Предводитель одиннадцатого подразделения

— Проводите свой спектакль, как планировали, но после одиннадцати все двери на засов. — Коромыслов встал и оправил полы задравшегося пиджака. Он ненавидел этот пиджак, но все остальные оказались не глажены — И да. Ко мне никого не впускать. Если что-то срочное, то пусть обращаются к вам. Всё ясно, Константин Павлович? — Да. — Зорин рассеянно дёрнул головой и почесал затылок. На самом деле ему ничего было неясно, но спорить с предводителем он не решался. — А если, всё-таки… — Разберётесь. Захлопнув за Зориным дверь, Коромыслов зажёг сигарету. Верховники были уже в театре. Андриан Константинович знал, что сначала они проверят архивы, обыщут кабинет Зорина, а уж потом спустятся к нему. Только бы ничего не сболтнуть. Андриан Константинович затянулся. Он курил у окна и, проникающий в форточку ветер, раздувал его не застёгнутые манжеты. На шее предводителя ещё краснела мелкая сыпь от свитера. На виске пульсировала жилка. Впрочем, к чему волноваться? Формально, верховники ничего не смогут ему предъявить, даже если и всплывёт какая-нибудь бумажка. Для ареста нужны доказательства, а доказательства — это камень. Нету тела — нету дела. Но, Боже мой… Верховники. Так, кажется, их прозвал кто-то из приближённых к Павлу I. Тогда они ещё имели настоящую власть, и только после восемнадцатого века всё полетело в тартарары. Именно верховники назначали новых глав учёта и перечини аномальных существ и снимали их с должностей. Именно они подписывали приговоры. Всего в верховном совете состояло семеро человек. Но с проверкой, как правило, приезжали только трое: Михаил Андреевич Чкалов, Дмитрий Андреевич Цветков и Елизар Лукич Долгоруков. С Долгорукову Андриана Константиновича связывали сложные и достаточно неоднозначные отношения. Когда-то они были друзьями, если не сказать больше, а потом… Первым предал Коромыслов. Долгоруков остался верен себе — он бы никогда не простил его. И дело было совсем ни в том, что шрам на шее Коромыслова кровоточил всё сильнее. Дело было в том, что под тонким шейным платком Елизара тянулся точно такой же шрам. «Я тоже не вечен, но в отличие от тебя не гоняюсь за химерами». Это Долгоруков ответил, когда Коромыслов в первый раз заговорил о камне. И был прав. Дружба чем-то напоминает бетонную стену: если долго бить по ней молотком — она даст трещину. Трещина между Коромысловым и Долгоруковым давно превратилась в пробоину. Одно время Андриан Константинович даже ждал, когда у его дома, — тогда Лубянке, — притормозит чёрный BMW, и его, как того несчастного соседа энтомолога, увезут на последний допрос. — Всё ещё курите? — Андриан Константинович не вздрогнул. Он слышал, как заскрипели петли, но обернулся только сейчас. За те пять лет, что они не виделись, Елизар мало чем изменился. Он был как прежде осанист, моложав и строен. Его узкое загорелое лицо со спокойными голубыми глазами, обрамляли смолистые кудри. Бежевый костюм был чист и отглажен. — Здравствуйте, Елизар Лукич, — Коромыслов затушил сигарету и с несвойственной себе вежливостью у казал на коженное кресло. — Садитесь, пожалуйста. Давненько же у нас вас не было. Что-нибудь серьёзное? — А вы не догадываетесь что? — Долгоруков опустился на соседний стул и сложил пальцы замком. Предводитель мысленно закатил глаза. Он знал, что Елизар будет долго ходить вокруг да около. Эту привычку в Долгорукове Коромыслов ненавидел больше всего. — Вы о Гусееве? Так что тут поделаешь? Сами понимаете… — Понимаю. Но это не первый случай у вас. А