Предводитель одиннадцатого подразделения

На следующее утро Коромыслов позвонил Зорину, сказал, что не придёт и велел уничтожить всю распечатку по делу Полевского. Так он назвал те три жалких листка, до сих пылящиеся у Зорина на столе. О том, чтобы отправить Анну в архивы, теперь и речи быть не могло. В конце концов, к этому вопросу Коромыслов вернулся только спустя неделю. Все семь дней, не беря в расчёт первого, оба телефона Андриана Константиновича были отключены. На стук в дверь он тоже не отвечал. Сначала Зорин даже подумывал, запустить в квартиру предводителя Августа, — котяра уже не раз проделывал этот фокус, — но поразмыслив как следует, решил, что ничем хорошим подобная затея не кончится. Надо было ждать. В итоге 28 декабря Андриан Константинович объявился сам. Небритый, в грязном пиджаке и мятой больше обычного рубашке. Спустившись в помещение буфета, он взял два стакана кофе и уселся за самый дальний столик у заклеенного калькой окна. — Смотри, — Анна пнула локтем Машу, кивая в сторону Коромыслова, — пришёл, наконец! А выглядит-то как. Небось, пил всё это время. — А с ним всё хорошо? — Соболева украдкой взглянула на Коромыслова, но тут же смущённо отвернулась. Она боялась, что если предводитель заметит, что они шепчутся, ей влетит. — Да что с ним станется? Если бы опять рана открылась, он бы сейчас здесь не сидел. Или хотя бы свитер под горло надел, а на нём, вон, даже галстука нет! Воротник расстёгнут, двух пуговиц не хватает… Анна махнула рукой и принялась дальше ковырять пластмассовой вилкой салат. Коромыслов, всё это время слушавший краем уха их разговор, зевнул. Сейчас ему было не до стычек с подчинёнными. Допив свое кофе, Коромыслов поднялся в кабинет Зорина. — Значит так, тридцать первого будем взламывать дверь. С охранником я разберусь, ваша же задача проследить, чтобы Понятовский явился вовремя. — Хорошо, — кивнул Константин Павлович, — это я сделаю, только… — Что? — Андриан Константинович, а вы уверены, что игра стоит свеч? А если мы опять ничего не найдём? Помните, как с Прокофьевым было? — Прокофьев нас с фамилией запутал. Тут же — другое дело. Надо взламывать дверь. Я, в принципе, догадываюсь, где камень может находиться, но действовать наугад… — Коромыслов покачал головой, — надо взламывать дверь. И, Константин Павлович, я вам уже говорил, но напомню снова: время у нас есть лишь до тех пор, пока мы не сунемся в архивы. Там уже рассусоливать будет нельзя. Плюс ко всему, даже если я и успею забрать камень, обладание им ещё ничего не гарантирует. Так что забронируйте мне на тридцать первое авиабилет до Питера, а потом закажите ещё один железнодорожный в Париж. Только звоните из будки. — С Московского вокзала? — Уточнил Зорин. — С Ленинградского. Что-что, а путать следы у меня хорошо получается. — А назад на какое? Андриан Константинович устало взглянула на Зорина. Прикрыв глаза, он потёр левый висок: — Ни на какое. Константин Павлович, вы вот вроде и не глупый человек, а глупости спрашиваете. Ну, какой «назад»? Меня бы в Париже не нашли. Я же теперь, как минимум, года два в бегах буду… — Значит, что же, — поднял голову Зорин, — вы сюда больше уже не вернётесь? — Не вернусь, — кивнул Коромыслов. — Доставайте коньяк. Выпить напоследок мы с вами ещё успеем, а сейчас так, считайте, репетиция. Мда… Коромыслов передёрнул плечами. — Что такое? — Зорин достал бутылку и полез за стаканами. — Да так, ничего. Холодно. От слова «репетиция» стало не по себе. Предводитель не был склонен к суеверию, и всё-таки неприятно закололо на солнечном плетение. Репетиция. Это всё равно что Новый год тридцатого встретить. — Смотрите, какой план. — Коромыслов сел на диван и закинул ногу на ногу. — Тридцать первого, насколько я понимаю, театр будет работать? Значит так, в семь утра вы открываетесь, как обычно. Распоряжаетесь насчёт репетиций — или что там у вас?