Предводитель одиннадцатого подразделения

Небо было чистым, голубым и бескрайним. Таким, каким его часто изображали на советских открытках, и каким на самом деле оно бывало очень редко. Алистер полулежал, подперев щёку кулаком и вытянув разутые ноги. Озарённый осенним солнцем лазоревый лоскут в форточке напоминал ему о тёплых берегах, а на чердаке, между тем, было нечеловечески холодно: обогреватель сломался два дня назад, окна никто так и не заклеил. Прокофьев заклеил бы их сам, но для этого требовался скотч. Соболеву же, которая могла его принести, теперь тоже не выпускали из театра. Алистер почти не виделся с Машей, и не без основания догадывался, что ей просто-напросто запретили подниматься к нему. Понемногу чердак превращался в одиночную камеру. И тем ни менее, это были пустяки — подумаешь температура и изоляция! Подумаешь нечеловеческий холод. Последней каплей стало то, что у Алистера закончились сигареты. Одиночество в этой узкой пропахшей пылью и нафталином комнатёнке ощущалось как будто острее. Каждая вещь, будь то бутафорская изгородь или фанерное солнце, внушало уныние. Сломанный стол походил на разбитый корабль. Наскоро постиранная и повешенная сушиться сверху рубашка напоминала спущенный флаг. Там же болтался и тёмно малиновый шарф Алистера. Из шарфа торчали вылезшие нитки. У рубашки отсутствовало две пуговицы. Алистер встал и снял последнюю. А затем, стянув свою грязную растянутую футболку, накинул на голые плечи. Гирлянда вышитых разноцветных бус рассыпалась по груди. Это подобие ожерелья Алистер почти не снимал. И переливаясь на солнце, оно загораживало круглые шрамы. — Не ожидал у вас пулевые отметины увидеть. — Коромыслов появился, как всегда, неоткуда. Оперившись одной рукой о дверной проём, он скептически окинул установившегося на него Алистера. — А я-то думал все, что кто носит клёш и не ест мясо — пацифисты. Это где же вас угораздило? Во взгляде предводителя промелькнуло что-то острое. Так смотрит кот, загнавший мышь в угол. Так смотрит волк, знающий, что кролик уже никуда от него не денется. — Впрочем, не моё дело, — Коромыслов фальшиво улыбнулся и потёр ладони. — Ну и холодина же тут у вас. Не боитесь, сильнее разболеться? — Да вот… — Прокофьев рассеянно кивнул в сторону электрического чайника. Нарочито доброжелательный тон предводителя сбивал его с толка. Алистеру не хотелось затевать ссору, ему вообще больше не хотелось спорить с Коромысловым, но никак не мог понять, зачем Коромыслов пришёл. А между тем предводитель успел перешагнуть порог. — Да, дует нещадно. Как вы, кстати, себя чувствуете? Жар, наверное? Вот у меня тоже вчера температура поднялась. — Послушайте, — Прокофьев поправил очки и как можно доброжелательнее посмотрел на Андриана Константиновича, — мне очень приятна ваша забота, но, может, вы чего конкретно хотели? Воцарилась недолгая пауза. — Вы же прекрасно знаете, чего я хочу и что именно из-за этого не могу вас отпустить, в особенности теперь. — При слове «теперь» глаза Андриана Константиновича вновь скользнули к спутавшимся между собой бусам. Алистер невольно запахнул рубашку. — У вас есть полное право не называть своего имени, но зато у меня нет права вас отпустить. — И что же вы предлагаете? — Теперь уже холодно глядя на Андриана, Прокофьев .сделал шаг вперёд. Коромыслов кивнул на дверь. — Я предлагаю переехать ко мне. *** Алистер не успел даже оглядеться — его сразу впихнули в машину. Чёрный припаркованный у театра бьюик казался странно вычурным и с гротескным среди современных автомобилей. Должно порой таким казался и сам предводитель. Но Прокофьеву не дали додумать эту мысль. Коромыслов заблокировал двери. Алистер растянулся на задних сидениях. — У меня от кислорода даже голова закружилась. Господи, я на улице, наверное, недели две не был. А нам далеко ехать? — Нет, минут шесть. Можно и пешком, да боюсь, удерёшь … — Андриан