Предводитель одиннадцатого подразделения

Смс-ку от Зорина Коромыслов прочитал уже в машине. Не ответил. Захлопнул мобильный и едва удержался, чтобы не вышвырнуть его в окно. Снова осечка. Промах. Вернее, как промах? Повлеского-то они нашли, а вот где именно историк проводил свои работы – нет. О нём вообще было подозрительно мало сведений. Прокофьев говорил, что его брата потом расстреляли. Что ж это многое объясняло. Особенно, если самого историка тоже в итоге приставили к стенке. Нету тела — нету дела. Полная засекреченность. — И что теперь делать? — Постукивая указательным пальцем по колену, вслух сказал Андриан Константинович. Ещё ни разу он не был так близок к отчаянию. — Что делать?.. Ехать в театр уже не имело смысла. Подниматься назад в квартиру – тоже не особо хотелось. Будь Коромыслов хоть чуточку порассудительней, он бы всё-таки вернулся назад, проспал бы часиков эдак пять, и вечером, предварительно приняв душ, уже спокойно решил, что делать. Но предводитель не принадлежал к числу людей здравомыслящих. А потому, чтобы не наделать глупостей, ему пришлось крепко сжать руль руками и два раза повторить себе: — Сейчас ты поедешь в какую-нибудь забегаловку, напьёшься там, полезешь в драку, и завтра тебя уволят. А если тебя уволят, о камне можешь уже и не думать. Иди домой. Не помогло. Пить, правда, тоже расхотелось. Второй мыслью Коромыслова было прижать Алистера к двери и выбить из него всё, что тот только знает о камне. Но её, предводитель тоже быстро отбросил. Толку кричать, махать кулаками, если Алистер всё равно ничего не помнит? Коромыслов поджал губы. Мимо, назойливо вопя сиреной, пронеслась полицейская машина. Андриан Константинович вздрогнул и крепче вцепился в руль. В овальном зеркале заднего вида отражались его усталые покрасневшие глаза. А через лобовое стекло тянулась широкая улица. По бокам шли два ряда невысоких домов. Все эти маскароны, атланты и фризы давно приелись взгляду Коромыслова. Боже, как же хочется уехать отсюда. Махнуть куда-нибудь в далёкую тёплую страну, где нет ни слякоти, ни одиннадцатого отделения. Только для начала надо придумать, куда ехать сейчас. Коромыслов взглянул на часы – только одиннадцать. Ох, если бы он только знал где искать – чёртов Полевкий со своими исследованиями попутал ему все карты. И тут Андриана Константиновича осенило. Он повернул ключ зажигания и надавил на педаль. Через пятнадцать минут машина Коромыслова уже стояла возле театра. Предводитель громко хлопнул ладонью по столу Зорина: — В каком году умер Полевский? Константин Павлович подскочил на стуле и чуть не свалился с него. — Так ведь вы только про его работу спрашивали… — Я спрашивал не только про его работу. Я спрашивал… — вздохнув, Коромыслов продолжал уже тише — шрам на горле ещё давал о себе знать: — Я спрашивал о Полевском и его работе. Так, когда он умер? — Минуточку… Зорин засуетился. Коромыслов снова вздохнул. В последнее время он не выносит, когда кто-то шелестел бумагами. Наконец, спустя полминуты мучений, в руках у предводителя очутились три пахнущие типографской краской листка. На первом были распечатаны фотография Полевского и его полное имя. Оказывается, историка звали Андреем Арсеньевичем. Это был статный широкоплечий мужчина, с открытым лицом, крупным носом и светлыми, должно быть голубыми глазами. Костюм на нём был скромный, но опрятный. На щеках — едва заметные шрамы от угрей. В общем, ничего особенного. Вторая же страница с краткой биографией историка также не сообщила о ничего нового. И вот тогда-то сработало правило трёх. Анна, видимо, не удосужилась изменить шрифт, и места на бумаге не хватило – последний абзац пришлось допечатывать на третьем листке. — Пропал без вести в середине 1952 года, — прочитал Коромыслов, почти что не хмурясь, — так я и предполагал. Константин Павлович, вот объясните мне ради всех святых, а раньше об этом упомянуть никак нельзя было? Вы хоть понимаете, что это самое «пропал без вести» означает? — Нет, — честно признался Зорин, забирая назад бумаги. — Это означает, что этот Андрей Арсеньевич у нас в архивах имеется — он же с камнем был связан. А там-то уж точно указано и где он работал, и где жил, и сколько незаконно нажитых детей