— и вообще ведёте себя как можно естественнее. И да. После того как я взломаю архивы, не вздумайте звонить мне из театра и вообще с городского. Номер новой сим-карты я вам потом напишу. — Полагаете, будут прослушивать? — Константин Павлович сделал глоток коньяка. — Обязательно. Поэтому делать придётся всё быстро. Но, — Андриан Константинович достал из кармана новую пачку сигарет, — вы не волнуйтесь, с вас ничего откровенно уголовного не потребуется. По вздувшемуся паркету скользнул рыжий блик. В зажигалке кончился бензин, и Алистер отдал Андриану Константиновичу свои спички. Сегодня курить хотелось особенно сильно. — И вот, что ещё кое-что. Сожгите вы все архивы на Прокофьева и заведите новый. Всё с чистого листа, так сказать. — Будет сделано. А на какое имя? — Имя? — Коромыслов потёр подбородок. — Давайте, будет Антуаном де Шуазелем. Роялист, принимал непосредственное участие в побеге Людовика XVI в Варенн. Казнён 1792 году. А там пусть Долгоруков голову ломает. Прокофьев-то по-французски ни слова не помнит… Ну, ладно, я пошёл домой. — Как домой? — Зорин поднялся и отставил коньяк, — так половина же отчётов не разобрана. Андриан Константинович снова достал сигареты. Обернувшись, он подмигнул Зорину: — Их тоже сожгите. А потом, когда Верховники хватятся, скажите, что это я велел выбросить. Всё равно, к тому времени я уже буду в Париже. Или на том свете. Коромыслов соврал. Бумаги он разобрал ещё днём. Всё-таки дворянскую честь так просто не пропьёшь, даже за двести лет. Кстати, насчёт алкоголя… Заехав по дороге в магазин, предводитель взял две бутылки шампанского. Хотел три, да побоялся, опять не встанет утром. — Поздравляю — ты теперь у нас Антуан де Шуазель, — сказал он, перешагивая через порог и стряхивая с пальто снег, — тысяча семьсот сорок седьмого года рождения. Алистер даже не поднялся с дивана: — Какие почести. И что мне теперь перед в знак благодарности на колени встать? — Ну, ты делай, что хочешь, а лично я предлагаю выпить. Погода хорошая, полетели на Спасскую? — Не хочу. Нахмурившись, Коромыслов отставил пакет. — А ты чего какой мрачный? У нас обычно наоборот, или, может, это я вчера что-то по дури ляпнул? Извини в любом случае. Прокофьев ничего не ответил. Молча поднялся и стал натягивать кеды. Ехали тоже в тишине. Коромыслов курил. Алистер таращился в окно. На Прокофьеве было старое пальто Андриана Константиновича. — Что у тебя на футболке написано? — Коромыслов повернул зеркало и слегка прищурился. Алистер пошире распахнул пальто: — Тут: «выключи свинью». А тут, — «make love, not war» — «займись любовью, а не войной». — То-то я смотрю ты весь вечер ко мне со всякими предложениями лезешь. Слушай, Алистер, а не судьба было что-нибудь потеплее надеть? — А у меня потеплее ничего нет. Кстати, тебе, конечно, виднее, но Красную Площадь, ты только что проехал. — Я знаю. — Коромыслов сделал затяжку и выбросил окурок в окно. — Заебало меня под курантами сидеть…. Тут недалеко кафе есть. — Я не хочу в кафе. — Ути господи, раскапризничался. Ну ладно, не хочешь, так не хочешь. Давай в машине. Сейчас только припаркуюсь, где нас не особо видно будет. Коромыслов завернул за угол. Впереди, над улицей и рассекающими её проводами, простиралось дымчато-синее небо. Снега не было, и первые звёзды уже светили из-за серых облаков. Два ряда других звёзд, ярче и больше, тянулись по двум сторонам дороги. Их рыжеватый электрический свет отражался в маленьких капельках на лобовом стекле. Андриан Константинович включил дворники. Через три дня он будет либо в Париже, либо в тюрьме. И в том, и в другом случаях он в последний раз проезжает по этой дороге. — Ну что, откроешь шампанское? — Улыбнулся предводитель, припарковав машину у продуктового магазина. — Только не по-гусарски, пожалуйста. — Не волнуйся — саблю дома забыл. В темноте раздался тихий хлопок, зашипела, капающая на пол пена. Прокофьев первым отпил из горла и протянул липкую от шампанского бутылку Коромыслову. — Что ж, за твоё здоровье и за твою свободу. Завтра можешь лететь на все четыре стороны. Алистер хмуро кивнул. Он сидел, сложив руки на груди и прислонив голову к окну. Футболка, джинсы, волосы и лицо Прокофьева слабо поблёскивали. «Звёздная пыль» — догадался Коромыслов. — Так что же, — кивнул он, вновь оборачиваясь к Алистеру, — может, всё-таки скажешь, чего кислый такой или и дальше в молчанку играть будем? И тут, подавшись всем корпусом вперёд, Прокофьев вдруг затараторил: — Послушай, ты, наверное, сейчас пошлёшь меня, но тридцать первого я пойду с тобой. И даже не думай отговаривать меня! Всё решено: я иду с