Предводитель одиннадцатого подразделения

Посиделки в одном пиджаке не прошли для Прокофьева даром. Ко второй половине дня температура ожидаемо подскочила, и Алистер понял — не уйдёт он из треклятого дома никогда. Итак, о побеге не могло быть и речи. Нацепив выданный Коромысловым свитер, Прокофьев вытянулся на кушетку. Рядом мозолил глаз заваренный утром и давно остывший отвар. Одеяло, так же выданное предводителем, сыпалось скатавшейся ватой. Алистер ещё в театре подметил — Коромыслова окружали исключительно старые, пропахшие нафталином и пылью вещи. Это было что-то вроде… кармы? По сути своей, предводитель, да и чего греха таить, он сам, были этими старыми вещами. И вот старая вещь сломалась. «Интересно, а где у него тут выключатель?» — Прокофьев поднялся и потёр покрасневший нос. Он слишком много летал ночью, и темнота в доме казалась ему уже какой-то искусственной. Искусственной же тьме Алистер предпочитал искусственный свет. Щёлкнул засаленный выключатель — под потолком вспыхнул светящийся солнечный круг, и темень за окном превратилась в смолу — такая же прозрачная и густая. В свете рыжего фонаря, — другого маленького солнца, — было видно сбитую пилястру дома напротив. А сам дом был призрачным и темным. Его мёртвые наглухо закрытые окна ловили неоновые брызги фар, но ни одно не подсвечивалось изнутри, тяжёлая металлическая дверь была заколоченная широкой фанерой. Алистер посмотрел на неё и вспомнил, что и пятьдесят лет назад в этом доме также не включали свет и не выходили покурить на крыльцо. Кажется, его всё собирались реставрировать, но, дальше бумаги дело не продвинулось. В это время из прихожей послышался голос Коромыслова: — Ты спишь? Чего свет включён? Нехотя, точно провинившийся кот, Прокофьев выполз на кухню. Предводитель хмуро доставал из пакетов рассыпавшиеся помидоры. — На, сумки разбери. Я тут набрал всякого… Только вот хлеб забыл. — Ничего. Мы проживём и без хлеба. — Недолго ведь с крыши на небо*. Коромыслов полез за зажигалкой. Он всегда выглядел хмурым, но сегодня был угрюмее обычного. Это Алистер скорее почувствовал, чем заметил. — Слушайте, — осторожно начал Прокофьев, раскладывая помидоры в широкой вазе, — там у вас в театре девочка такая была, Маша Соболева… Она ещё там? Не могли бы вы ей передать, что я у вас? — Уже передал. Вчера ко мне сама подошла, про тебя спрашивала. Просто забыл сказать. Кстати, о разговорах, — Адриан Константинович вытащил из-за рта сигарету и затушил о подоконник, — нам бы с тобой тоже поговорить не мешало. — А что такое? — Прокофьев мысленно подобрался. В тоне Коромыслова сквозило что-то не то, и это «не то» не предвещало ничего хорошего. — Садись. Алистер покорно плюхнулся на табуретку. Предводитель одиннадцатого подразделения устроился напротив: — Итак, сейчас ты выслушаешь меня оч-чень внимательно и даже не вздумаешь перебивать. — Коромыслов расстегнул ворот пальто, — После войны, в году эдак сорок пятом, в отделение полиции была доставленная странная находка. Хотя, почему странная? Неровный тёмно-красный камень, размером голубиное яйцо. Найден этот камень был ни то в каком-то подвале на Пречистенке, ни то при разборке снесённого снарядом дома, в общем, не суть важно. Примечательнее всего было то, что никто из ювелиров так и не смог установить, что это был за минерал. А потом на камень попала вода, и его поверхность покрылась неровной красноватой коркой, больше напоминающей кожуру. Решили, что это подделка. Возможно, о камне так до сих пор и не вспомнили бы, не дай он росток. Камень оказался не камнем, а зерном. В учёном мире это наделало страшного шума. Все будто с ума посходили: камень просвечивали, откалывали от него кусочки, изучали листья побегов. Одним словом, что только не делали, пока, в конце концов, не выяснили, что сок этих самых побегов обладает