имел! — Но архивы ведь под печатью. Тут Коромыслов поспорить не мог. Закусив губу, он задумчиво обвёл взглядом кабинет Зорина: всё те же груды книг в углу, всё те же зелёные обои и острый запах отсыревшей бумаги. Следы подгоревшего кофе на выдернутой из розетки старенькой плитке. При желании, в кабинете Зорина в можно было бы жить. У противоположной столу стены стояло оставшиеся с советских времён канапе. Красивое, если не считать отходящей по краям обивки. А на подоконнике поблёскивал недавно купленный электрический чайник. Правда, Коромыслова больше интересовал огромный лакированный сервант с резными дверцами. — Итак, — протянул Андриан Константинович, барабаня пальцаит по столу, — архивы – это сыр, а дверь — мышеловка. Но другого выбора у нас нет. Чтобы наложить печать, нужно разрешение всех семерых верховников. Не думаю, чтобы Долгоруков стал нарушать устав из-за меня одного. Это не в его правилах. А значит, всем уже известно, что я под подозрением. Из чего следует, что позвонить, скажем, в Петербург и под каким-нибудь предлогом попросить выслать нужную папку – глупо. Идти на риск я могу только, если точно уверен в результате. А я не уверен. Нужно всё хорошенько обдумать. Из коридора послышалась знакомая мелодия. «Чайковский» — догадался Андриан Константинович. Только что именно? Похоже на «Лебединое озеро». Да, должно быть,оно. Музыка, до того спокойная, стала нарастать. Осторожно зазвучали первые тревожные ноты. Вступили трубы. И вот уже воображаемые тучи затянули безбрежное небо, налетел ветер и сорвал последнюю листву с гнувших тоненькие стволы деревьев. Андриан Константинович плохо разбирался в музыке. Он вообще не очень жаловал искусство. Исключением были двое поэтов. Лафонтен и Гумилёв. Первого Коромыслов прочёл ещё в юности. А вот чем ему приглянулись стихи Гумилёва, оставалось открытым вопросом. Просто нравились. Не до такой степени, чтобы хранить тощий томик где-нибудь на полке, но Гумилев, по крайней мере, не раздражал Коромыслова. Так было до недавних пор. Одна фамилия поэта вызывала в голове определённые ассоциации, а те, после знакомства с Прокофьевым, вызывали другие. — Андриан Константинович, так что делать будем? Коромыслов потёр виски. А действительно, что делать? Ситуация не была критической. Времени у предводителя было достаточно. Но это время исчезает, едва Коромыслов попытался сделать ход. И не дай боже, ход этот окажется неверным. Коромыслов вновь мысленно отметил, что действовать надо только наверняка. От этого «наверняка» ему с силой захотелось стукнуть по чему-нибудь кулаком. — Смотрите, Константин Павлович, — сказал предводитель, кладя перед Зориным три простых карандаша, — перед нами три… нет, пусть будет четыре двери, и за некоторыми из них прячутся тигры. Понимаете? Так вот, главная трудность заключается не в том, какую именно дверь открыть, а в том, сколько всего тигров. Их может быть двое, трое, а может быть… — Четверо? — Верно — четверо. Первая дверь — это послать Анну в архивы, под предлогом, что Полевский нужен нам по иному делу. Вторая — заставить её выкрасть папку, третья — попробовать взломать дверь, ликвидировав, скажем, усыпив хлороформом, охранника. Четвертая — рискнуть и позвонить в какой-нибудь из филиалов. Итак, про вторую и последнюю дверь можно смело забыть, — Коромыслов отодвинул два карандаша в сторону. — Осталось только решить, какую из оставшихся открываем. — Я думаю, открывать надо первую. — Теперь пухлая рука Зорина потянулась к карандашу.— Так больше времени выиграем. Мало ли, что там могло понадобиться. А для отвода глаза захватим ещё пару архивов. — Хорошо,— оживлённо кивнул Коромыслов, — Не гениально, но хорошо. А если спросят, для чего потребовались архивы, предъявим им Прокофьева. Скажем, мол, очередной «пропавший» с амнезией. Ничего, кроме места работы не помнит. Поднявшись с места, предводитель оправил полы задравшегося пиджака: — Запрос подадим на днях, а пока давайте-ка, лучше займёмся своими прямыми делами. Есть что-нибудь интересное на примете, а, Константин Павлович? — Да вот, на Кузнецком опять Гусеев распоясался. Но там ничего любопытного. Не думаю, что вас заинтересует… — Отчего же, — улыбнулся Андриан Константинович, —очень