Предводитель одиннадцатого подразделения

Коромыслов просидел на кухне до двух часов, потом ещё час ворочался в постели, в три уснул, и, наконец, в семь его разбудил будильник. Почти не шевелясь, предводитель вслушивался в монотонное пиликанье мобильника, как вдруг осознал, что его разбудило нечто совсем иное. Что-то знакомое и в то же время неуместное. Запах. Запах и приглушённое шипение, шварканье, бульканье. Пахло маслом и чёрным жареным хлебом. Сообразив, что Алистер на кухне, Коромыслов отчего-то испытал раздражение. Он поднялся, накинул халат и, как оголтелый, метнулся из комнаты. — А, вы проснулись уже! Как раз к завтраку! Прокофьев стоял у плиты в одной из своих дурацких растянутых майек. На сковородке дымились сочившиеся маслом ломтики хлеба и подгоревшие помидоры с морковью. Переложив хлеб в тарелку, Алистер принялся отскребать потемневшие овощи. — Вот ведь зараза. Сковородка неровная, всё масло на одну сторону перелилось. Подгорели чуть-чуть. Ну, нечего — огурцы спасут дело. — Как интересно. — Раздражение исчезало так же внезапно, как появилось. Предводитель облокотился на тумбу рядом с Прокофьевым. — Ща, подождите минуточку! И вот забурлила ударяющаяся об раковину вода, по разделочной доске застучал нож. Алистер выглядел странно счастливым. «Странно» — потому что Коромыслов не представлял, как можно вообще хотя бы улыбаться после вчерашнего разговора. — А я смотрю, температура у тебя прошла. — Да… ночью получше стало. Алистер обернулся, но в эту минуту засвистел забытый на плите чайник. Вооружившись прихваткой, Прокофьев переставил на свободную конфорку. Обжёгся. Чертыхнулся, и снова обернулся к Коромыслову: — Чай с чем будете? — Без сахара, без сливок, а лучше вообще кофе. Правда, он кончился. — Да нет, я имел в виду, какой чай будете? — Без разницы. — Тогда иван-чай. Вновь зазвенела переставляемая посуда. Прокофьев завозился с ложками. — Послушай, — Коромыслов взял протянутую чашку и сделал осторожный глоток, — поговорить надо. — Я помню. — Это было произнесено спокойно и без улыбок. Прокофьев медленно отпил чая, но слишком громко поставил чашку на стол. — Ты вчера сказал, что отдал камень… этому, как его… — Полевскому. — Полевскому. А как по твоему, куда он его потом дел? — Честно говоря, мало представляю, хотя… — Алистер запнулся и снова сделал глоток. «Врёт, — подумал Андриан Константинович, — или хочет соврать». — Что «хотя»? Говори, это важно. — Полевский напоследок сказал кое-что. Мол, спрячет камень в надёжном месте. Ещё пошутил так, недвусмысленно. Как же это, Господи… — Алистер нахмурился и защёлкал пальцами, — что у всех под носом его закопает. — Значит, может статься, что камень до сих пор в вашем научном центре? — Нет, Полевской туда уже не смог бы вернуться. — А где он его тогда? — А я откуда знаю? — Алистер встал и поставил перед Коромысловым тарелку с ещё не остывшей едой.— Поешьте лучше. Андриан Константинович хмуро надкусил кусочек подгорелого хлеба. Решительно, больше из Прокофьева он вытянуть уже ничего не сможет. — Хотя, подождите, — засунув в рот то, во что превратились помидоры, Алистер оттёр губы тыльной стороной ладони, — у него то ли брат, то ли друг брата, археологом работал. И они всё какие-то раскопки проводили. Ну, не раскопки, а просто лазили по всяким старинным башням, часовням, подвплам… Может и камень где-нибудь там камень спрятали? Как раз выходит, что под самым носом у правительства. Ой, а что же вы огурцы не едите? — Да подожди ты со своими огурцами! Где? Где именно они лазили? — Ну, много где могли на самом деле, — Прокофьев задумчиво наколол на вилку кусочек огурца, — а вы в интернете пробейте, если у вас компьютер есть. Историк-то известный был — должно сразу вылезти, где и что он исследовал. — Как я тебе пробью, если ты даже фамилии этого брата… тьфу!.. друга не помнишь? — Так это и сам брат мог вполне быть. Попробуйте «Полевский» набрать, вдруг что получится? *** Когда Коромыслов звонил в театр — это не предвещало ничего хорошего. Когда Коромыслов звонил в театр утром — это предвещало катастрофу. В тот день телефонный звонок раздался неумолимо рано, и Константин Павлович мысленно перекрестился. — Алло, — хрипло произнёс он, но из трубки послышался неожиданно спокойный голос: — Константин Павлович, здравствуйте. Всё подтвердилось. Пробейте, пожалуйста, в интернете фамилию Полянкин… тьфу… Полевский. По-лев-ский. И посмотрите, не было ли такого историка или там археолога. Если найдёте, то прошерстите, чем и где он занимался. Особенно следует обратить внимание период с 1950 по 1952 годы. — Хорошо, — непонятно кому кивнул Зорин. — А если не найдёте, то просто посмотрите, какие исследования проводились на территории Кремля за то время. Фамилию запомнили? Запишите лучше. Прижав трубку головой к плечу, Константин Павлович быстро начеркал девять пляшущих букв. — А как его имя? — Этого я не знаю. Коромыслов отключился. Зорин шмыгнул носом и убрал телефон в карман. Ну что ж, не так уж и плохо. Правда, если поиски не увенчаются успехом, Андриан Константинович разнесёт весь театр. Но театр, конечно, мелочи — куда хуже было бы, если Коромыслов снова заставил ломать архивы. Охранник-то теперь от двери не отходит. Вчера заметил царапины на замке. Нахмурился, правда, сказать — ничего не сказал. И хорошо, что не сказал — опять-таки узнай об этом предводитель, всем шею бы взмылил. А узнай Долгоруков — распустил весь отдел. Зорин вымученно вздохнул. И за что ему, несчастному, такая участь? Ему ведь, собственно, до этого камня и дело некого нет, да только… Да только Коромыслову, черт, откажешь. Нет, по уставу, конечно же, Константин Павлович на него давно должен был заявить. Дело, как ни крути, подсудное. И всё-таки, если бы не Коромыслов, Зорина уволили бы уже раз пять. Андриан Константинович покрывал весь отдел. По натуре своей он был далеко не самым плохим человеком. Кричал, правда много, но и поводов для крика имелось предостаточно. Кто бы тут вытерпел? Так что Константин Павлович помогал, чем мог. Перепоручив поиски Полевского Анне, Зорин распорядился насчёт спектаклей и спустился в низ. Ёлка, поставленная в вестибюле, оставляла желать лучшего. Во-первых, она была чересчур маленькой, во-вторых, несмотря на величину, умудрялась занимать слишком много места, в третьих, была украшена шариками всего лишь трёх цветов — красного, белого и синего. От этого вестибюль напоминал предбанник сбербанка. «Отвратительно» — подумал Константин Павлович. Он велел снять шары и заменить их бумажными флажками, солдатиками и посыпанными блестками пластмассовыми балеринами. — И чтобы никакой мишуры! Под потолком решено было повесить красные гирлянды, тоже бумажные, а на стену тот самый наделавший недавно столько шума портрет Гофмана. К «Щелкунчику» Константин Павлович тяготел ещё с самого детства. Будучи мальчиком и проживая в то время под Питером, он попал на первый в своей жизни балет. Семья Константина Павловича была бедной, — билеты его матери достались случайно, — и блеск провинциального театра произвёл на семилетнего Зорина неизгладимое впечатление. От этого каждый Новый Год он выбирал одну и ту же тему. На противоположной стене, рядом с зеркалом, — иначе было никак, — прицепили такой же по размеру портрет Чайковского. И получалось, будто оба мастера глядели друг на друга. Это было далеко не оригинально, но вызывало какую-то смутную ностальгию. В голове сама собой начинала играть ломаная знакомая с ранних лет мелодия. Этого-то Зорин и добивался. Довольный сам собой Константин Павлович направился к Анне. Кабинет Понятовской находился всё в том же, смежном с архивами помещение. Правда, в сами архивы её пускали теперь только с охранником. Понятовской, что естественно, это всё очень не понравилось. Она была, как