целительными свойствами. Это, в свою очередь, вызвало новую волну пересудов. Камнем решили заняться в серьёз. И вот какой-то фанатик или дилетант, — уж не знаю, — выдвигает новую гипотезу: перед ними вовсе не новый вид растений, а своеобразный философский камень, неизвестный науке элемент. Идею тотчас подхватывают. Она зреет, заражает умы. Одни видят в ней дар свыше, отблески светлого будущего. Другие, как бы сказали сейчас, что-то вроде престижа. Только представить — страна, нашедшая универсальную сыворотку, лекарство от всех болезней! И первые, и вторые заинтересованы в продолжение опытов. Но как лучше использовать камень? Нужно втирать сок его листьев в кожу или принимать внутрь? Вводить в вену, вдыхать, разбавлять водой? И тогда, уже в тысяча девятьсот сорок восьмом году, собирают, специальный комитет… нет, не комитет, группу учёных-ботаников, работающих целенаправленно с камнем. Главная должность достаётся твоему однофамильцу, Алистер, некоему Прокофьеву. Но чтобы проводить опыты, нужны испытуемые, причём не мыши и кролики. И вот третьего марта тысяча девятьсот сорок девятого года в лабораторию привозят первых… подопытных. Двое мужчин средних лет с циррозом почек. Конечно, сначала они подписали кучу разных бумаг, прошли массу проверок, обязались молчать, и только тогда были допущены к лечению. Через два дня они уже сидят на больничных койках. Медсёстры раз в день приносят подопытным какую-то зеленоватую, горькую на вкус жидкость в крохотных стаканчиках. Позже дозу удваивают, а затем устраивают. Эффекта по-прежнему нет. Тогда-то, думаю, Прокофьев и решается ввести сок внутривенно. Риск, конечно, высок, но делать нечего. Сестра под тщательным надзором протирает протянутые запястья спиртом, делает укол, и Прокофьев усмехается. Он не очень-то верит в результат. Вернее сказать, совсем в него не верит, и… неожиданно оказывается не прав. Лекарство помогает, но через два дня оба испытуемых умирают от остановки сердца. Со следующими двумя происходит то же самое, надеяться на совпадение глупо. Впрочем, не всё так мрачно. Теперь, по крайней мере, понятно, что камень помогает взаправду. На первый взгляд недостижимая мечта становится ближе. Надо только выявить, что именно убило испытуемых, отделить яд от панацеи. И вновь начинаются опыты. Испытуемых теперь доставляют из исправительных учреждений. Учёные трудятся в поте лица, но вслед за выздоровлением неотступно следует смерть. Кратковременное исцеление окупается жизнью. В конечном счёте, становится ясно, что все это уже никуда не приведёт. Но головы сильных мира сего слишком отравлены надеждами на светлое будущие. «Ведь почти получилось! Получилось!» — чеканит скрипучий голос из трубки, и Прокофьеву остаётся только тяжело вздохнуть. Он уже угробил уйму народа и знает, что угробит ещё столько же. По натуре своей человеколюбивый, Прокофьев приходит к выводу, что цирк впору заканчивать. Но каким образом? Его никто не послушает, и… — Он выкрадывает камень и его за это расстреливают. — Поднявшись, Алистер плеснул себе воды из чайника. — Очень занимательно и рассказано в неповторимом стиле, но боюсь, вы допустили, как минимум, две ошибки. — И какие же? — Коромыслов с готовностью поддался вперёд. Алистер выхватил из его пальцев сигарету. Теперь он уже мог позволить себе фамильярность. — А такие, что расстреляли меня, всё-таки, в тридцатом, и что никто меня не арестовывал. На мгновение на лице Андриана Константиновича отразилось удивление. Коромыслов ухмыльнулся и покачал головой: — Что ж, не подумал. Ну, так поведай, как всё было на самом деле. — А это так нужно? — Алистер снова затянулся. От температуры кухня плыла у него перед глазами, дико стучало в висках. Предводитель забрал сигарету обратно: — Просто интересно. Да и надо ведь как-то мне отчёты заполнить. Тут с твоими