Предводитель одиннадцатого подразделения

Утром Коромыслов проснулся на кушетке, а Алистер — в коридоре. Рядом стояла ополовиненная бутылка сока. Один ботинок Коромыслова валялся под столом, другой был всё ещё на ноге. В изголовье лежало вывернутое подкладкой наружу пальто. Приподнявшись, Андриан Константинович крикнул Прокофьеву: — Там на кухни в ящике, который ближе к окну, коньяк. Иди, разлей. — Ага. — Алистер слабо кивнул и, мыча, принял попытку подняться. Предводитель одиннадцатого подразделения снова откинулся на подушку. Господи, ну почему сегодня не суббота и почему Зорин такой идиот, что на него ничего нельзя оставить? — А можно я в душ быстренько? — Донеслось из кухни и эхом повторилось. Предводитель пробубнил что-то не членораздельное. Солнечный свет жёлтыми полосами дрожал на обклеенной белыми обоями стене и задевал его смуглое запястье. Сквозь не занавешенные окна глядело по утрени блёклое небо, и в лучах всё того же морозного солнца золотились мелкие, как былинки, снежинки. Как будто с облаков осыпалась налетевшая за ночь звёздная пыль. А может, так оно и было. Полежав ещё немного, Коромыслов всё-таки заставил себя встать. Выпавший пару часов назад снег наполнял комнату розовато-жемчужным сиянием. По вздувшемуся, паркету с выбитыми шашками серебрились разбросанные пайетки — работа Прокофьева. Убедившись, что из ванной ещё доносится плеск, Андриан Константинович быстро схватил брошенный в кресле рюкзак и без всяких зазрений совести вытряхнул его. Сотня переливающихся пайеток разлетелось по потёртой обивки, зазвенели цветные склянки, застучали металлические коробки. Одна из них ударилась об пол и рассыпалась по всей комнате. Не обращая внимания на разлетевшиеся чаинки, Андриан Константинович ещё раз встряхнул выпотрошенный рюкзак. Ничего. Ни паспорта, ни квитанции, ни справки. Вдруг нечто пёстрое привлекло внимания предводителя. Небольшая округлая коробка покаялась меж спутанных лент. На металлической крышке была наклейка, а на наклейке девушка. Не узнать её Андриан Константинович не мог — с потёртой, выцветшей за много лет бумаги на предводителя смотрела, якобы пропавшая, дочь последнего российского императора — княжна Анастасия Николаевна Романова. Так запросто, без допросов и прочей волокиты, решился затянувшийся на две недели вопрос. Андриан снял трубку городского телефона. — Алло. Константин Павлович? Готовьте бумаги, я выяснил имя… Что? Хорошо, буду через тридцать минут. *** Пригвоздив ладонью коробку к столу, Коромыслов навис над Алистером. — Геннадий. Андреевич. Прокофьев. 1885 года рождения. Расстрелян в 1930 году по 58 статье. Контрреволюционер. — Но как вы… — Алистер сделал попытку подняться, но Коромыслов толкнул его обратно. Сверля несчастного взглядом, предводитель выдохнул сквозь плотно сжатые зубы: — Коробка от шоколада и шрамы, Аля. Только два из трёх были расстреляны, и только один из двух мог хранить подобную вещь. — В смысле? — Неважно! — Коромыслова передёрнуло. От глупости Алистера захотелось с силой шибануть по чему-нибудь ногой. Налив в стакан остатки не допитого коньяка, предводитель зашагал из угла в угол: — Вот скажи на милость, Алистер, ты дурак или как? Чего такого страшного ты наломал, что изо тебя вся подотчётность в тартарары полетела? Ведь три недели ты всему подразделению мозги ебал, а теперь ещё после тебя пол мыть придётся. Что у тебя в той банке было? — В какой? — Уже окончательно ничего не понимая, Алистер прижался к стенке. — В зелёной, с синим узором. Цикута, небось? Листья похожи. — Да чтоб я сельдерей от веха не отличил! — Тут уж вскочил Прокофьев, — Это, наверное, дрок. Planta genista! Знаете, цветок такой жёлтенький, весной в полях расцветает. Как раз имя Плантагенетов* от его названия происходит… — Да ебал я твой цветок и Плантагенетов иже с ним! Почему ты мне сразу имя не назвал? Алистер помрачнел. Забрав из рук Коромыслова ещё