кошка, которая живёт в хозяйском доме, кормится из чужой тарелки, не ловит мышей, но, тем не менее, хозяйкой дома считает именно себя. Кончилось всё тем, что Анна обиделась на весь мир и совсем перестала ходить в архивы. По совместительству Понятовская являлась ещё кем-то вроде парламентёра, медиума, если это можно было назвать таким заковыристым словом, — она умела разговаривать с духами. Не с такими, вроде Идиота-Гусеева, а с теми, которые вообще не шли на контакт. Однако, услугами Анны, как медиума, пользовались весьма редко, и поэтому она целыми днями красила губы, пила ногти и ходила пить кофе. Этот раз не стал исключением. Константин Павлович без стука отворил дверь, Анна даже не подняла глаз. Она сидела за компьютером, напротив облезлой обклеенной вырезками из журналов стены. «Моцарты и Марии-Антуанетты» — подумал Зорин. Прокашлявшись ради приличия, он перешагнул порог и, как мог, строже спросил: — Вы нашли то, что я сказал? «То, что я сказал»… От собственных слов Константину Павловичу захотелось поморщиться. Звучало так, будто бы речь шла о каких-то сверхважных секретных материалах. А потому он на всякий случай добавил: — Я о Полевском. — Сейчас. — Зашуршали передвигаемыестопки отчётов, изящный палец ткнул в лежащий на столе листок. — Тут мало. Одна страница только, но что есть, то есть. Зорин взял листок и, не глядя, сложил его вдвое. — Хорошо. Кстати, хотел спросить… Как Соболева? Паспорт получила? Улетела? — Получила, но не улетела? — Это как это?! — А так. Хочет Прокофьева дождаться. Говорит, что без него никуда не уйдёт. — И вы ей не возразили?! Анна пожала плечами: — А это уже ваши заботы. Тем более, Коромыслов знает. Сказал, что может делать, что захочет, только пусть в вестибюле не особо отсвечивает. И то ладно. Значит, с Соболевой у него проблем уже не будет. Только теперь самому надо бы позвонить Андриану Константиновичу. Интересно, а он уже в театре или дома пока? Хорошо б, если дома. Слышать одно, а видеть при этом физиономию Коромыслова — совсем другое. Зорин возвратился в кабинет и набрал предводителю. Трубку никто не взял. Тогда Зорин позвонил на городской, но, опять-таки, не дождался ответа. Что такое? Андриан Константинович частенько не брал телефон, это не было чем-то из ряда вон выходящим, но дурное предчувствие змейкой скользнуло по сердцу Константина Павловича. Вроде сам просил перезвонить быстрее, а тут… Вдруг случилось чего? — Ну не берёт и не берёт, — не жилая думать о плохом, сам себе сказал Зорин, — не буди лихо, как говорится. *** — Может скорую вызвать? — Не надо! — Коромыслов произнёс это громче, чем следовало, и тут же, морщась, схватился за горло, — сейчас закончится. Дай полотенце. От соприкосновения с влажной тёплой тканью и в правду стало как будто легче. Андриан Константинович сдавленно выдохнул. Он лежал, вытянув ноги и откинув голову на сложенные грудой постельное бельё — подушка оказалась слишком тощей. Лоб пылал, во рту чувствовался гнилостный привкус, точно под больным зубом обильно кровоточила десна. — Вам бы поспать хорошо, — мягко поправив соскользнувшее полотенце, Алистер опустился на корточки. Предводитель только скривился на это предложение: — Не могу я спать. У меня дел выше крыши. — Тогда, может, перекисью? Это окончательно вывело Андриана Константиновича из себя. Привставая на локтях и пытаясь унять вдруг зашедшийся кашель, он, как на дурака, взглянул на Прокофьева: — Алистер, ты, может, чего-нибудь не понимаешь, но ни перекись, ни йод мне не помогут. Даже если ты сюда хирурга приволочёшь… Тебе, когда у тебя раны открываются, перекись сильно помогает? Нет. Вот и мне тоже. Предводитель одиннадцатого подразделения снова закашлялся и схватился за шею. Прокофьев протянул ему стока с водой. — И что вы такой упёртый? Поспали бы часок, так нет, всё бежите куда-то. — Мне работать надо. В одиннадцатом подразделение