именами, знаешь, какая путаница выходит? — Ну, а с чего начать. — Кухня качнулась, Прокофьев тряхнул головой. — С расстрела или с опытов? — Начни с самого начала, это будет вернее всего. Так из-за чего тебя всё-таки расстреляли или ты тогда не соврал мне? — Не соврал. Мой отец и вправду был… — Алистер усмехнулся, — белым. И когда его расстреляли, мы с матерью и женой едва успел бежать. Помогли дальние родственники. Уехать в иммиграцию нам тогда не получилось — денег не хватало даже на то, чтобы растопить печь, что уж говорить о паспортах и билетах… На мгновение воцарилась тишина. Сделав глоток ещё теплой воды, Прокофьев нехотя продолжил: — Первой умерла моя мать, кажется от бронхита, а за ней и моя двухлетняя дочь, — тут он опять сделал паузу. Глаза, сухие, но вдруг потемневшие, косились в окно, пальцы теребили кусочек бумажной салфетки, — Лида умерла от голода. Мы похоронили её на кладбище рядом с домом и решили вернуться в город. То, что последнее было опрометчивым решением, и говорить нечего. Оксана, — так звали мою жену, — уже тогда кашляла кровью, в Петербурге её состояние только ухудшилось. И вот, промучившись пять лет, она отдала Богу душу. Потянулись серые однообразные будни. Что я делал тогда, — после смерти Оксаны и до самого расстрела, — честно говоря, плохо помню. Я много пил. А когда напивался, то начинал нести всякую околесицу. Неудивительно, что на меня донесли… Я помню, как стоял у стены, помню, как об неё забарабанили пули, и как после очнулся на пустыре, очень похожем на тот, близ которого мы жили с Оксаной. А ещё отчего-то помню свою кровь на стене и то, как уже после двое в форме волокли меня по слабо освещенному коридору. Но вот за то, что я делал последующие пятнадцать лет, увы, уже не ручаюсь. Кажется, скитался где-то по воздуху. Летал. Потом, кажется, мне это всё надоело, я вернулся в Россию. Кто-то из прошлой жизни, очень высокопоставленный, пристроил меня научный центр, я ведь был по образованию ботаник. Так вновь началась моя «земная» жизнь. Уже в Москве. Столица, — тогдашняя столица, — сильно поменялась за прошедшие несколько. К лучшему или нет — сказать, не могу. Одна из пуль, — Алистер поднял чёлку и показал белёсый едва заметный шрам, — угодила мне в голову, от этого, вероятно, у меня периодически случались провалы в памяти. Я даже не могу точно сказать, как именно попал в группу ученых, занимающуюся камнем. Отчётливо я помню лишь с начала экспериментов. — Отлично, — потёр руки Коромыслов, — этот-то период меня и интересует. Значит, тебя назначили на руководящую должность? — Так записали уже после, чтобы свалить всю вину на меня. На деле же … на деле же я был кем-то вроде лаборанта. Как вы и сказали, находка камня наделала много шума и вскружила многие и без того ветреные головы. Я не был в их числе, хотя, что скрывать, новая работа нравилась мне. По началу, меня даже забавляло, что мне платят тот, кто, практически, подписал приказ к моему расстрелу. Позже мне это наскучило, позже — я всё возненавидел, но это не имеет отношения к делу. Итак, первый опыт, как вы знаете, нельзя назвать ни удачным, ни провальным. Нет, чисто с научной точки зрения, он удался, мы доказали то, что требовалось, но экстракт по-прежнему нельзя было использовать. Все, кого нам присылали, умирали либо на второй, либо на третий день.