих пластмассовых, соскользнувших с переносицы очков, она осторожно перешагнула через порог и вновь застыла на месте. — А вы, почему не на рабочем месте? И с чего вообще взяли, что я должен быть в больницы? — Так ведь… — Понятовская открыла рот, но только вздохнула. Её большие наглые глаза скользнули к шее предводителя, должно быть, невольно. Но горло Коромыслова скрывал ворот тёмно-серого, дорогого и, что самое удивительного, нового свитера. — Ну, вы глаза-то… глаза не пучьте, — Коромыслов облокотился на стол и слегка передёрнул плечами. От колючей шерсти кожа нещадно чесалось. — Если кровь разглядеть пытаетесь, то не выйдет — ещё утром прекратилась. — Андриан Константинович! — Отталкивая Понятовскую, теперь в кабинет влетел и запыхавшийся Зорин. Анна споткнулась, и выронила стопку только-только отпечатанных бумаг. Белые листы, шелестя, разлетелись по всему кабинету. Зорин заохал. Коромыслов вздохнул и потянулся к пепельнице. — Андриан Константинович… Андриан Константинович! — Вновь затараторил Зорин, пытаясь отдышаться,— как хорошо, что вы всё-таки пришли. А то я уж и куда звонить не знаю — дома у вас трубку никто не берёт, мобильный — отключен. Тут такое… Верховники едут! Коромыслов впился ногтями в ладонь. Его лицо, до того бесстрастное и усталое, вытянулось. — Значит всё-таки Гусеев, будь он не ладен! Ну, а вы, Константин Павлович, тоже хороши! Позвони вы мне раньше… — Да я ведь и сам не сразу узнал, и… — Зорин недоверчиво покосился в сторону притихшей у порога Понятовской,— они не изо Гусеева едут. Коромыслов в два шага пересёк кабинет и распахнул перед Анной дверь: — Идите. — А документы разобрать? — Понятовская обернулась, но Андриан Константинович уже подталкивал её в спину: — Потом разберёте. Идите, идите! Сейчас лучше проверьте всё ещё раз. Не хватало только, чтобы опять к чему-нибудь привязались. Убедившись, что Анна не решила подслушивать, Коромыслов запер дверь. Жестом, велев молчать уже открывшему рот Зорину, он достал из серванта вскрытую бутыль коньяка и прямо из горла сделал жадных два глотка. — Камень? — Камень. — Выдохнул перепуганный Константин Павлович. Коромыслов закусил губу. — Да, плохо дело, ничего не скажешь. Уж лучше бы пусть Гусеев… Послушайте, Константин Павлович, а вы там хоть подчистили что-нибудь? — Как узнал только! — Точно? — Точно. Половину домой забрал, половину, та, что без надобности была, сжёг. — Ну хоть на этом спасибо… Твою-то мать! — Андриан Константинович выдохнул сквозь плотно сжатые зубы. Свитер по-прежнему колол шею, чесался ненавистный шрам. — Интересно, как только пронюхали. Впрочем, ладно, чтобы ни сказали, будем всё отрицать, всё равно делать нечего. Дайте-ка две рюмочки. — А может, ну его, этот камень? — Зорин поспешно полез в сервант и достал два замусоленных стакана, — может, лучше какую-нибудь замену ему найти? — А в том-то и дело, что замены ему никакой нет. Да и если бы даже и была! Думаете, они бы отстали? Столько бы же суматохи вышло. — Ну, а если совсем без камня? — А без камня, уважаемый Константин Павлович, я умру. Вот, взгляните, что у меня с шеей творится, — и Коромыслов откинул голову, обнажая уже не кровоточащий, но ещё алеющий над горлом шрам, — в последний раз такое ещё в августе было, а до этого, в сентябре или в октябре. К слову, явление это не временное, если вы подумали. Я ведь уже двести с лишним лет живу: в 1792 арестовали, в 1793 — казнили, вот и считайте. Ни одна магия не живёт дольше положенного ей срока. Всё, в конце концов, начинает рушиться, гнить, а камень замедлил бы тление. Только фиг его теперь отыщешь. Спасибо Феорованти! Заметив вопросительный взгляд Зорина, Коромыслов