тобой. Андриан Константинович, в принципе, ожидавший подобного поворота, всё-таки поднял брови: — А ты прав. Я пошлю тебя и так далеко, что и представить себе не можешь. На кой ты мне там сдался? — Так. — Что «так»? — Авось, пригожусь. Коромыслов вздохнул. Он отчего-то был уверен, что Алистер поставит его перед фактом вечером тридцать первого, и даже мысленно сдался. — Ну тебя же расстреляют вместе со мной, — в последний раз, без особой надежды, попробовал предводитель, — и на сей раз уже без обратного билета. — Не мне пуль боятся. — Ну да. Коромыслов слегка приоткрыл окно. Холодный ветер, влетающий сквозь узкую щёлку, кольнул его по щекам. Этот ветер тоже искрился звёздной пылью. Оседая на облаках, звёздная пыль цеплялась за мелкие снежинки, чтобы после смешаться с жидкой порошей московских дорог. Наблюдая за ней, Андриан Константинович отхлебнул шампанского. — Ну что ж, — во рту ещё чувствовался кисловатый привкус и, судя по тому, что Коромыслов собирался сказать, шампанское уже успело ударить в голову, — дело твоё. Давай-ка, что ли, выпьем за наш расстрел? Поставь что-нибудь повеселее. — А разве ты жалуешь музыку? — Только под настроение. Что у тебя есть? Прокофьев полез в карман. Треснутый экран старенького перемотанного клейкой лентой телефона загорелся голубоватым светом. Негромко запикали стёртые кнопки. — Немного: Turtles, Beatles, Doors. — Мда, хреноватенько… Но, чёрт с ним, ставь, что есть. В телефоне опять что-то щёлкнуло, а затем приглушённо затрещала искажённая слабенькими динамиками мелодия. Андриан Константинович узнал её, но не смог вспомнить название. — Happy Together — Подсказал Алистер, высовываясь из-за сидений. Впрочем, о название легко можно было догадаться по припеву. — Это шестидесятые? — Шестьдесят седьмой. Поп-рок и лёгкая психоделика. Заиграла следующая песня. Вспомнив, что под пальто у Алистера только просвечивающая футболка, Андриан Константинович поднял окно. — Ты не околел там? Отопления прибавить? — Не надо. Звёздная пыть до сих пор серебрилась в воздухе. Коромыслов никак не мог понять — это с ветром налетело столько или с волос Алистера. — Если нас вдруг не поймают и всё получится, куда ты потом? — Не знаю. Наверное в Тибет, а может и в Алтай, там видно будет. А ты? — Я — в Париж. — Ясно. Алистер поджал губы. Видимо, ему мучительно хотелось что-то спросить. И Коромыслов даже догадывался что. — Я тут подумал, — голос зазвучал неуверенно и трусливо, — если у тебя вдруг ничего не выйдет, хочешь — летим со мной? Ты когда-нибудь видел Алтай? А северное, сияние? Африку? Но прекраснее всего, конечно же, горы Тибета. На них звёздная пыль веками собиралась. Только она не серебряная, а серая. Светится лишь, когда луна выходит. И вот, представь, стоишь ты на самой вершине, под ногами звёздная пыль серебрится, над головой небо — прозрачное, аквамариновое, а впереди весь свет, как на ладони. Поля узорчатые, будто вышитые, горы, снегом припорошенные… И тишина! А Север! Снег — белоснежный, звезды частые-частые, как на картинке! Холодно, правда… Ну как? Полетели со мной? Коромыслов улыбнулся. Грустно и совсем без издёвки: — Если у меня ничего не выйдет — меня расстреляют. И тебя тоже. Ну что, ещё не передумал идти со мной? — Нет. А чего мне терять? — Ну, хотя бы Тибет и Север? Прокофьев равнодушно махнул рукой. Но в этом залихватском жесте сквозила совсем не бравада. Предводитель заметил это. И тут-то до Коромыслова дошло, что всё это время Алистер был куда серьёзнее его самого. Размышляя о предстоящем, Андриан Константинович почти ни разу по-настоящему не задумывался, чем чреваты последствия. Он думал только о камне, когда Прокофьеву, мягко говоря, не было до него никакого дела. Алистер шёл на смерть, полностью отдавая себе отчёт в этом. И понизив голос почти до шёпота, Андриан Константинович наклонился к Прокофьеву: — Алистер, в этой сказке я злой. Слышишь? Не надо мне помогать. Улетай отсюда. — А вот и не улечу, — Алистер мотнул грязными волосами, — даже если ты злой. Я тогда тоже злой. — Ты не злой. Ты — тупой. — Ну, вот именно. Выпьем за это? Прокофьев нагнулся и потянулся ко второй, лежащей под сидением, бутылке. — Только как ты потом поведёшь под мухой? — А это уже не твоё дело. Открывай.