В итоге проект решено было свернуть. Однако такой расклад не устраивал Кремль. Москва, как известно ,слезам не верит, и нам было приказано искать дальше. А дальше — хуже. Дошло до того, что эксперименты предложили проводить на совсем маленьких детях. Якобы детский организм восприимчивее взрослого. А потом,уж не знаю с чьей подачи, выдвинули новую теорию… Дайте-ка сигаретку. Спасибо… Так вот, следуя этой самой теории, чтобы после введения экстракта не последовала смерть, его надо прививать с самых первых лет жизни, а лучше до неё. То есть они предлагали проводить опыты на детях, находящихся в утробе матери. Это было выше моих сил. Но что я мог сделать? Моё увольнение ничего бы не изменило, слушать меня тоже никто бы не стал. Оставался единственный выход… Не буду вдаваться в подробности, но выкрасть камень оказалось очень непросто. А потом я смалодушничал. Знаете, я вдруг подумал, а что если мы все ошибались? Что, если этот камень действительно чего-то да стоит, а наше оборудование просто не позволяет изучить его в должной степени? И тогда я решил передать камень Полевскому — моему бывшему коллеге, уволившемуся пару месяцев назад. Полевский, как вы понимаете, разделял мою точку зрения. Он был человеком дела, и я полагал, что он-то уж точно сможет правильно распорядиться «универсальным медикаментом». Это стало ещё одной ошибкой… Через два года Полевского расстреляют, как раз-таки, из-за камня. Но тогда я и подумать не мог, что о нашей встрече кто-нибудь узнает. — Ну, а что было потом? — Разминая в пальцах докуренную сигарету, спросил Коромыслов. — Ну, а потом я вернулся домой, собрал вещи в рюкзак и, видимо, забыл затушить окурок. Теперь на земле меня уже ничего не держало. — Так всегда бывает, когда во всём разочаруешься. К слову, чуть не забыл. — Коромыслов всё-таки выкинул сигарету и отряхнул пахнущие табаком ладони. — Ты же сменил имя, так? Ещё перед тем, как началась вся эта фантасмагория с камнем. А почему фамилию оставил? Из-за этого, кстати, я потом несколько лет кряду с архивами мучился: получилось, как будто, два разных человека. Один Геннадий Андреевич Прокофьев, расстрелянный в тысяча девятьсот тридцатом году, и другой — некий товарищ «А», пропавший без вести в начале пятидесятых. Он же, как я теперь понимаю, Александр Прокофьев. — Гордость, — просто ответил Алистер. Коромыслов понимающе улыбнулся. Кому-кому, а ж ему-то не надо было рассказывать, что такое задетое самолюбие. Поправив очки, Алистер осторожно спросил: — А что мне теперь за это будет? Ну… когда вы всё в архив занесёте? — Наверное, я всё-таки не буду тебя никуда заносить. — А разве так можно? — нет, но из-за одного нарушения, полагаю, ничего страшного не случится. Понимаешь, — предводитель провёл ладонью по лбу и прикрыл глаза, — если узнают, что это ты куда-то камень дел — тебя арестуют. Ведь когда ты его выкрал, ты уже летал, следовательно, был колдуном. — Я не колдун. — Да не в этом дело. Магией хоть какой-нибудь владеешь, летать умеешь — значит, колдун. Значит — виноват. — Но я же не знал! — Тихо звякнула ложка в чашке. Алистер прижал ладонь ко лбу. — Мне только через пару лет, когда я уже в Китае вместе с другими купцами был, про этот камень рассказали! Незнание, конечно, не освобождает от ответственности, но… — Думаешь, до этого будет кому-нибудь дело? — Коромыслов выпустил из-за рта дым. — Тут всё по уставу делают, мозгами пользуются редко. — И что теперь со мной сделают? — Ничего, я же сказал, что не стану заносить твоё имя в архив. Алистер закусил внутреннюю сторону щеки. На самом деле ему уже давно было всё равно. Прокофьеву казалось, что его только что вывернули наизнанку. Он никогда не рассказывал о той своей жизни, которая тянулась за пулевыми отметинами и белёсом от инея пустырём. Это было неприятно. Это было тяжело. Но хуже всего было то, что рассказывая о жене, дочери, матери, о себе самом, он будто бы пересказывал чужую, услышанную когда-то давно историю. За семьдесят с небольшим лет все его воспоминания выцвели и изветшали. Они стали такими же грубыми, как та стена, об которую стучали пули. Поэтому Алистер старался не думать о том времени. — Можно я пойду спать? — Тихо спросил Прокофьев, опуская пустую чашку в раковину. Адриан Константинович пожал плечами: — Делай что хочешь. Завтра я ещё кое-что у тебя уточню.