отчётов знаешь, сколько документов скопилось? — Ну да. Бумажек ваших! А много вы в таком состояние сделаете? Можно подумать, что без вас там все сгорит. Удар пришёлся ровно в цель. Андриан Константинович ничего не ответил. Только нахмурился и закрыл глаза. Его лицо выглядело спокойным, но пальцы до сих пор впивались в края мокрого полотенца. «Больно, наверное» — глядя на побелевшие костяшки, подумал Прокофьев. Сам он никогда не испытывал особой боли, когда шрамы открывались. Просто ложился и засыпал. Жаль, что Коромыслов такой упрямый. — Послушай, — Андриан Константинович, который вроде бы задремал, открыл глаза и повернулся к Алистеру, — там, в гостиной… ну, в большой комнате, в углу тумбочка есть. Её не видно за коробками. Ты их раздвинь и посмотри хорошенько: в одном из ящиков должна быть такая вещь, типа кулона или медальона. Большая очень, ты не ошибёшься. Она, скорее всего, в деревянной шкатулке лежит. — Хорошо. Алистер послушно прошёл в гостиную и раздвинул поставленный друг на друга коробки. В верхнем ящике хлипкой колченогой тумбочке не оказалось ничего, лишь пара блокнотов и пыльная исписанная вдоль и поперёк мелким подчерком Коромыслова тетрадка. А вот выдвинув следующий ящик, Алистер сразу нашёл, что искал. Украшенная скудной резьбой шкатулка, никак не хотела открываться. Алистер сломал аж два ногтя, прежде чем смог откинуть крышку. Наконец, проржавевший замок поддался. Сверху лежало удостоверение. То, которое выдавали колдунам, и которое требовалось продлевать каждый год. Обложка была синей. На первой странице красовалась маленькая фотография Коромыслова. А снизу, как полагается, шли имя, фамилия и даты. Уже настоящие: «Анри де Трюффо. Родился 15 ноября 1744 года, Марсель. Умер 30 ноября 1792 года, Париж. Магистр ордена Фэба с 1788 года. В 1820 году переведён в Москву. Предводитель одиннадцатого подразделения с 1831 года. И больше ничего. Наверное, у Алистера тоже должен был быть такой паспорт, только что вот что бы там написали: «В 1930 расстрелян. В 1952 проебал камень»? Отложив удостоверение, — Прокофьев не знал, как правильно именовать этот документ, — он снова полез в шкатулку. Пальцы зацепились за широкую ленту. Верно, это была та самая подвеска. Огромная восьмиугольная звезда из выкрашенного облезшей лазурью металла, была инкрустирована камнем жёлтого цвета и зачем-то несколько раз обёрнута куском старой салфетки. Когда Прокофьев протянул её предводителю, тот сразу же нацепил подвеску себе на шею. — Отвратительная вещь, — выдохнул он, накрывая звезду ладонью. — Похожа на детскую погремушку. Раньше куда лучше было. — А как было раньше? —вновь опустившись рядом с изголовьем, спросил Алистер. — Ну, раньше этот вот камушек был вставлен обычный перстень. А потом старый маразматик Бертолуччи переделал его в то, что ты видишь. Безвкусица страшная. Знаешь, — Коромыслов медленно провёл пальцем вдоль мутно поблёскивающего камня, — ведь эта безделушка родня тому красному камню. Только разительно слабее, в этом, собственно, всё и дело. — А зачем он тебе вообще? — Прокофьев невольно перешёл на «ты». Коромыслов заметил это, но возражать не стал. — Ну, как тебе объяснить? Вот сколько лет прошло с твоего расстрела? Около восьмидесяти, верно? А с момента, как я … умер — двести с лишним. Это много даже для обычного проклятия, а что уж говорить о непроизвольном? Ни одна магия не живёт дольше положенного ей срока. Пятьсот лет — потолок, да и то в редких случаях. — А как же проклятия всех этих Тутанхамонов, пирамид, гробниц? — Ну ты сравнил! Гробницы сколько закрытыми стояли? Заклятия веками дремали, а я… жил, дышал, не высыпался, ходил на работу эту треклятую. — И камень может тебе жизнь продлить? Он что, типа философского? — Да, вроде того. — Коромыслов вновь закашлялся, но уже не так сильно, — он для не просвещённых большого вреда не представляет, камень как