Синицын с Малой Басмановки? А Малинин? Про незарегистрированных купцов я даже упоминать не стану. В этом месяце про вас уже два раза писали в газете. И, если не ошибаюсь, за одну неделю. — Ну, это не совсем о нас… — Хорошо, пусть не «о вас», а «из-за вас». Предлог дело не меняет. И да, — Долгоруков щёлкнул пальцами. Теперь, когда Елизар сидел напротив, Коромыслов видел, что его длинные зачёсанные назад волосы напомажены, а округлые ногти — отполированы, — я здесь совсем не из-за Гусеева. Вам передали моё последнее извещение? Коромыслов в упор посмотрел на Долгорукова: — Мне нет дела до камня Феораванти. — Прямо таки нет? Помнится, вы были больны этим камнем. — Так когда это было? Тем паче, дальше размышлений дело не пошло. — То-то и удивительно. — Долгоруков подпёр подбородок кулаком. — Уж больно скоро сдались. А в последнее время ещё в канцелярию зачистили. Что ищите, а, Андриан Константинович? Тут Коромыслова аж передёрнуло. Глядя на гадко лыбящегося Елизара, он устало вздохнул: — Ну, может, хватит уже, Зарь? Знаешь же, что на меня ничего нет. Что без толку языком мелить? — А то, что я уже устал за тобой дыры затыкать! — Долгоруков хлопнул рукой. Его до этого спокойное лицо вдруг пошло багровыми пятнами, холёные руки сжались в кулаки, — Тридцать процентов!.. Тридцать процентов всех жалоб именно на твоё подразделение! Что ни случится, так сразу Москва! Ты хоть дальше центра выезжал когда-нибудь? Знаешь, что у тебя в Подмосковье творится? — На это есть филиалы… — Филиалы! Да если бы не я, тебя бы выперли давно! Меня самого уволить пора за то, что я почти каждые два года твоё дело подчищаю! — И поэтому ты решил менять уволить теперь? Ну, чтобы тебя самого не выперли. Долгоруков вскочил с места. — Предупредить! Предупредить, дурья твоя башка! Взяв протянутую Коромысловым сигарету, он тяжело выдохнул и провёл рукой по лбу: — Думаешь, если бы я с арестом пришёл, стал бы какие-то там уведомления присылать да ещё писать, зачем и когда приедем? Плохо ты меня знаешь… Да если бы мне надо было, я бы давно без всяких бумажек приехал, и фиг бы ты тогда следы замёл. Ох, Андриан-Андриаша, надо было тебе фамилию «Бестужев» взять. — Бестужев у нас — это ты. — Просто пожал плечами Андриан Константинович. — Канцлер! А я так, шевалье…. — А ты хоть знаешь, как это на русский проводится? — «Рыцарь»? — Поднял глаза Коромыслов. — Да какой ты к чёрту рыцарь? Ты плут. — За заговор голову не мне отрубили. — Коромыслов снова посмотрел на руки Елизара. «Быть можно дельным человеком, и думать о красе ногтей»*. — Или, скажешь, духовную тоже на пользу отчизне подделал? — Я за своё наказание понёс, но вот ты… — Наказание понёс! Хорошо же наказание: сбросил двадцать лет да ещё не стареешь. — Предводитель выпустил изо рта дым. — Фат ты, а не верховник. — А ты, скажешь, в заговорах против власти не участвовал? — Тогда власти никакой не было. — Власть всегда есть. — Скопище мразей, а не власть. «Мир, равенство, братство», «Власть народа»… Ебал я этот народ. — А кого ты не ебал? — Тоненькие, как две ниточки губы изргнулись в улыбке. — Тебе же на всех пофиг, думаешь только о себе. Ты эгоист, Коромыслов. Я ради тебя документы перекраиваю, а ты не то, что спасибо не скажешь, ещё сильнее в пламя лезешь. Брось ты эту затею, я все равно всё узнаю. — Следишь за мной? — Коромыслов поднял брови. Если бы он выпил чуть больше, то давно бы вмазал Елизару в челюсть. Долгоруков отвёл со лба завитую прядь. — Приглядываю. И снова та гаденькая придворная улыбка. — Вот поэтому я никогда не улыбаюсь. — Что? — Не делаю того, что не умею. Или притворяюсь, — Андриан Константинович покачал головой, — последнее ты уж точно должен уметь. Не так ли? — Так, — Долгоруков неожиданно спокойно кивнул. Его лукаво сверкающие глаза потухли, лицо стало серьёзным.