прохладную рюмку, Он залпом осушил её. Жест этот показался Коромыслову отвратительно наигранным. Алистер поставил пустую рюмку на стол. — Мой отец был белогвардейцем. Его расстреляли вместе с Колчаком. — Да у вас это семейное, я погляжу! — А через десять лет кто-то донёс на меня. После расстрела я очнулся. От пуль остались только дыры в рубашке… — И? — Предводитель нетерпеливо подался вперёд. — Что «И»? Я же сказал: я очнулся после расстрела. Вам что и этого недостаточно?! Последнее уже было чересчур. Шумно выдохнув, Коромыслов опустился на освободившийся стул. — То, что ты сейчас по всем статьям должен лежать в гробу — это понятно. Меня интересует, почему ты скрывался всё это время. Ведь не может же быть… — Поэтому и скрывался, — перебил Прокофьев, — я же не знал тогда об этих всех ваших организациях, колдунах, ведьмах… — Тогда, может, и не знал, а сейчас? Чего ты мне сразу имя не назвал? Вопрос пришёлся не в бровь, а в глаз. Алистер сразу как-то сжался и закусил губу. Предводитель мысленно застонал: «сейчас опять соврёт». И действительно, мельком взглянув на нахмурившегося Коромыслова, Алистер вдруг выдал полную ахинею: — Я в семидесятых нелегальными препаратами фарцевал. Там иногда запрещённые вещи попадались. Пару раз поймали с ними. Вот и не стал имени называть, чтобы не всплыло ничего, мало ли. — И это всё? — Предводитель поднял глаза. Алистер кивнул: — Всё. «Нет, не всё. Нет, ты опять врёшь» — но добивать Прокофьева Коромыслов не захотел. Он взглянул на часы, и понял, что уже, как десять минут должен быть в театре. Не то что бы предводитель страдал пунктуальностью, но уж очень хотелось закончить затянувшийся допрос. То же желание читалось и в умоляюще распахнутых глазах Прокофьева. — Ведь недоговариваешь же чего-то, зараза… А, чёрт с тобой. — Андриан Константинович затянул болтающийся петлёй галстук и отнял у Прокофьева только что зажжённую сигарету. — Где моё пальто? — Вон, на стуле весит. Пальто тотчас вспорхнуло и упало на плечи Коромыслову. — Радуйся, что я сегодня добрый. Сейчас подам на тебя запрос и дня через два отпущу, если никаких проблем не возникнет. — Вот так просто? — Алистер шагнул ближе и поправил галстук предводителя. — Вот так просто, — вздохнул Коромыслов, убирая от шеи руки Прокофьева, — но вечером я с тобой ещё поговорю. С этими словами он выскочил за порог. Сбегая по ступеням лестничной клетки, Коромыслов невольно задержал взгляд на двери Ботаника-Энтомолога. В ней не было ничего примечательного, но была тайна. И шлейф этой тайны тянулся от самого порога. Коромыслов фыркнул — хватит с него на сегодня чужих секретов. По крайней мере пятнадцать минут, — дорога от дома до театра, если идти пешком, — он мог себе позволить не о чем не думать. Но вот уже в двенадцать мокрое от снега пальто предводителя болталось на кресле Зорина. — Андриан Константинович, может вам чаю? Выглядите что-то неважно. — Не надо, — Коромыслов брезгливо отстранил протянутую чашку, — лучше коньяка, а лучше — вообще ничего. Ну, выкладывайте, что вы там отыскали? На мгновение замерший, Зорин вновь засуетился и, схватив со стола стопку ветхих, исписанных выцветшими чернилами бумаг, положил их перед предводителем. Коромыслов покачал головой: — Уберите, у меня аллергия на книжную пыль. — А как же… — Так расскажите. Неважно себя чувствую. И вот сидя на стуле, Андриан Константинович принуждено наблюдал, как пухлые руки Зорина убирают назад смятые листки, неуклюже отставляют едва не опрокинутую чашку и задевает другую — забытую с вечера, наполненную остывшем покрывшемся тонкой перламутровой плёнкой чаем, — и тоже успевает перехватить её. Коромыслов стиснул зубы. В висках опять застучало, мучительно захотелось выпить. Наконец, Зорин уселся и поспешно одернул манжеты. — В общем, вы были правы, — высокий голос Константина Павловича неприятно резанул по ушам, — камень вовсе не камень, а в некотором роде зерно. Но не это главное. Сегодня утром, вот буквально два часа назад приезжали верховники — опечатали архивы. Теперь любой запрос тщательно проверяется, а на двери замок. — А ключи, естественно, у охранника.