камень. А вот те, кто знает, что он на самом деле, ещё тех дел наломать могут. Этот камень, понимаешь ли, даёт неограниченную власть. Ну, как неограниченную? Достаточно большую. Поэтому, когда он исчез в начале 1794 года, все сначала взбаламутились, а потом вздохнули спокойно — нет его, и славу Богу. Теперь опять всё сызнова началось. Верховники, — слышал же о них? — всё точно с ума посходили. Ищут, роют. Их, в принципе, тоже понять можно. Этот камень, так вышло, очень плохо изучен. Никто точно не может сказать, как он поведёт себя, в той или иной ситуации. Один раз он уже попал к вам в организацию. Ты сам говорил, сколько из-за камня этого людей полегло, и, заметь, тогда ведь дело совсем не о колдовстве шло. А теперь представь, если он попадёт в руки какого-нибудь очень сильного колдуна, ко мне например. Никто ведь не поручится, что я камень чисто для продления жизни буду использовать. Вот верховники и разволновались. Присев на кровати, Коромыслов сдёрнул с шеи полотенце и провёл ладонью вдоль горла. — Прошло. Ладно, мне на работу пора. — Это как «на работу»? — Прокофьев вскочил следом и перегородил предводителю путь. — Что, прямо сейчас собрался? А вдруг опять пойдёт? — Не пойдёт. Неглаженый пиджак Андриана Константиновича сам по себе спорхнул со стула и упал прямо в руки хозяину. Коромыслов взглянул в висевшее в коридоре зеркало и, как показалось Алистеру, поморщился. — Вечером ещё кое-что обсудить надо будет. — Опять? — Да. — Хозяин — барин. Прокофьев сухо усмехнулся. Он стоял, сложив руки на груди, и молча наблюдал, как Андриан Константинович завязывает шнурки. Его так и распирало ляпнуть что-нибудь гаденькое. Но подумав хорошенько, Алистер решил, что найдёт для этого более подходящее время. Да, Коромыслов был сволочью. Неблагодарной и надменной сволочью. Но всё-таки эта сволочь делилась с Алистером сигаретами и не ставила барьер за дверью. Это Прокофьев подметил с самого первого дня. Сначала подумал — забыл, но только ни на второй, ни на третий день барьер не появился. Один раз Прокофьев даже вышел на улицу, но почему-то не сбежал. А вот теперь бежать не было форы. И совсем не потому, что попробуй он дать дёру, Коромыслов сообщит, куда надо. Просто Прокофьеву было жалко Андриана Константиновича. Вот что у него за жизнь была все эти годы? Дом — работа — архивы — работа. Тут и не таким станешь. Захлопнув за Коромысловым дверь, Алистер включил газ — отопления в квартире пока ещё не дали. Синее подрагивающее пламя отчего-то заставило Прокофьева снова подумать о предводителе. Он до сих пор злился на него, и сам не понимал от чего. Ну что за ребячество, право слово! Так мать обижается на двадцатилетнего сына, который вышел в мороз без шапки. Так брат злится на сестру, когда та, вместо того, чтобы сесть в трамвай, идёт пешком под дождём. Наверное, это такое врождённое, но давно мутировавшие чувство милосердия. Ты не можешь ничего поделать, и сердишься на того, кому по должен сочувствовать. А, впрочем… Ну не дурак ли этот Андриан? Анри. Всё ноет, как свою работу ненавидит, а сам цепляется за неё из-за всех сил. Думает, что без него там всё развалится. Кабы не так. Просидел двести лет, в бумажках лазая, а теперь умирать страшно. Естественно! Алистер достал сигареты и щёлкнул зажигалкой. Летать, как он, конечно, не всем дано, — хотя что-что, а летать Коромыслов точно должен уметь, — но не губить же себя вот так? — А может, это просто я от земли отвык, что мне теперь всё диким кажется? — Сам у себя спросил Прокофьев. Докурив сигарету, он выключил газ. Ещё раз перечитал удостоверение Коромыслова, бессовестно открыл другие два ящика тумбы, закрыл их и вытянулся на кушетке. От скуки хотелось повеситься. Надо бы попросить Сволочь-Коромыслова, чтобы он притащил каких-нибудь сканвордов или, на худой конец, журналов. Пока что же приходилось довольствоваться «К востоку от переправы».