даже. Поехали. Впрочем, идея урезонить разошедшегося духа оказалось не самой успешной. Едва завидев Коромыслова, Гусеев почувствовал важность. Как итог, пришлось созывать пол подразделения. Анна окурила помещение ладаном. Зорин попытался договориться по-деловому. Не помогло ни первое, ни второе. В конце концов, Коромыслов махнул рукой и вышел на час покурить – полчаса проторчал в кафе, ещё полчаса — в футбольном пабе. По возвращению ситуация не улучшилась. — Ничего не выходит,— поднимаясь с груды покрытых брезентом досок, Кивнула Понятовская, — ему нравится, что мы сидим здесь и слушаем его. — Тогда давайте уйдём? – Живо предложил Андриан Константинович, — я, честно говоря, уже раскаялся в идее убить целый день на идиота, который всё равно не будет нас слушать. — Да в том-то и дело, что если мы уйдём, Гусеев начнет опять пугать прохожих. Коромыслов матюгнулся и сплюнул в пол. — Жаль, что тебя, скотина, даже пнуть нельзя, — прошипел он, глядя на кружащий под потолком силуэт. Михаил Платонович Гусеев напоминал толстого петуха. Он умер где-то в начале XX века, но по какой-то причине был обряжен в простую хлопковую рубаху и чёрные шаровары. Голос у Гусеева был густой, басистый, взгляд масленый и самодовольный. Пролетев сквозь Коромыслова, Михаил Платонович затянул «Вечерний звон». Анна раздраженно вздохнула. Зорин в который раз взглянул на часы. — Да езжай ты уже в свой театр! — Не выдержал предводитель, — без тебя балерины, конечно, на сцену не выйдут! Константин Павлович покраснел, заизвинялся, но всё-таки осторожно засеменил к выходу. В итоге из сотрудников одиннадцатого подразделения, не считая самого предводителя, на чердаке остались только Анна и ещё двое стажёров. Коромыслов ещё раз вышел покурить. Домой он вернулся лишь к половине десятого. Отведя мокрые от снега волосы, предводитель привычным жестом поставил на стол бутылку. — Выпьем? *** Холодный воздух ударил в лицо. Коромыслов провёл ладонью по волосам, пропуская длинные пряди сквозь пальцы. — Послушай, ты бы хоть радио купил, что ли, — Алистер закурил и тоже подошёл к окну, — а то у тебя так совсем со скуки помереть можно. — Не люблю музыку, — пожал плечами Андриан Константинович, — аа и вообще шум. Теперь не любил. Шум у Андриана Константиновича ассоциировался с толпой, а он не выносил толпы. Не любил он и тишину. Но к ней предводитель одиннадцатого подразделения был, по крайней мере, привычен. Тишина преследовала Коромыслова везде. Дома — тиканьем часов и рёвом машин за окном, иногда свистом чайника. В театре — шелестом бумаги и приглушённой, доносящейся из-за тонких стен музыкой. Затушив сигарету о заваленный газетами подоконник, Коромыслов захлопнул форточку. — Я тебя скоро отпущу. Подожду ещё недельку на всякий случай, а после нового года лети, куда хочешь. Алистер молча кивнул. Сегодня на нём была одна его страшных цветастых футболок, родом из семидесятых. Поверх малиново-белых темнели ровно вышитые буквы. — Ну-ка, выпрямись. Прокофьев почти по-солдатски вытянулся, выставив впалую грудь. — Bombing for peace is like fucking for virginity. Мда… В театр в ней не вздумай заявиться. Коромыслов сделал глоток чая — бутылка коньяка, уже пустая, стояла на полу около раковины. Там же валялась смятая пачка сигарет. В доме Андриана Константиновича, что в первом на Лубянке, что в этом, всегда царил беспорядок. Бардака не было, — его Коромыслов не терпел, как и толпу — но не было и уюта. Квартира предводителя выглядела так, будто бы тот только что в неё въехал или, напротив, собирается съезжать. И дело было совсем не в не разобранном чемодане. — Послушай, я у тебя вот что всё хотел спросить, — Андриан Константинович оттёр рот кулаком и сел на табуретку, —ты чего сюда вообще вернулся? Я имею в виду, как так вышло, что ты к нам в подразделение попал? Алистер махнул рукой: — Да по глупости. О вашем учреждении давно знаю, хотел залететь погреться чуть-чуть. Вот погрелся. Я, — он сдавленно выдохнул и провёл ладонью по лбу, — всегда, когда в Москве бываю, прилетаю сюда. К дому, имею в виду. Что-то вроде традиции, понимаешь? Дань памяти. — Ностальгия? — Она самая. — А с Питером так же? — С Питером — нет. Коромыслову хватило ума, чтобы не спросить «почему». Почему — было понятно и без этого. Неудивительно даже если Прокофьев так ни разу и не навестил могилы жены и дочери. Хотя их, верно, уже давно сравняли с землёй. «И хорошо» — подумал Коромыслов. Та жизнь, тянувшаяся за полем и серой бетонной стеной, была потеряна. Остались только воспоминания. Никчёмные и путанные, как порезанная киноплёнка, они не вызывали никакого отклика. Это и было хуже всего. — Кстати, давно хотел спросить, а с тобой-то что случилось? — Алистер похлопал ладонью по шее и улыбнулся, — тоже отчаяние? — Напротив. Я, в отличие от тебя, смерти не искал и до беспамятства не напивался. — Зато горланил Марсельезу на площади Согласия. — Тогда она называлась площадью Революции. И я вижу, в документах у меня ты всё-таки порылся? — Удостоверение само выпало. — Пожал плечами Прокофьев. — Ага, и открылась тоже само. Кстати, ты кое в чём ошибся, — Коромыслов выдернул из пальцев Алистера сигарету и сделал затяжку, — Марсельезу я не горланил. Может быть, ты невнимательно читал, но в моём имени есть приставка «де». — Больше чем уверен, что в имени Эгалите она тоже была. — Один – ноль, но, тем не менее, в этом отношение мы с тобой по одну сторону баррикад. Странно даже. — А что странного?— Прокофьев вдруг поднялся и нагнулся к плите. Его тень скользнула от угла кухне и задрожала рядом с Коромысловым. Из-за ненавистной лампочки стены казались грязно-жёлтыми. — Или ты думал, что я красноармеец? — Старая чугунная сковорода стукнулась об конфорку. Алистер полез в ящик за маслом. — Честно признаться, по началу — да. Революционер или просто солдат какой-нибудь. Ты похож на военного — треплешься о мире и любви, слушаешь придурков этих своих гнусавых. Типичное поведение для тех, кто в прошлом наделал дел. — Да я и оружия ни разу в жизни в руках не держал, — беззлобно пожав плечами, признался Алистер. Плеснув немного воды в сковороду, он высыпал туда остаток найденных макарон. То, что этим макаронам невесть сколько лет и что остались они ещё от прежних хозяев, Коромыслов говорить не стал. Хотя, вряд ли это смутило бы Прокофьева. — Подай, пожалуйста, во-он ту баночку. Коромыслов молча протянул пёструю банку. В ней находился какая-то приправа – красный порошок вперемешку с сушеными травами. — Ну и прожорлив же ты. Как ни приду — всё жуешь что-нибудь. — Это от того, что я обычно одними крекерами да лапшой питаюсь. Мне простительно. Так что ты говоришь, с тобой случилось? — Ничего особенного. Был заговор. Заговор открыли. Заговорщиков казнили. Это, если рассказывать вкратце, а если не вкратце, то… дай-ка мне ещё одну сигаретку… Ага… Если не вкратце, то скажем так: жил во Франции один шевалье и был он до смерти влюблён в одну женщину. В фрейлину из свиты королевы. А та женщина даже не знала о его существовании. Потом началась революция. Падение Бастилии, поход на Версаль, побег в Варенн… В общем, ту женщину арестовали вместе с королевской семьёй. И шевалье решил спасти её. Да только вот… Выпустив изо рта дым, Андриан Константинович вновь провёл ладонью по волосам. От пряного запаха специй щипало глаза. Алистер помешивал липнущие ко дну сковородки макароны лопаткой. — Так что было дальше? — спросил он, открывая томатную пасту. Коромыслов дёрнул плечами: — А ничего хорошего. Меня арестовали, гильотинировали. А когда я пришёл в себя, выяснилось, что та женщина уже мертва. Ее казнили вслед за королевой. Больше мне во Франции делать было нечего. — Вот как? — Алистер поджал губы.На минуту воцарилось молчание. Слышно было только, как тикают часы в соседней комнате и крутится барабан стиральной машины. — Андриан? — Прокофьев вдруг коснулся руки предводителя и осторожно, точно опасаясь, выпада, подался вперёд: —Та женщина… Эта была королева? — Королева, — глухо отозвался Коромыслов, - как догадался? — Ты её ни разу по имени не назвал. А не называют, как известно, тех, кого любят. Андриан Константинович промолчал. Опять прав. Чертовски прав, зараза. То имя было сокровенно для Коромыслова, неприкасаемо и свято. Произнести — означило бы осквернить. Даже теперь, когда не было уже той, которой оно принадлежало, Андриан Константинович не сумел сплести вместе заветные пятнадцать букв. Ибо знал, какой болью они