нехотя пояснил: — Предшественник Бенвенуто Бертолуччи. Десятый или одиннадцатый магистр ордена Фэба. Он, собственно, и создал эти камни. Первый, жёлтый, расколол на две части и раздал своим ученикам. Одним из них, как раз, оказался Бертолуччи. От второго, уже красного, был отколот совсем крохотный кусочек, его Феораванти оставил себе. — И что же в итоге стало с этим камнем? — Осторожно делая глоток, спросил Зорин. — Феорованти его спрятал, причём так хорошо, что Бертолуччи потом чуть ли не двадцать лет искал его по всей Европе. И затем тоже спрятал. Правда, на кой ему это понадобилось — я не знаю. Испугался, наверное. Слишком много силы — тоже ответственность. А может, пошутить решил. Старый идиот. Выбросил камень куда-нибудь в Тибр, а мы тут горбатимся до сих пор. С этим камнем, — Андриан Константинович потёр ладонью глаз и посмотрел на Зорина, — ещё при жизни Феораванти была связана какая-то очень нехорошая история. Да и вообще со всеми этими магистрами. У всех у них за душой нечисто было... К восемнадцатому веку их… наш орден почти распался, каждый корчил из себя всё, что только мог. Один вот этот камень сделал, другой искал его полжизни. Вот и я теперь ищу. Коромыслов залпом осушил уже во второй раз наполненный стакан и брезгливо шмыгнул носом. — Так. Ладно, что там с верховниками? Когда их ждать? — Завтра-послезавтра, — тихо пробормотал Зорин, опять теребя накрахмаленный воротник. — Завтра-послезавтра… — Задумчиво глядя в золотистое дно, повторил предводитель, — хорошо, если вы говорите, что все бумаги в камине, можно не беспокоиться. Будем отпираться до конца, и хрен они что докажут. Только… Твою же мать! Артемис… — Кто? — Выпучил глаза Зорин. — Тьфу, черт, Алистер. Надо чтоб он не высовывался, пока верховники не уедут, а то ещё за него отчитывайся. Он, кстати, ничего насчёт имени не говорил? Константин Павлович отрицательно покачал головой. Коромыслов вздохнул. Он снова подумал об Алистере, и неожиданно для себя сдался. Ну, на чёрт здесь этот Прокофьев? Пускай посидит на чердаке ещё с недельку, и будет. Теперь не до него. Отпустив Зорина, Коромыслов убрал коньяк в сервант и запер стеклянные дверцы. Его очень подмывало напиться, но не хватало времени даже на это. И от чего у него никогда ни на что нет времени? Вроде и не занят ничем… Предводитель одиннадцатого подразделения тихо выругался — у него по-прежнему чесалась вся шея. Долбанный свитер. Надо не забыть закинуть его в стиральную машину с каким-нибудь кондиционером. Да и вообще стоило надеть старую водолазку. Вот только водолазка слишком светлая и тонкая. На ней сильно будет видна кровь, если та, вдруг, пойдёт, п кто знает, когда это может случиться? Вчера она пошла в первые за три с половиной месяца. Довольно короткий, если не сказать ничтожный отрезок. Коромыслов уже засыпал, когда вдруг почувствовал металлический привкус. Сначала он решил, что ему кажется, но затем кровь потекла по губам. Рана, вроде бы затянувшейся и почти невидимый шрам, снова открылась. Кровь шла сильно, и Коромыслов в первый раз подумал о том, чтобы вызвать скорую. Однако не стал. Чем, в конце концов, поможет врач, когда дело касается магии? Даже сам предводитель не мог ничего поделать. Он никому не рассказывал, но временами ему бывало очень больно. Боль приходила одинокого: сначала просто начинало стучать в висках, а затем голову будто сжимал стальной обруч. Андриан Константинович догадывался, что это означает. Заклятие рушилось, а разрушение вызывало боль. Так бывает, когда отмирает печень. Так бывает, когда крошится зуб. Да только вот зуб можно запломбировать или, в крайнем случае, вырвать. Здесь же не помогал даже коньяк.