— Андриан Константинович провел ладонью по лбу. — Мда, весело получается. Ну, а что у нас ещё плохого? — Плохого, слава Богу, ничего. Но вот что ещё про камень. — Константин Павлович понизил голос и так посмотрел на Коромыслова, будто на дворе был тридцать седьмой, а он собирался говорить о валюте — Им же интересовались уже. Если кратко, камень этот в начале пятидесятых много шума наделал. В определённых кругах… — Ну, так что в этом хорошего? — Перебил Коромыслов. — В этом — ничего. — Зорин утвердительно кивнул, — но сохранилось несколько документов и даже писем, по которым можно, так сказать, отследить путь камня. Оказывается, что камень на самом деле зерно, и его побеги обладают целительными свойствами, вскрылось почти сразу. Там, конечно, созвали целую конфессию, доктора наук, учёные ботаники, прочие… Ростки побегов камня рассматривали под микроскопом, сам камень едва не раскололи. Стали проводить опыты, пока один умник не выдвинул теорию, что якобы сок листьев чуть ли не панацея от всех болезней. Вот тут-то и начинается настоящая фантасмагория. Первые два подопытных, — кажется, это были заключённые, — действительно излечились от туберкулёза, но уже через пару дней скончались от остановки сердца. Следующие умерли через три дня, и так далее. И здесь, Андриан Константинович, вы снова оказываетесь правы — проводил опыты никто иной, а ваш ботаник из одиннадцатой квартиры. Зорин замолк и торжествующе уставился на Коромыслова. Предводитель одиннадцатого подразделения устало выдохнул: — Это я уже знаю. Иначе бы я не переехал сюда. Но как, — Коромыслов закашлялся, — как, чёрт побери, мне это поможет? — А так, что, судя по всем письмам, в последний раз камень был, как раз, у вашего учёного. Только в том-то и вся загвоздка, что фамилия этого ботаника, наряду с другими работниками, отовсюду стёрта. Он либо упоминается, как товарищ А., либо вообще не упоминается. — А имя? — Андриан Константинович поднялся, подошёл к окну и вновь возвратился на кресло. Он всегда суетился, когда его что-то беспокоило. — Записи этого ботаника? Хоть какая-нибудь информация сохранилась? — В архивах — может быть. Коромыслов хлопнул в ладони. — Сказал — как отрезал. И что теперь делать? Зорин, принявший вопрос предводителя на свой счёт, засуетился: — Тут есть на него немного, но не думаю, чтобы это вам пригодилось… вот, смотрите. И перед Коромысловым во второй раз оказалась ненавистная бумага. Помятая и жёлтая, как жёлтый свет в спальне, который он тоже терпеть не мог. Андриан Константинович втянул носом воздух. Расправив сложенный вдвое листок, он бегло пробежался по нему глазами, поморщился, и, всё-таки, отложил в сторону. — Слишком мало. Что сталось тем ботаником? Кто ему помогал? Когда он исчез? Нет, Константин Павлович решительно надо лезть в архивы, а они на замке. Что делать предлагаете? — Ломать Замок? — Робко предложил Зорин. — Ломать замок, — кивнул Коромыслов. — Ну? Зовите нашего Гудини. — Но, Андриан Константинович! — Вскочив вслед за предводителем, Зорин оторопело затряс головой. Дело принимало серьёзный оборот, и под ударом мог оказаться не только один Коромыслов. — Вы уверены? Там же папок пять сотен! А если в архивах нет того, что нужно? А если мы не успеем? — Значит, нас посадят за зря. Такой вот расклад, Константин Павлович, — Коромыслов обернулся и театрально развёл руками. Зорина от этого жеста передёрнуло. — Зовите Понятовского. Хотя… — Коромыслов потёр висок, — сейчас утро. Подождём до обеда. Вон пока отчёты разберу. На этом разговор был окончен. Спустившись в кабинет и перевесив пальто уже на своё кресло, Коромыслов прижался лбом к стеклянному серванту. Гладкая прозрачная дверца приятно