— И поэтому сейчас, так, между делом, я скажу тебе одну вещь. И ты, если ещё не окончательно отупел, поймёшь и, как говорится, намотаеш. на ус. Тебе, наверно, интересно, как мы узнали про камень? — Я не… — Не перебивай! Так вот, если бы это были одни только разговоры, доносы, если хочешь, мы бы не поехали. Про тебя болтают и, поверь мне, лучше тебе не знать и половины из всего того, что говорят. Я, конечно, сплетни не слушаю, но, тем не менее, точно знаю, что у тебя в пальто вшит потайной карман, а дома двадцать ящиков с не разобранными отчётами, скрипучая кровать и оштрафованных купец, которого до этого ты тщательно прятал на чердаке. Понимаешь о чём я? — Понимаю, — Коромыслов кивнул. — Вот и замечательно. А теперь мне пора. — Так весь этот сыр-бор только для того, чтобы о чём-то меня предупредить? — Крикнул предводитель в след уходящему Елизару. Долгоруков не обернулся. Дверь хлопнула. Коромыслов остался стоять один в кабинете. *** Квартиру Коромыслова нельзя было назвать уютной, но здесь по крайне мере имелись горячая вода и стиральная машина. Не привыкшему к удобствам Алистеру последнее и вовсе показалось роскошью. На минутку, Прокофьев уже успел обжиться на новом месте: на притянутых через кухню верёвках висели постиранные рубашки, на белой столешнице стояли цветные склянки и пакетики с пёстрой высушенной на солнце травой. В чашке Алистера тоже плавили сухие соцветия. Пряный, чуть сладковатый запах щекотал нос, но из-за простуды Прокофьев почти ничего не чувствовал. Он уже пожалел, что не прихватил выданный Константином Павловичем пакет. Все имеющиеся в доме лекарства, хранились в пластмассовом невесть чем залитым контейнере. Стоит ли говорить, что половина всех этих таблеток оказались просрочены, так же как и у Зорина? Только в пакете Константина Павловича были хотя бы жаропонижающее. Коромыслов же, похоже, из принципа не болел. А вот похмельем страдал частенько. Алистер нашёл две полупустых коробки алкозельцера и пять упаковок аспирина. Не удивился. Андриан Константинович не был похож на человека, следящего за здоровьем. От него не несло перегаром, но неровная щетина и полопавшиеся капилляры в глазах говорили сами за себя. Приоткрыв форточку, Прокофьев отхлебнул из чашки. Чернильная темень за хлипкой деревянной рамой поминутно сгущалась, фонари походили на подвешенные в воздух бумажные лампочки. Странно — Алистер летал над Альпами, парил над самым морем, но почти десять лет не видел фонарей так близко. С неба они казались похожими на сверкающих в траве бусины, с земли же они выглядели иначе. С земли всё выглядело иначе, и Алистер в который раз признал — вид сверху нравился ему куда больше. Послышался короткий щелчок. Прокофьев закрыл окно и обернулся. Это скрежещущий быстрый звук показался ему странно громким. Как хлопок или выстрел. Дверь распахнулась и, как будто, впустила чёрную дымку из тамбура. Коромыслов молча переступил через порог. От пальто предводителя веяло морозной свежестью, лицо было осунувшимся и серым. — А, вы пришли уже? — Алистер тотчас поднялся и шагнул навстречу. — Ваш свитер я постирал, но повесил в ванную на батарейку, ничего? Это чтобы быстрее высох. А вы… — Подожди. — На стол грузно опустился белый пакет. Сквозь тонкий целлофан явственно прорисовывался силуэт бутылки.