отдадутся на солнечном сплетении. Всё пришлось бы переживать сызнова: поход на Версаль, заключение, гильотину, и крики, крики, крики… От поднявшейся изнутри ненависти, у предводителя закружилась голова. Этот разговор не стоило начинать . Коромыслов выплеснул остатки чая в грязную раковину. — Мне завтра вставать рано. Пойду посплю. И конечно же он не уснул. Бессонница давно стало чем-то привычным для предводителя. Коромыслов пытался заставить себя думать о камне. В итоге проворочавшись с двадцать минут, он решил, что брать архивы в открытую – глупо, и дверь всё же придётся ломать. Предводителя, что он так легко принял это решение. Он никак не мог сосредоточиться на главном – мысли то и дело уходили в другую сторону. Всё же тревожить старые раны, пусть затянувшиеся, не оставившее даже рубца, — дурная затея. Потому что после рубца всегда остаётся след. След этот не исчезал уже насколько столетий. Коромыслов сам не давал ему исчезнуть. Почему? Бог весть. Видно, есть всё-таки в человеческой природе некая врождённая тяга к страданию, этакой священной боли. Как будто, если эта боль исчезнет, станет ещё только хуже. Анри де Трюфо погасил свой долг головой. Андриан Константинович остался жить. И предал. Не в этом-то ли крылась первопричина? Он уже не смог бы спасти королеву. Нет, это решительно было невозможно. Но он мог попытаться. Вместо этого Коромыслов неделю провалялся в беспамятстве. Покинув Францию, шевалье де Трюфо отправился в Рим. А уже там узнал, что великий магистр ордена Фэба скончался. То, что на место Бенвенуто Бертолуччи избрали именно его, тоже было неожиданностью. Во-первых, за де Трюфо не водилось никаких особых заслуг, а во-вторых, избрать на роль магистра человека бессрочного было большой ошибкой. Должно, Бертолуччи сам назначил де Трюфо в свои приёмники. В таких случаях Собрание Одиннадцати, — нечто вроде комитета, выбирающего магистров, — мало чего могло поделать. Де Трюфо велено было забрать все бумаги покойного Бертолуччи, а вместе с ними и камень. Только вот камня на месте не оказалось. А это уже большого удивления не вызвало. В последние годы Бертолуччи вёл себя странно. Сказывался преклонный возраст. И когда покойный магистр стал обвинять во всех своих злоключениях камень, его решено было изъять. Правда, слать это так и не успели. С горем пополам выяснили, что следы камня теряются в Санкт-Петербурге, в котором Бенвенуто бывал в 1745 и 1758 годах. Таким образом де Трюфо оказался в Российской империи. В России его ордену покровительствовал Павел I. Он был один из трёх монархов, посвящённых в тайны братства. И так же, как и двое других, не пережил XVIII век. Едва увидев Павла, — это было начало девятнадцатого столетия, — де Трюфо понял: он не жилец. И наверное, понял это не он один. На лице императора лежал отпечаток смерти. В середине XIX века, когда их существование ордена окончательно утратило всякий смысл, один из старейшин выдвинул почти революционное предложение: распустить орден и создать новый орган, отвечающий за учёт и перечень всех колдунов и иже с ними. Кто именно вынес это предложение, так и осталось неизвестно. Тем не менее оно было принято. Некогда великого ордена больше не существовало. Шевалье перевели в Москву, а там, видно по приказу пробившегося в Собрание Одиннадцати Долгорукова, его назначили главой местного подразделения. Правда, было одно условие – сменить имя на русское. В тот же год за Собранием Одиннадцати закрепилось новое прозвище – «Верховники». Самое смешное, что среди них был, как минимум, один настоящий верховник. Верно, поэтому Долгоруков позже тоже поменял имя. Елизар Лукич Долгоруков был русским. Не как Коромыслов – на бумаге, а по-настоящему. В орден Фэба граф вступил ещё при Петре, а в 1799 -ом познакомился с Коромысловым. В 1801-ом, в год смерти Павла I, судьба свела их снова. Это было началом дружбы. Они могли бы оставаться друзьями и по сей день, но в какой-то момент трещина, до селе не замечаемая обоими, превратилась в выбоину. Стена начала рушиться. Поворочавшись ещё немного, предводитель поднялся и накинул на голые плечи халат. Благо, Алистер ещё сидел на кухне. — Там сзади тебя шкафчик, а в нем бутылка. И заодно достань два стакана.