холодила пылающую кожу. Интересно, жар был от похмелья или волнения? Волнение. Какое же это всё-таки дурацкое слово. Волнение бывает только у старшеклассников и стихоплётов, а он уже как несколько веков перерос всю эту чепуху. Но архивы! Архивы… Почему именно сейчас? Что-то больно кольнуло в висок, и невидимый обруч сжал голову Андриана Константиновича. Что именно вызвало мигрень, гадать не приходилось. Подобного рода боли были частыми гостями у Коромыслова. Они приходили всегда внезапно и так же внезапно заканчивались. Коромыслов догадывался, что это значит. Времени оставалось всё меньше, и новые подробности, найденные Зориным, лишь усугубляли дело. Да-да, новости, которые принёс Зорин, были вовсе не хорошими — они были отвратительные. Где теперь искать этого ботаника-энтомолога? Как его искать? А если его просто придушили по-тихому где-нибудь в подворотне и скинули в реку? А если камень в этот момент был у него в кармане? Знать бы хоть, что на самом деле сталось с этим «Товарищем А»… Коромыслов сжал голову обеими ладонями и уставился перед собой. Обклеенная светлыми обоями стена была раздражающе голой. Со стола глядела фарфоровая статуэтка Пушкина за работой. Предводитель отвернулся. Чем больше он думал о треклятом ботанике, тем сильнее ему казалось, что он упускает что-то важное. Какую-то мелкую, но очень значимую деталь. Картинка складывалась неправильно. Пазл, использую жаргон следователей, перепутался, и в итоге предводитель получил искажённое изображение. Хотя, это больше походило на головоломку, где можно двигать только две спички. — Первая двигается только влево и вправо, а вторая — только вниз и вверх. Коромыслов достал из подставки четыре карандаша и положил перед собой. — Итак, ночью пятьдесят второго года из квартиры номер одиннадцать исчез некий учёный, непосредственно участвующий в опытах над камнем. Был пожар — это факт. Больше ботаника никто уже не видел. Это тоже факт, хотя весьма спорный. А вот, что сталось с ботаником — открытый вопрос.— Коромыслов передвинул два карандаша, но, подумав, вернул их обратно. — Он мог сбежать, его могли расстрелять, могли убить, посадить и… он мог погибнуть при пожаре. Пока ничего из этого проверить нельзя. Так же, как и то, что стало с камнем. В первом случае, ботаник мог оставить камень себе, уничтожить или передать кому-нибудь из коллег. Во-втором, третьем, четвёртом и пятом случаях камень могли забрать или потерять, если конечно, учёный-ботаник не сделал с ним что-нибудь до этого. А ещё мы знаем, что до этого у ботаника были мелкие стычки с правительством. И это ни фига нам не даёт. Черт побери, этого идиота! Вытащив измятую пачку сигарет, Андриан Константинович закурил и решил, что лучше всего будет всё-таки заняться отчётами, к которым он, говоря между прочим, так и не притронулся. Коромыслов неохотно пододвинул к себе складированные в угол стола бумаги и просидел с ними без малого два часа. *** — Ну, давай, давай, Копперфильд, в темпе вальса! — Да подождите же вы! — Зажав в зубах две отмычки, Понятовской отвёл назад так и лезущие в глаза волосы. Он сидел на коленях и, упираясь одной рукой в стену, другой чем-то сосредоточенно вертел в замочной скважине. — Ань, не могу, дай что-нибудь? Чёлка на глаза падает. Понятовская молча сняла с головы ободок и протянула брату. Коромыслов, которого вдруг поднялось настроение, зацепился за это: — Ну и отрастил ты патлы! Что на парикмахерскую не хватает? — Да у вас у самого длинные! — У меня хотя бы на резиночку деньги есть. Ну, ты крути-крути там, не отвлекайся. С этими словами, Андриан Константинович прогнал дремавшего на кресле Августа и скл на его место. Кот потянулся, фыркнул, но вступать в перепалку с предводителем не стал. Достав телефон, Коромыслов взглянул на время: — Пять часов. Та-а-кс, значит, в распоряжении у нас ещё около двух, и это с учётом того, что ещё надо перебраиь львиную долю