— Давай выпьем. *** Они сидели над самыми курантами, и синеватая темень, простирающаяся впереди, исчезала в выцветшем горизонте. — Завтра звёзд невидно будет, — делая глоток из обманчиво хлипкого стакана, кивнул предводитель. — Почему? — Алистер поудобнее уселся на бортике. Он порядочно захмелел и вздрагивал от каждого щелчка двигающихся стрелок. — Просто знаю. Снег пойдёт, всё облаками затянет. — Читаете по небесным тела — Немного. Алистер улыбнулся. Коромыслов взглянул вниз. Город распростёртый под ними был ослепительно красив. Всё-таки сверху, в миниатюре, всё казалось гораздо лучше, недосягаемей, тоньше. Москва была отделена от Коромыслова с Алистером, а они были недосягаемы для Москвы. Невидимая черта отделяла их от целого мира. И все эти ряды не стройных припорошённых снегом ёлок, их густая тёмная хвоя, мерцающая в темноте площадь, яркий свет и цветные купола Собора Василия Блаженного оставались там, внизу. Существуя одновременно, но, отдельно от них. — Послушайте, этот ваш друг… — Прокофьев осторожно взглянул на Коромыслова. Андриан Константинович поёжился и плеснул себе ещё водки. Бутылка стояла между ним и Алистером. — Ты так опасливо говоришь слово «друг». Что, думаешь, у меня друзей быть не может? — Почему? Может, но не думал, что есть лучшие. — А ты уже уверен, что он лучший? — Если бы не был, то вы бы не водку купили, а коньяк. Коромыслов сухо расмеялся. Получше поставив угрожающе накренившуюся бутылку, он достал из кармана мобильник. Синеватый свет экрана слабо задрожал на подбородке предводителя: ровно восемь, зарядка почти на нуле, две непрочитанных смс и два не принятых вызова. А, шут с ними… Наверняка, ничего хорошего. А раз дело настолько плохо, что ему решись сообщить об этом самолично, час промедления ничего не решит. — Ты там с именем ничего не надумал? Может, скажешь всё-таки? — Не скажу.— Алистер залпом осушил стакан и налил ещё. — Хотели меня водкой подкупить или думали, что у меня от неё язык развяжется? — Вроде того… Снова воцарилась тишина. Отчего-то неловкая и раздражающая. Настороженная. Да-да, это была даже не тишина, а именно насторожённость. Такая, которая непременно возникает между животными разных видов, обычно не встречающихся в естественной среде. «Почему он не хочет назвать имя?» — Коромыслов хорошо опьянел и мысленно опять вернулся к мучившему его вопросу. Глядя на Прокофьева и, тем более, поговорив с ним, трудно было заподозрить, то он что-то скрывает. Хотя, Зорин, на раз считывающий враньё, утверждал обратное. — Послушай, — Андриан Константинович провёл ладонью по лбу. Он решил говорить напрямую, по крайней мере, кроме честности ему уже ничего не оставалось, — если с тобой случилось что-то плохое и затем кое-что необычное, тебе за это ничего не будет. — О чём вы? — Прокофьев удивлённо потёр нос. Предводитель раздражённо вздохнул: — О твоих шрамах. И ещё я заметил, что почти на всех твоих рубашках застиранная кровь. Вот скажи мне, Алистер, а тебе не страшно, когда шрамы открываются? Ведь две пули задели лёгкие, не так ли? Трудно дышать, к горлу подступает кровь… — Нет. — В упавших на переносицу очках тускло дрожали искорки расцвечивающих Красную Площадь огоньков, но сами глаза казались матовыми и неподвижными. — Если вы уже поняли, кто я, то зачем спрашиваете? — Я знаю, кто ты, но не знаю, кем ты был. — Тогда это ваши проблемы. Ну что, за мир и любовь? — За мир и любовь, — подавил новый вздох Андриан Константинович, ударяя бутылкой о стакан Прокофьева.