Константинович, сам того не замечая, перешёл на «ты». Впрочем, давно пора — невелика птица этот Прокофьев. Алистер отчего-то сильно раздражал Коромыслова. Было ли это связано с отказом называть имя или со всей потянувшейся в след тому кутерьмой — предводитель не знал. Но стоило лишь взглянуть на широкую глуповатую улыбку, в затылке начинало неприятно жечь. — Так что сиди тихо. — Так что сиди тихо. Андриан Константинович сел за руль. В кожаном салоне пахло сигаретами и каким-то дорогим очень терпким одеколоном. — «Опиум»*? — Догадался Прокофьев. — Не перестаёшь удивлять. Пули, ещё куда не шло, но парфюм… От самого Алистера тоже пахло чем-то приятным, но отнюдь не парфюмерным. Запах пряностей. Запах благовоний. Чего-то, что ненавязчиво навивало мысли об Индии. И вот уже сквозь лиловый туман вспыхивали яркие сари, и белые стены Тадж-Махала поднимались над зелёными садами. Коромыслов, вразрез занимаемой должности, мало разбирался в индийской мифологии и представил Алистера, как какую-то помесь пантеона её богов. С флейтой, третьим глазом на лбу и множеством разукрашенных рыжей и золотой хной рук. Вышедший образ показался на удивление естественным. Через пару минут припарковав машину у магазина, предводитель обернулся к Прокофьеву. — Если дяденька милиционер спросит, почему не пристёгнут, скажешь, что тебе есть двенадцать* и что взрослые сейчас подойдут. Только не бей по гудку, пока меня нет. Алистер засмеялся Коромыслов заблокировал двери. Решение забрать воздушного купца из театра было глупым, бестолковым и необдуманным. Решение забрать Алистера было идиотским с самого начала, но куда хуже было бы, если про Прокофьева узнали верховники. Сначала Андриан Константинович надеялся продержать у себя Алистера лишь с неделю, но теперь сомневался, что вообще избавится от него до нового года. Шрамы от пуль. Они всё никак не выходили у Коромыслова из головы — их было слишком много. «Николай Андреевич Прокофьев — 1890 года рождения. Расстрелян 8 июня 1935 года по обвинению в шпионаже. «Геннадий Андреевич Прокофьев 1885 года рождения. Расстрелян в 1930 году по 58 статье». Коромыслов перечитывал эту бумагу столько раз, что уже выучил наизусть. Теперь оставалось только узнать, какой из них Алистер. А то, что один из них был его Прокофьевым, Коромыслов уже не сомневался. — Поправь, а то там сейчас выпадет… ага. — Оставив сдачу на кассе, Коромыслов швырнул продукты на задние сидения. Через зеркало заднего вида он видел, как Алистер поднимает выкатившиеся на пол апельсины. Светлые, рыже-русые волосы цеплялись за очки, потёртые налокотники на ярко-зелёном пиджаке были были перепачканы в меле. И когда он только умудриося… — Слушай, а у тебя что, даже куртки никакой нет? — Да я как-то… — и снова всё тот же однообразный ответ: «да я как-то», «да вот…», «просто, наверное…». Понемногу у Коромыслова складывалось впечатление, что Прокофьев боится полных предложений. Странное он всё-таки существо. А между тем через панораму лобового стекла просыпался город. Все эти старинные невысокие дома, сверкающие маковки церквей, балюстрады, окна и солнце, солнце, солнце… как его было много и каким весенним оно казалось. Оно отражалось на стёклах и золотило стволы голых лип, оно слепило глаза Коромыслову и жёлтым бликом дрожало на щеке Алистера. У Прокофьева была поразительно тонкая, почти прозрачная кожа, и сейчас было видно каждую морщинку, обрамляющую его глаза. Добрые и усталые. Коромыслов уже во второй раз подумал, что такие глаза подошли бы какому-нибудь служителю культа. — Выходи. Приехали, — Коромыслов остановил машину и снял двери с блокировки. Прокофьев нерешительно ступил на тротуар. — А это и есть твой дом? — А ты хотел номер «люкс» с видом на Александровский сад? Уж извини. — Да нет. Просто я жил здесь, — Алистер на мгновение замялсявсё и с явным усилие продолжил: — в шестидесятых. В восьмом подъезде.