архивов. Не мешало бы поторопиться… Верно я говорю, Константин Павлович? — Верно! — Живо отозвался Зорин и тут же одёрнул зазевавшегося Понятовского: — Так что давай, побыстрее там! А то уволю и… — Да может, хватит уже? — Внутри замка что-то щёлкнуло, но обклеенная старыми плакатами дверь не поддалась. Понятовский выплюнул изо рта отмычки: — Что я вам — каторжный? Там на замок печать наложена. Если её ломать, верховники сразу учуют, а если без магии… — он махнул рукой и поправил выбившуюся из-под ободка чёлку. — Ну, поймите вы, ради Бога, я не из вредности. Я вправду не могу. — А Гудини бы смог. — Я не Гудини. Снова опустившись на пол, Понятовский посветил фонариком в замочную скважину. Сам замок был простой, Станислав уже несколько раз вскрывал его — дело было в печати. — Слушайте, а если ключ звёздной пылью посыпать? — Звёздная пыль — усилитель, балбес. Хочешь, чтобы мы вообще никогда эту дверь не открыли? — Да не скважину, а ключ! Ключ! — Андриан Константинович, — Зорин нерешительно кашленул и одернул пиджак, — а может, это… действительно попробовать? На Коромыслова устремились сразу три вопрошающих взгляда. Предводитель одиннадцатого подразделения мотнул головой: — Не выйдет, это тоже своего рода колдовство. — Так не доказано же. — Всё равно. Слишком большой риск. Открывай так. Поднявшись, Коромыслов прикусил губу. Уж, не об этом ли предупреждал Долгоруков? А между тем, время шло. Согнувшись в три погибели, Понятовский крючился над замком. Август вернулся на освободившееся место и задремал, вытянув длинные лапы. Боже мой, какая идиллия, и не скажешь, что за это, по крайней мере, двоим грозит арест, и одному, может быть, даже расстрел. Мысли о расстреле, заставили предводителя вспомнить об Алистере. О его истрёпанных кедах и теперь раскиданных по всей гостиной чаинках. Цикута, сельдерей, planta genista. Коромыслова точно пчела ужалила. — Те бумаги, которые вы мне первыми принесли, когда я про Прокофьева спросил, — затараторил он, хватая перепугавшегося Зорина за рукав, — архивы за сороковые и пятидесятые года. Шесть или семь имён, точно не помню. Среди них ведь был какой-то ботаник?! — Кажется, был.— Зорин покраснел и отступил на шаг. — Но вы же сами сказали, что Прокофьев это… — Нет, — Коромыслов глубоко вдохнул и на секунду примолк. У него закружилась голова, перед глазами запрыгали красные пятна. — Возможно, что нет. Господи, как всё просто-то! Переведя дыхания, Андриан Константинович обернулся к Августу: — А ты беги ко мне домой и тащи те семь папок. Только Алистеру ни слова. Слишком много совпадений. То-то мне сразу мне в этих бумажках что-то не понравилось. — А что же вы сразу всё не проверили? — Анна гаденько улыбнулась. Коромыслов не обратил на нее внимания: — Не догадался. Но теперь всё прояснилось. По крайней мере, я на это надеюсь. И если я действительно прав, то архивы вскрывать не придётся, а это решает, как минимум две проблемы. Предводитель ошибся. Это решало куда больше проблем. Это решало все проблемы. Цикута, сельдерей, planta genista — четыре слова, три названия, которые почти спасли ему жизнь. Задачка решилась поразительно просто, и бумаги, приволочённые Августом, лишь подтверждали правоту Коромыслов. Если вдуматься, он взаправду уже два раза мог обо всём догадаться. Во-первых, фамилия, — сейчас Андриан Константинович вспоминал, что уже встречал её ранее, и не где-нибудь, а в «деле о камне», — потом адрес. Ведь Прокофьев сам, — сам! — проговорился. «Это и есть твой дом? Я жил здесь. В шестидесятых. В восьмом подъезде» — эхом прозвенело в ушах. — Ну, допустим, не в шестидесятых, и не в восьмом подъезде, — Коромыслов сам не зная, отчего заговорил вслух, — суть от этого не меняется. Теперь дело оставалось за малым. Добить Прокофьева. Напугать его так, чтобы он выдал всё и сразу. Всё-таки налив себе коньяка, Коромылов кивнул отражению в серванте: — За planta genista.